2.2. Последствия Поместного Собора 1923 г.: изменения форм взаимодействия обновленческой власти с московскими приходами.

26 июня 1923 г. Патриарх Тихон был освобожден из тюрьмы и вступил в борьбу с захватчиками церковной власти. Освобождение патриарха находилось в одном ряду с другими мерами, осуществлявшимися в это время советской властью в качестве временного ослабления антирелигиозной работы.

В рамках такого поворота религиозной политики в СССР стали возможными публичные выступления патриарха после его освобождения. В это время патриарх обратился к Верховному суду РСФСР с известным заявлением, в котором он сообщал, что раскаивается в «проступках против государственного строя» и просил освободить его из-под стражи.[239] Освобождение патриарха, конечно, могло последовать только после его согласия подписать такое письмо. Однако, и отказ государства от «чрезмерных» мер по отношению к Церкви сделал возможным его возвращение к управлению Церковью.

Поведение верующих во время подготовки и проведения Поместного Собора в полной мере продемонстрировало их готовность противостоять власти обновленцев. Поэтому со стороны государственной власти после Поместного Собора требовалась разработка дальнейших путей работы над искоренением религиозности.

Патриарх действовал в сотрудничестве со своим ближайшим помощником, епископом Иларионом,[240] получившим разрешение вернуться из архангельской ссылки[241] в Москву одновременно с освобождением патриарха. Приходские священнослужители всех рангов от настоятеля храма до диакона, прихожане в это время писали письма патриарху Тихону и епископу Илариону с просьбами принять их под патриаршую власть. Многие из этих писем адресованы именно епископу Илариону. Публичное покаяние признавшего власть Антонина (Грановского) духовенства, присутствовавшего при переосвящении храма Сретенского монастыря, произошло после произнесенной им проповеди. После этого он был назначен настоятелем Сретенского монастыря и возведен в сан архиепископа.

Возвращались под власть патриарха и епископы. Московский очевидец событий лета 1923 г. писал: «по освобождении Патриарха соблазнившиеся во время его заключения Епископы, сознав свою ошибку, приходили к нему... Они каялись перед Патриархом и просили принять их опять в лоно Патриаршей Церкви. Ответ им был у него один: “Я по долгу моему христианскому тебя прощаю, но этого не достаточно. Вина твоя велика и перед народом, которому ты был соблазном. А потому ты должен покаяться и перед ним. И если простит тебя и народ, я приму тебя с радостью и любовью”.

Эти всенародные покаяния происходили в разных храмах Москвы во время патриаршего служения».[242]

В регионах, как и в Москве руководящие обновленческие центры вынуждены были перенять методы действий ВЦУ в вопросах подчинения приходов после освобождения патриарха.[243] Даже там, где обновленчество развивалось в течение 1922 г.

Обновленцы на фоне всенародных покаяний с освобождением Первосвятителя спешили разъяснить, что патриаршая власть по-прежнему является незаконной, а они остаются единственной легитимной церковной организацией. В печати предпринимается попытка обвинить патриарха в новом «раздирании Хитона Христова»,[245] как выразились авторы одной из статей в сентябрьском выпуске «Вестника Св. Синода» 1923 г.

В одном из документов МЕУ содержится похожий на статью в сентябрьском номере «Вестника Св. Синода» текст циркуляра, адресованного благочинным г. Москвы: «Разыгравшиеся печальные церковные события, повлекшие к разрыву церковного единства, причиной коих было церковное выступление бывш. патриарха Тихона, причиняющие непоправимый вред Церкви Православной и тяжело отзывающейся на духовенстве, подлежат серьезному вниманию и разрешению. К глубочайшему сожалению духовенство снова вовлекается массой «верующих»…в контрреволюцию… пользуясь именем бывшего патриарха пытаются создать организацию противленчества против власти рабочих и крестьян, используя для сего влияние церкви и духовенства…».[246]

