ИЗМЕНЕНИЯ В ЧАСТОТНОСТИ ФОРМ

XXI 1.1. Исходя из сформулированного выше постулата б фонетических изменениях, языковые изменения можно разделить на два основных типа. Фонетические изменения затрагивают толь­ко фонемы и видоизменяют языковые формы, преобразуя только их фонетический облик.

Если стоящие особняком формы не являются продолжением древних форм, лишь преобразованных в результате действия опре­деленных звуковых изменений, значит, они пришли в язык как инновации. Мы увидим, что два вида инноваций приводят к по­явлению отклоняющихся форм, а именно: заимствование форм из других языков (bait из древнеисландского) или из других диалек­тов (vat, vixen — из южноанглийских местных диалектов) и об­разование новых комплексных форм (cow-s построено по модели «существительное единственного числа + суффикс множественно­го числа, что дает существительное множественного числа»). Эти два вида инноваций — заимствование и изменение по аналогии — явятся предметом рассмотрения в последующих главах; сейчас для нас важно только то, что формы, которые нельзя объяснить, исходя из фонетических соответствий, проникли в язык в различ­ные периоды его развития.

XXI 1.2. Если какая-то форма, введенная в язык, получает широкое распространение и становится общеупотребительной (как, например, это было с формой cows, которая одержала верх и стала общепринятой формой множественного числа от cow), то мы должны предположить, что она с момента ее первого появления в языке постепенно завоевывала популярность.

Чаще всего мы наблюдаем соотносительные колебания в частотности двух форм; так, в современном американском варианте английского it’s I и it’s me «это я» или rather «скорее», произноси­мое с [е] и с [а], безусловно, являются конкурирующими формами. Форма мн. ч. kine «коровы» наряду с cows все еще, хотя и очень редко, используется как поэтический архаизм. В произведениях Елизаветинской эпохи мы еще находим написание fat вместо vat, что свидетельствует о живучести др.-англ. [fetl, которое с той поры было окончательно вытеснено формой vat. В тех случаях, когда говорящему известны обе конкурирующие формы, эти фор­мы различаются дополнительными оттенками значения, поскольку говорящий слышит их от разных лиц и при различных обстоятель­ствах.

Колебания в частотности форм можно было бы точно наблю­дать, если бы в нашем распоряжении были записи каждого вы­сказывания, произнесенного в языковом коллективе в течение всего того периода времени, который мы хотим изучить; мы могли

бы тогда завести картотеку для каждой формы (включая и грамма­тические формы типа he ran away «он убежал», he fell down «он упал» в отличие от away he ran «он как убежал», down he fell «он как упал»); всякий раз, когда произносилось какое-либо вы­сказывание, мы могли бы сделать отметку для каждой формы этого^ высказывания на специальной карточке. Таким образом, мы полу­чили бы таблицы или диаграммы, которые демонстрировали бы увеличение и падение частотности каждой формы в течение изу­чаемого периода. Создать такую систему учета, несомненно, не в наших силах, но эта воображаемая система дает нам представле­ние о том, что в действительности происходит во все времена в каждом языковом коллективе. Мы можем наблюдать подобные из­менения невооруженным глазом, когда они осуществляются осо­бенно быстро, как при внезапном появлении и столь же внезап­ном исчезновении популярных сленговых острых словечек.

Оставляя пока в стороне вопрос о происхождении новых форм, который будет интересовать нас в последующих главах, мы долж­ны сейчас рассмотреть факторы, приводящие к росту или снижению частотности языковых форм До последнего времени этой темой никто не занимался, и наши познания в данной области пока еще далеко не удовлетворительны.

XXI 1.3. Мы, естественно, сразу же зададимся вопросом, не могут ли какие-либо лингвистически определимые особенности той или иной формы благоприятствовать или, напротив, мешать ее использованию. Стилисты и риторики говорят нам, что одни язы­ковые формы звучат лучше, чем другие. Единственным критерием фонетического порядка нам представляется следующий: обычно стремятся избегать повторения фонем или определенных их соче­таний; так, неодобрение вызывает, например, словосочетание, по­добное the observation of the systematization of education «наблю­дение за систематизацией образования». Однако в обычной речи благозвучие, по-видимому, не играет никакой роли; избитыми примерами затруднительного произношения являются искусст­венные сочетания типа Peter Piper picked a peck of pickled peppers

«Питер Пайпер схватил изрядную толику маринованного перца» и She sells sea-shelIs «Она продает морские ракушки». С другой сто­роны, различное моделирование повторяющихся фонем, такое, как аллитерация (hearth and home «домашний очаг и уют», cabbages and kings «короли и капуста»), ассонанс (a stitch in time saves nine «один стежок, сделанный вовремя, избавит от девяти»), а также рифма и ритмические повторы (first come, first served «кто первый пришел, того первого и обслужат»), видимо, благоприятст­вует распространению и популярности многих языковых форм.

Употребительности формы обычно способствуют или, напро­тив, препятствуют скорее семантические, чем формальные факто­ры. Естественно, однако, предположить, что форма, которая резко отличается от других форм, сопоставимых с ней по значению, попадет в немилость. Согласно предположению ряда ученых, некоторые языковые формы вышли из употребления потому, что они были короче обычных языковых форм со сходным значением. Жильерон полагал, например, что лат. apis «пчела» исчезло почти во всех диалектах французского языка, так как в современном произношении оно состояло бы только из одной фонемы [el. Тот факт, что во французском языке есть слова такой же модели с грам­матическим и реляционным значением, например et [el «и», не может считаться контраргументом, но существование слова, по­добного еаи [о] «вода» (< aquam) действительно свидетельствует не в пользу данной теории. Очевидно, некоторые глагольные фор­мы на более ранних ступенях развития индоевропейских языков вышли из употребления именно потому, что они были более крат­кими, чем обычные глагольные формы. В языке меномини, как и во французском и английском языках, по-видимому, допустимы слова разного объема. Слово [o:s] «каноэ» здесь короче, чем обыч­ные существительные, a [uahl «он использует это» короче, чем обыч­ные глагольные формы. Эти формы, являющиеся наследием древ­них времен, в родственных языках по большей части заменены более длинными производными существительными: ср. централь­ноалгонкинское *[о:йі ]«лодка каноэ», фокс [anake:weni], кри и оджибва [ci:ma:nl; в кри, правда, имеется также и [o:sil; цен­тральноалгонкинское *[o;wa] «он использует это» заменено ре­дуплицированной формой (ср. фокс [ajo:wa]) или другим словом (ср. кри [a:pacihta:w]). Все это, однако, сомнительно.

Семантический фактор проступает более четко в тех случаях, когда избегают языковых форм, омонимичных табуированным вы­ражениям. Читателю не представит трудности вспомнить те или иные языковые формы, которых он избегает по указанной причине. В Америке knocked up является формой-табу вместо rendered preg­nant «забеременевшая»; по этой причине knocked up не употребляет­ся в значении «усталый, измученный», которое данное выражение имеет в Англии. Франц. connil,connin, англ. coney «кролик» исчезло в обоих языках потому, что напоминало слово, которое было не­употребительным как неприличное. По той же причине rooster и donkey вытесняют cock «петух» и ass «осел» в американском ва­рианте английского языка. В подобных случаях двусмысленности реально почти не возникает, но тем не менее некоторые слушающие реагируют на мощный стимул слова-табу; вызвав насмешку или замешательство, говорящий начинает в дальнейшем избегать употребления ни в чем не повинного омонима. Примечателен тот факт, что само слово-табу оказывается гораздо более живучим, чем его безвредный омоним.

XXII. 4. Указанные примеры наводят на мысль, что омонимия вообще может наносить ущерб частотности той или иной формы. Правда, многие омонимы дифференцируются вследствие разли­чий в грамматической функции, например, в английском языке: leader (существительное «вождь») и lead’er (инфинитивное слово­сочетание «вести ее») или bear (существительное «медведь»), bear (глагол «носить») и bare (прилагательное «неприкрытый, голый»); во французском языке как [saⁿ] произносится sang «кровь», cent «сто», sans «без», sent «чувствует, чует» и s’en в s’en aller «уйти прочь». Но даже при сходных грамматических функциях омонимия, как, например, в случае англ. pear «груша» и pair «пара» или piece «кусок» и peace «мир» или mead «мед (напиток)» и meed «награда», по-видимому, не уменьшает частотности форм.