В этом тексте московским благочинным предлагается прибыть на Троицкое подворье: «Епархиальный Совет, созданный обновленческим Церковным движением… предлагает Вам в интересах православной Церкви и лично самого духовенства, прибыть на Троицкое подворье совместно с Настоятелями храмов 3 августа в 2 часа дня с.г. для информации и получения соответствующих указаний».[247] Адресация такого текста руководящему составу московского духовенства после освобождения патриарха свидетельствует о том, что обновленцы продолжали рассматривать благочинных и настоятелей храмов как лиц, вынужденных благодаря своему иерархическому положению взять на себя реализацию подчинения обновленцам московских приходов.

В статьях, документах московские вожди обновленчества ориентировали полемику на обоснование своих преимуществ перед патриаршей Церковью.

Ситуация в Москве красноречиво описана самими обновленцами, разместившими на страницах печати статью под названием «размышления после религиозного диспута» (прошедшего в большом зале консерватории). В обновленческом журнале появилась информация только об одном из происходивших в Москве диспутов. Все московские диспуты и выступления организовывались 6 отделением Секретного отдела ГПУ с санкции Антирелигиозной комиссии. Д. Сафонов предполагает, что «право выступать на диспутах с обновленцами было дано Патриархом только архиепископу Илариону или его представителям».[249] Со стороны обновленцев на таких диспутах выступал А.И. Введенский. Таким образом, видимо, ГПУ создавало эффект равноправия диспутирующих: Иларион был возведен патриархом в сан архиепископа, а женатый А.И. Введенский прошел обновленческую хиротонию в сан «архиепископа Крутицкого».

Однако, со стороны патриарха также публично была заявлена позиция относительно статуса обновленцев, что придавало публичным диспутам с ними направленность борьбы с обновленчеством как явлением со стороны патриаршей Церкви.

С.В. Троицкий замечает, что государственная антирелигиозная пресса взяла на себя задачу публикации заявления патриарха, содержащего оценку морального облика обновленцев: «Безбожник приводит послание Патриарха Тихона от 28 июня 1923 г., где между прочим читаем: «Обновленцы стремятся прежде всего к выгодам, чинам, наградам. Они создают себе должности и титулы, называют себя небывалыми именами митрополита всея России (еп. Антонин), архипресвитера всея России (Красотин), из викарных посвящают в архиепископы»».[250] Очевидно, факт публикации этого патриаршего текста связан с тем, что редакционная коллегия сочла его соответствующим линии советской прессы в отношении обновленчества.

П.А. Красиков, возглавлявший Ликвидационный отдел Наркомата юстиции, и, одновременно, редактировавший журнал «Революция и Церковь», в своих «тезисах» назвал церковный раскол «склокой», к которой «необходимо объективно отнестись». «Объективное» отношение в его понимании подразумевает собой осознание того, что «ни одна из групп имеет никаких оснований заявлять о своем моральном превосходстве над остальными, все они одинаково вели себя при самодержавии и все они в равной мере как тогда, так и теперь интересовались доходами и вопросом об их сохранении и увеличении»[252].

«Тезисы» П.А. Красикова определяли в целом как позицию редактируемого им журнала, так и возглавляемого им Ликвидационного отдела Наркомата юстиции. В соответствии с задачами ведомства «тезисы» - индикатор и правовой позиции государства по отношению к церковной «склоке»: юридическое регламентирование положения Церкви в СССР должно было претворять принципы одинаковой удаленности светской власти от любых религиозных течений. Таким образом, статью П.А. Красикова можно рассматривать как официальное отношение к борьбе за «доходы» и, соответственно, приходы между обновленчеством и патриаршей иерархией в условиях равноправной конкуренции между этими религиозными течениями, ставшей возможной после освобождения патриарха Тихона из-под ареста летом 1923 г.

Публикация текста патриарха на страницах государственной атеистической периодики должна была служить демонстрации церковной «склоки». Критика «тихоновщины» осуществлялась в обновленческом журнале.