Тем не менее существуют некоторые данные, свидетельству­ющие о том, что омонимия может повести к затруднениям в обще­нии, результатом чего является иногда выпадение из употребле­ния той или иной формы. Классическим примером этого служит предложенное Жильероном объяснение факта исчезновения в юго-западной Франции (см. рис. 14) лат. gallus «петух». На юге Франции это слово до сих пор используется в его современных формах [gall или [zall. Однако на крайнем юге со значением «петух» употребляется на довольно обширной территории дру­гое латинское слово — pullus, совр. [pull, которое первоначально означало «цыпленок». В юго-западном районе Франции, кроме того, произошло звуковое изменение, вследствие которого лат. [111 в конце слова заменилось [tl; так, лат. bellus «прекрасный, пре­лестный», совр. [bell^[52], выступает здесь как [bet]. Изоглосса этого звукового изменения рассекает область pullus на восточную часть, где произносят [pull, и западную часть, где произносят [put 1. За пределами области употребления pullus мы должны были бы таким образом ожидать форму * [gat 1 «петух», соответствующую обычному южнофранцузскому [gall, но в действительности такой формы нигде нет: на всей территории с [tl, там, где не говорят [put],

Рис. 14. Юго-западная часть французской диалектной области. На юго-запад от жирной линии лат. [11] появляется в конечной позиции как [t]. На неза- штрихованной части территории используются современные формы лат. gallus «петух». На заштрихованной части используются другие слова.

(По Доза.)

петуха называют либо странными именами, очевидно, сленгового происхождения, либо используют местные формы слова «фазан» — ср. [azaⁿ] qt лат. phasianus, либо же, наконец, употребляют слово [begej], которое значит «работник на ферме, подручный» и, как полагают, является рефлексом лат. vicarius «помощник, замести­тель».

Вместе с тем Жильерон указывает, что форма * [gat ] «петух» в данном ареале была бы омонимична слову «кошка»: [gat] — от лат. gattus. Эти омонимы, должно быть, причиняли неприятности в реальной жизни, поэтому форму * [gat] «петух» стали избегать и заменяли ее другими словами.

Теорию Жильерона подкрепляет и тот примечательный факт, что изоглосса, отделяющая [azaⁿ] и [begej] от обычного [gal], точно совпадает с изоглоссой, отделяющей [-t] от [-11; это в выс­шей степени важно, поскольку вообще изоглоссы, даже изоглоссы, отражающие тесно связанные явления, очень редко совпадают на сколько-нибудь значительном расстоянии.

По соседству с этим районом изоглосса, разделяющая [-t] и [-1], частично совпадает с изоглоссой, отделяющей [put] от [gal]. Это также поражает и, по-видимому, может быть объяснено только в том случае, если мы предположим, что в этой части района [-t] раньше употребляли gallus, а когда произошло изменение [-11] в [-t], вызывавшее затруднения * [gat ] заменили [put], заим­ствовав его из соседней области, где использовали pullus.

На остальном своем протяжении изоглосса, проходящая между [-t] и [-1], пересекает область употребления pullus и отделяет за­падное [put] от восточного [pul]; в районе с pullus указанное зву­ковое изменение не вызвало никакой омонимии и вообще не за­тронуло лексикон.

Можно задать вопрос, почему * [gat] «петух», а не [gat] «кошка» пострадало в результате омонимии? Доза указывает, что морфема *[gat] «петух» встречается только в одном этом слове, поскольку производная форма, лат. gallina «курица», подверглась иным изме­нениям, дав [garina], тогда как [gat] «кошка» было поддержано рядом четких производных, таких, как эквиваленты литературного французского chatte «кошка», chaton «котенок», chatiere «коша­чья лазейка».