Обновленцы в попытке, если можно это так назвать, «восстановить репутацию», подчеркивали в своей характеристике одного из прошедших диспутов, что все действия следующих за патриархом ждет «грозный и неумолимый суд», и звучало предупреждение, которое можно оценить и как угрозу: «зрите же: “како опасно ходите”»: «Почувствовавшая будто бы праздник на своей контрреволюционной улице, тихоновщина обнаглела, распоясалась, и где только можно показывает свои волчьи клыки Таким был и первый из намеченных диспутов Труба, Сухаревка, Охотнорядье, Толкучий и Хитров, сверху до низу набили громадный зал.

Несмотря на то, что в «сотрясании кулаками» обвиняется «тихоновщина», «злопыхательство» со стороны обновленцев впечатляет гораздо более: Манилов, Ноздрев, Собакевич – фамилии «из старого уклада», потерявшие влияние в современности. И праздник на улице, заметим, контрреволюционной, и «выползание из нор» - явления временные. Здесь наблюдается намеренное создание контекста противоречия «тихоновщины» интересам советской государственной политики, что в полной мере соответствует высказыванию «зрите, како опасно ходите».

В подтверждение данных слов в том же номере журнала опубликовано «разъяснение Гражданской власти о поминовении в церквах б. Патриарха Тихона», где сказано, что «проявленное признание его отдельными гражданами и группами в качестве своего духовного руководителя, а равно публичное поминовение его за богослужениями могут дать законный повод к возбуждению уголовного преследования против виновных за пособничество в контрреволюционных действиях».[254] Данные слова, принадлежащие петроградскому губернскому прокурору, изначально были приведены в новгородской газете «Звезда», в «Вестнике» же они были напечатаны в качестве выписки из уже вышедшего в свет текста. Очевидно, что содержание «разъяснения» оказалось настолько важным для обновленцев, что они решили перевести его из регионального масштаба во всероссийский, очевидно, для того, чтобы в каждой епархии прихожане были предупреждены о том, какие последствия могут ожидать за решение перейти в «тихоновщину».

Таким образом, обновленцы продолжали пользоваться не столько церковной практикой построения взаимоотношений, сколько гражданско-юридическими «инструментами». В таких вопросах игнорировалось, насколько их действия заслуживают одобрения среди прихожан и духовенства.

События на страницах журнала преподносились так, словно обновленцы только успели привести церковную жизнь в Москве и епархиях в спокойное русло, как она «подверглась новому испытанию» - освобождению из-под ареста патриарха, чье «открытое вмешательство в политику принесло море слез, страданий и горя всей русской земле».[255] ВЦУ было переименовано в Священный Синод, и, соответственно был «восстановлен беспартийный совершенно объективный орган Священного Синода под названием «Вестник Священного Синода Российской Православной Церкви», в Москве открылась православная академия, по местам – школы, «организован Учебный Комитет, издательский комитет, хозяйственный комитет». Все эти события укладывались в единый путь организационного восстановления Церкви, что афишировалось как бесспорно позитивное явление, которое подводило фундамент под право объявить, что во главе церковного правления стоит Священный Синод (ведь патриарх согласно решениям обновленческого Собора не являлся более не только патриархом, но и монахом).

Обновленцы, таким образом, предпринимали попытку стать похожими хотя бы в терминологии на патриаршую церковь в понимании неприятия их кардинальных резких реформ мирянами. С.В. Троицкий комментирует эти изменения, принятые на Съезде «Живой Церкви» в августе 1923 г.: «Не задумываясь над вопросом, насколько он компетентен перерешать постановления самого Собора 1923 г., съезд произвел радикальную реформу в направлении перекрашивания под Православную Церковь».[256]

Все эти меры принимались в попытке сохранить влияние на мирян. Но явность протеста против незаконности их власти и способов ее достижения была уже очевидна, и с этого момента положение обновленцев только усугублялось. После 1923 г. в протоколах МЕУ возрастает количество записей о неподчинении священнослужителей их власти и переходе их в подчинение Патриарха.