И хотя лишь немногие примеры столь же убедительны, как приведенный выше, все же возможно, что омонимия действи­тельно играет более чем эпизодическую роль в устаревании форм. Несколько столетий назад в английском языке существовал не только современный глагол let «разрешать» (который продолжает парадигму древнеанглийского ['1 ertanl), но также и омонимичный ему глагол, который значил «мешать» и соответствовал древнеан­глийскому Llettan]. До сих пор сохранились фразы without let or hindrance «без помехи или препятствия» и a let ball — в теннисе. Когда Гамлет у Шекспира произносит I’ll make a ghost of him that lets me, он хочет сказать: «я сделаю привидением (то есть мертвецом) того, кто мне мешает». После того как это слово стало омонимом let «разрешать», оно утратило всякую эффективность. Говорящий, который хотел, чтобы его слушатели остановили кого- либо, скажем, ребенка, которому угрожала опасность, или вора, и кричал: «Let him!», мог обнаружить, что его слушатели расступа­ются и дают ребенку или вору дорогу. Тогда ему пришлось бы до­бавить Stop him! «Остановите его!» или Hold him! «Держите его!» После нескольких таких случаев он стал бы с самого начала ис­пользовать одну из более действенных форм.

XXI 1.5. Часто наряду с правильными или по крайней мере более правильными сочетаниями мы находим нерегулярные ком­плексные формы, например: roofs «крыши», hoofs «копыта», dwarfs «карлики» рядом с rooves, hooves, dwarves, или dreamed «мечтал», learned «учился» рядом с dreamt, learnt, или you ought to «вам следовало бы» рядом с you had better примерно с тем же значением. В некоторых случаях нерегулярные формы встречаются очень редко, например, такие, как kine «коровы», еупе «глаза», shoon «туфли», brethren «братья» по сравнению с cows, eyes, shoes, broth­ers. Другими примерами являются регулярные forehead ['fowr- ,hed] «лоб», gooseberry ['guws-,berij] «крыжовник», seamstress ['sijmstres] «швея» в противоположность нерегулярным ['fared, 'guwzbrij, 'semstresl. История показывает нам, что в подобных слу­чаях нерегулярная форма часто отмирает или выживает только в особых значениях; так, например, sodden «промокший; отупевший от пьянства; непропеченный (о хлебе)», старое причастие от seethe «кипеть, бурлить», выжило только в переносных значениях. Мно­жественное число от goat «коза», book «книга», cow «корова», если бы мы продолжали использовать древнеанглийские формы [ge:t, be:&, ку:], имело бы сейчас вид *[gijt, bijc, к a j 1. Когда история того или иного языка известна нам на протяжении значительного пе­риода времени, мы находим много примеров подобного рода, но действие этого фактора выявить довольно трудно, так как регуляр­ная форма побеждает далеко не всегда. Употребление регулярной формы foots вместо feet «ноги» или bringed вместо brought «принес» наблюдается так редко, что его можно классифицировать как дет­скую «ошибку» или, у взрослых людей, как «оговорку». Разные языки, по-видимому в различной степени, терпимо относятся к нерегулярным формам, но в целом, вероятно, регулярная форма при благоприятных условиях имеет гораздо больше шансов на успех, чем ее нерегулярный соперник. Тем не менее очень распро­страненные формы, такие, как в английском языке парадигма гла­гола to be «быть» и местоимений I «я», we «мы», he «он», she «она», they «они», при всей их сверхдифференцированности, продол­жают существовать, несмотря на огромную нерегулярность.

XXI 1.6. Как уже было отмечено, колебания в частотности зависят в большинстве случаев не от формальных признаков, но от значения, и потому не поддаются чисто лингвистическому анализу. Изменения, которые постоянно происходят в реальной жизни какого-либо коллектива, неизбежно оказывают влияние на относительную частотность языковых форм. Появление желез­ных дорог, трамваев, автомобилей уменьшило частотность многих терминов, связанных с лошадьми, повозками, упряжью, и увеличи­ло частотность слов, относящихся к технике. Даже в самых от­даленных и консервативных языковых коллективах происходят постоянные изменения в предметах, о которых говорят; даже если все остальное остается стабильным, имеются по крайней мере из­менения, вносимые рождениями и смертью.

Новый предмет или обычай, входя в моду, способствует воз­растанию частотности соответствующей языковой формы, старой или новой; многочисленные примеры можно привести из совре­менной жизни, из терминологии автомобильного спорта, лётного дела, радио. Если та или иная жизненная ситуация перестает су­ществовать, формы, которые использовались в этой ситуации, неизбежно становятся менее распространенными, а могут и совсем исчезнуть. Такая судьба постигла, например, в английском языке термины, связанные с соколиной охотой. И хотя до сих пор мы ощущаем красоту слов Отелло, мы не понимаем их смысла:

If I do prove her haggard,

Though that her jesses were my* dear heart-strings,

I’d whistle her off, and let her down the wind,

To prey at fortune.

«Если это правда И будут доказательства, что ты Дичаешь, мой неприрученный сокол,

Прощай, лети, я путы разорву,

Хотя они из нитей сердца сшиты». (Перев. Б. Пастернака)

Слово haggard обозначало дикого неприрученного взрослого сокола, jesses—кожаные ремешки, прикрепляемые к ногам со7 кола; их не снимали, когда сокола спускали с привязи; если со­кол летел так, что ветер дул ему в спину, он редко возвращался.

В первые столетия нашей эры у некоторых германских племен существовал класс людей, занимавших промежуточное положе­ние между свободными и крепостными и называемых [1 a:t 1, юж.- нем. [la:tsl. Английская форма этого слова — [le:tl —встречается в памятниках, а именно в древнейшем английском кодексе зако­нов, лишь один раз, и даже здесь это слово объясняется, притом неправильно, с помощью слова [0e:ow] «раб, крепостной», написан­ного над строкой. В новой социальной организации переселившихся в Великобританию племен, говоривших на английском языке, такого класса людей не было, и это слово вышло из употребления вместе с соответствующим институтом.

XXI 1.7. Тенденцию исчезать имеют и слова, находящиеся под запретом (табу) в силу того, что они являются ритуальными или предвещающими несчастье. В индоевропейских языках для на­звания луны, например, используются самые разнообразные слова; примечательно, что русский язык заимствовал лат. ['1и:па] как [lu'nal, хотя обычно им заимствовались из латыни только уче­ные слова. Ритуальным или охотничьим табу, возможно, объяс­няется исчезновение в германских и балто-славянских языках индоевропейского названия медведя, сохранившегося в скр. ['fksahl, греч. ['arktosl, лат. ursus. В славянских языках оно было заменено образованием типа русск. [med'vet], первоначально про­зрачным по структуре сложным словом со значением «едящий мед». Сходное с этим явление произошло, по-видимому, в мено­мини, где старое название медведя, сохранившееся в языках фокс ([mahkwa]) и кри ([maskwa]), было заменено [awerhseh] — умень­шительным образованием, которое, очевидно, первоначально зна­чило «маленький как-вы-можете-назвать-его». В языке кри ['та: ci:w] «он идет охотиться» первоначально значило просто «он ухо­дит» — предполагалось, что существует опасность быть подслу­шанным дичью или ее представителями —духами. Название ле­вой стороны, по-видимому, подверглось замене в различных язы­ках; в индоевропейских языках используются многие слова, среди которых древнегреческое [ew-'o:-numos], букв, «доброго имени» является, по всей видимости, эвфемистическим. Можно часто на­блюдать, как люди избегают неприятных слов, таких, как «уми­рать», «смерть» (в протогерманский период слова типа англ. die, death вытеснили индоевропейское слово, представленное латин­ским топ «умирать»), или названий тяжелых болезней. В ан­глийском языке слово undertaker «гробовщик» было сначала не­определенным и уклончивым, но сейчас гробовщики уже стараются заменить его словом mortician. В подобных случаях, когда не­приятное заключено в самой реальной ситуации, языковые формы становятся нежелательными, как только они приобретают слишком конкретную связь с неприятным содержанием.