Этот факт констатировали современники. В частности, проф. С.В. Троицкий утверждает: «Даже из московских «сорока-сороков» патриарху остались верны всего 4 – 5 церквей. Но скоро положение круто изменилось не в пользу «Живой церкви».[257] Конкретные цифры, приведенные С.В. Троицким, конечно, неточны, но его высказывание имеет ценность как комментарий произошедшей кардинальной перемены.

В протоколах заседаний МЕУ лета 1923 г. содержатся сведения о сопротивлении приходов решениям МЕУ. Приход храма Богоявления в Елохове принимает решение устранить из причта протоиерея Н.Г. Попова, члена группы «Живая Церковь» и члена МЕУ, еще до освобождения патриарха: «Ввиду того, что в отношении Приходского Совета храма Богоявления в Елохове от 19/07 не указаны причины по коим отстраняется о. протоиерей Н.Г. Попов от участия в богослужениях… на основании «Приходского Устава» и Церковной канонической практики… считать устранение о. Попова из прихода канонически неправильным».[258]

Очевидно, что прихожане считают себя вправе самим распорядиться, может данный священник служить в их храме или нет. Однако, устранение одного единственного священника из причта ничего не могло решить: причт храма формально подчинялся обновленцам.[259] Поэтому, по всей очевидности, МЕУ ограничилось указанием на «неканоничность» самовольного увольнения священника.

Подобным образом оказывал сопротивление решениям МЕУ и приходской совет храма Даниловского кладбища. Здесь члены приходского совета отказывались принять на открытую по инициативе МЕУ четвертую вакансию священника Краснопольского.

Зафиксированные в протоколах МЕУ решения по отношению к приходам, противостоящим распоряжениям обновленческой власти до освобождения патриарха, были менее кардинальны, нежели после. Формулировки принимают более жесткий характер с июля 1923 г. Так, по донесению благочинного о. Багрецова о роспуске приходского совета Знаменского в Переяславской слободе храма МЕУ постановило «свящ. Богоявленского и Страхова запретить [в] священнослужении».[260] Сообщение благочинного 3-го отделения Замоскворецкого сорока прот. Померанцева о действиях священника Баянова церкви Ризоположения привели к решению МЕУ «затребовать от священника Баянова документы на основании коих он занимает приход и совершает священослужение».[261] Снова донесение благочинного к сведению МЕУ о событиях в приходе служит заключению о необходимости избавления от «тихоновского» священника. Таким образом, по-прежнему московские приходы приводились к подчинению через посредничество благочинных. Причем, и благочинные становились объектом давления со стороны обновленческой власти: и по отношению к ним демонстрировался авторитарный стиль поведения МЕУ. Так, благочинный 1-го отделения Замоскворецкого сорока протоиерей П. Богословский в июле 1923 г. отказывался исполнять обязанности благочинного «ввиду недостаточно тактичного отношения ВЦС к благочинным».[262]

Было издано письменное обращение к «отпадавшим» в «тихоновщину» приходам: «Предоставить 2-х недельный срок священноцерковнослужителям г. Москвы, так или иначе проявившим свое уклонение в сторону б. патр. Тихона, возобновить каноническое общение с церковной властью… с предоставлением Московскому епархиальному Совету краткого письменного изложения обстоятельств и мотивов, побудивших их вступить на этот неправильный путь.

С означенным постановлением… ознакомить московское духовенство через объединение диаконов и псаломщиков г. Москвы и епархии».[263]

Поставленные перед необходимостью выполнить это постановление московские приходы были осведомлены о последствиях выбора. Чтобы не дать возможности принять с точки зрения МЕУ неправильное решение, и отводился двухнедельный срок на размышления. А обязательство письменно отчитаться об их результатах должно было зафиксировать принятую тем или иным приходом позицию.