Запрещение слов неприличных, очевидно, не приводит к уста­реванию; слова-табу исключаются из многих или из большинства социальных ситуаций, но их отнюдь не избегают в других. Слова- заместители (субституты) могут со временем тоже начать ассоци­ироваться с соответствующим значением и стать в свою очередь табу. Так, английское слово whore «шлюха», родственное латин­скому carus «дорогой», было, по всей вероятности, некогда вежли­вым заместителем какого-то слова, сейчас для нас утраченного. Однако в целом слова этого типа, по-видимому, не слишком под­вержены устареванию.

Реальная ситуация благоприятствует словам, вызывающим приятную реакцию. В торговле для продавца оказывается выгод­ным дать привлекательные названия своим товарам. Вероятно, именно поэтому более общие названия видов иногда заменяют на­званиями молодых животных; так, англичане говорят, например, chicken «цыпленок» вместо hen «курица». Франц. poule [pul] «ку­рица» и диалектное [pul] «петух» являются продолжением латин­ского слова со значением «цыпленок». Слово home «дом, домаш­ний очаг» вместо house пользовалось успехом у спекулянтов зе­мельными участками. В Германии поезд, который называется «скорый», приобрел значение «поезд, идущий с малой скоростью»:

Schnellzug [^,snel-_/tsu:k], букв, «скорый поезд»; настоящий же скорый называется Blitzzug ['blits-,tsu:k], букв, «молния-поезд» — точно так же, как в Соединенных Штатах first class «первый класс» на железной дороге означает обычный плацкартный пас­сажирский вагон.

Часто выгодно обращаться к собеседнику, используя прият­ные, лестные слова. Обычай употреблять местоимение множествен­ного числа «вы» вместо местоимения единственного числа «ты» распространился по Европе еще в средние века. В Англии you (старая падежная форма дательного-винительногоотуе«вы») оттес­нило thou «ты» в разряд архаизмов; в нидерландском языке jij [ jej 1 полностью вытеснило устаревшее thou, но само стало интимной формой после вторжения первоначально еще более почтительного и [у:], передававшего Uwe Edelheid ['y:we 'e:delhejtl «Ваше бла­городие». Почтительные слова такого рода часто вытесняют обыч­ные субституты второго лица (§ XV.7). Сходным образом, мы почтительно говорим и о том, что имеет то или иное отношение к слушающему. По-итальянски «моя жена» будет mia moglie [mia 'moAel, но «ваша жена» —lasua signora [la suasi'jiora] «ваша синьо­ра, супруга». Во французском и немецком перед названиями род­ственников собеседника обычно употребляются слова «г-н, г-жа», например: madame votre mere [madam votr тє.т], букв, «госпожа ваша мать»; в немецком языке, упоминая о муже собеседницы или жене собеседника, часто используют архаические слова с оттен­ком уважения: meine Frau [majne 'frawl «моя жена», но Ihre Frau Gemahlin ['i:re fraw ge'ma:lin] «ваша госпожа супруга» или mein Mann [mein 'man] «мой муж», но Ihr Herr Gemahl [i:r her ge'ma:l] «ваш господин супруг». В центральных алгонкинских языках прямые названия «моя жена» и «твоя жена» являются табу (в сказках их произносят только великаны-людоеды), а вместо них говорят чаще «старуха», «та, с которой я живу» или даже «моя кухарка».

В целом почтительные обозначения лиц распространились за счет простых слов; так, gentleman «господин» и lady «дама» — более изысканные слова, чем man «мужчина» и woman «женщина».

XXI 1.8. Общая сила воздействия того или иного слова, вос­принимаемого как ярко экспрессивное или остроумное, является мощным фактором в изменении частотности, но, к сожалению, этот процесс совершенно ускользает от контроля лингвиста. Именно это приводит, например, к внезапному распространению сленговых выражений или к столь же внезапному их вытеснению. В 1896 г. или примерно около этого времени большое распространение в сленге получило переносное употребление слова rubber «покрывать резиной» в значении «глазеть, любопытствовать»; через десять лет оно устарело и только rubberneckwagon «автобус для туристов» имеет сейчас сколько-нибудь значительную частотность. Далее, примерно около 1905 г. вошло в моду и столь же внезапно исчезло междометие skidoo «проваливай» и в том же значении междомет­ное употребление twenty-three. Возникновение подобных форм объясняется, очевидно, их эффективностью, то есть их способностью вызывать ту или иную реакцию у собеседника. Первоначально это бывает связано с их новизной и удачным, хотя и резким переносом значения; позднее слушатель правильно и быстро реагирует на них потому, что он слышал их в благоприятной обстановке и от привлекательных для него людей. Однако при частом повто­рении все эти благоприятные факторы исчезают; новизна утрачива­ется, а яркая метафора стирается, когда переносное значение ста­новится более привычным, чем значение центральное; особенности ситуаций и говорящих, ассоциируемые с данной формой, пере­стают играть какую бы то ни было роль, и сленговая форма отми­рает. Однако в некоторых случаях оказывается, что более старые формы тем временем уже вышли из употребления и стали архаич­ными или узко специализированными; и сленговые формы, теряя свою остроту, остаются в употреблении как нормальные формы. Так, лат. caput «голова» продолжает существовать в итальянском и французском языках в более узком переносном значении, но в своем основном, центральном значении оно было вытеснено реф­лексами латинского testa «черепок, горшок» —ср. ит. testa ['tes­ta], франц. tete [te:t]. Точно так же в немецком языке Haupt [hawpt], родственное английскому head «голова», продолжает существовать лишь в переносном употреблении и как поэтический архаизм, но заменяется в значении «голова» словом Kopf, род­ственным англ. сир «чашка». Иногда ярко эмоциональное или остроумное слово, ослабленное в результате частого употребле­ния, может пострадать от нашествия новых соперников; ср. бес­численные сленговые названия для «головы», «мужчины», «девушки», «убить» или такой-ряд, как awfully, terribly, frightfully (glad to see you) «страшно, ужасно (рад вас видеть)».

Указанный фактор легко распознать в крайних случаях его проявления, но, несомненно, он фигурирует и во многих других случаях, которые ускользают от нашего внимания, особенно когда изменения в частотности форм становятся заметными только спустя долгое время.

XXI 1.9. Наиболее мощная из всех сйл, влияющих на измене­ние частотности форм, действует совершенно за пределами дося­гаемости лингвиста: говорящий оказывает предпочтение тем фор­мам, которые он слышит от определенных говорящих, воздейст­вующих, по соображениям престижа, на его языковые навыки. Именно это определяет в бесконечном количестве случаев, скажет ли говорящий it’s me или it’s I «это я», rather «скорее» с Is] или с [a], either «либо» и neither «ни» с [ij] или с [ajl, roofs или rooves «крыши», you ought to или you’d better «вам следует» и т. д., про­изводя выбор из бесчисленного перечня вариантов и почти синони­мических форм. Диалектография и история литературных языков показывает нам, что группы и лица, обладающие меньшим прести­жем, постоянно подражают то в одном явлении, то в другом языку более влиятельных социальных группировок. Наиболее интерес­ные стороны этого процесса выравнивания мы рассмотрим несколь­ко позже в связи с проблемой языковых заимствований. Можно предположить, что многие особенности лексикона и грамматики и некоторые явления фонетики имеют социальную коннотацию, различную для различных групп и даже для отдельных говоря­щих. На нашей воображаемой карте интенсивности коммуникации (см. § III. 4) мы должны были бы дифференцировать стрелки, ве­дущие от каждого говорящего к его слушателям, при помощи разных градаций, символизирующих престиж данного говоря­щего по отношению к каждому слушающему. Если бы в нашем распоряжении была диаграмма, на которой стрелки несли бы такую нагрузку, мы могли бы, без сомнения, в значительной степени предсказать частотность языковых форм в будущем. Разумеется, больше всего говорящий подвергается воздействию авторитета взрослых именно в детстве, но на протяжении всей своей жизни он продолжает видоизменять свою речь соответственно речи тех лю­дей, на которых он стремится походить или которым он хочет нравиться.