Последующая публикация в обновленческом журнале «разъяснения Гражданской власти о поминовении в церквах б. Патриарха Тихона» окончательно разъясняла контекст предложений приходам со стороны МЕУ оценить реальность возможности безнаказанно перейти под власть патриарха.

Тем не менее, даже особо ценные в глазах обновленцев приходы проявляли веру в вероятность избавления от их власти, предпринимая попытки к сопротивлению. В июле 1924 г. МЕУ заключает в отношении храма Христа Спасителя о необходимости «оздоровления» «путем ввода в его состав новых членов, признающих Св. Синод».[264]

После освобождения патриарха обновленцы использовали юридические инструменты для захвата храмов. В некоторых приходах удавалось удерживать власть, но вопросы подчинения храмов после выхода из-под ареста патриарха юридически решались достаточно сложно. Органы государственной власти, осуществлявшие регистрацию приходов, начинали формировать политику сталкивания «тихоновцев» и обновленцев в борьбе за храмы. Приходские общины разделились на «тихоновские» и обновленческие. Подтверждением этому служат многочисленные дела, отложившиеся в 1920-е гг. в результате переписки ВЦИК с местными органами советской власти. В эти делах, хранящихся в фонде 1235 ГАРФ (ВЦИК) множество документов, показывающих, как центральные и местные власти «разделяли и властвовали», используя раскол между обновленцами и «тихоновцами».

27 апреля 1923 г. была опубликована регламентирующая порядок регистрации религиозных общин инструкция НКЮ и НКВД. Регистрация приходских советов в соответствии с данной инструкцией происходила после Поместного Собора и освобождения патриарха, то есть совпадала по времени с массовым отказом приходов подчиняться власти ВЦУ и МЕУ. Авторы региональных исследований напрямую связывают принятие данной инструкции с началом новой политики государственной власти в отношении приходов. Характерно, в частности, высказывание Н.А. Кривовой в отношении Уфимской епархии: «27 апреля 1923 г. НКВД и НКЮ РСФСР выпустили инструкцию о порядке регистрации религиозных обществ, которая в мае-июне 1923 г. была доведена до сведения всех приходов БАССР. Результатом ее исполнения стала ожесточенная борьба за храмы».[265] И в Москве данная инструкция от 27 апреля 1923 г. использовалась для разжигания между «тихоновскими» и обновленческими приходскими советами борьбы за здания храмов.

Открытая поддержка обновленцев в борьбе за приходы значила бы для государственной власти проявление предпочтений среди существующих «религиозных течений», чему препятствовала атеистическая идеология. Поэтому состав направляемых приходскими общинами в Административный отдел Моссовета документов исключал юридическое оформление принадлежности прихода определенному религиозному течению. В Административный отдел Моссовета предоставлялись следующие документы: копии договора, протокол Собрания учредителей общества, Устав Общества, список учредителей, список служителей религиозного культа, список членов церковно-приходского совета, опись имущества, опись изъятых ценностей. Состав документов, оформлявшихся московскими приходами, как обновленческими, так и «тихоновскими», одинаков. В церковный отдел Моссовета в этот период времени поступали типовые заявления с просьбами о перерегистрации[266]. Например, община, остававшаяся в подчинении обновленцев до закрытия и сноса храма, писала в 1923 г.: «Наша группа православных христиан фактически существует (ст. 4 инстр. НКЮ и НКВД от 27 апр. 1923 г.), пользуется по договору храмом Трех Святителей, у Красных ворот в Москве, в районе 44 отделения Рабоче-Крестьянской Милиции и желая этот договор сохранить на будущее время, церковный совет просит Отдел Управления зарегистрировать группу и оставить в силе наш договор»[267]. Подобные заявления писали и другие московские общины.

Для осуществлявших регистрацию приходов органов государственной власти было издано дополнительное разъяснение о том, как действовать в ситуации раздробленности Церкви на различные группы. Сам факт издания новой инструкции, поясняющей местным органам власти смысл назначения документа от 27 апреля 1923 г., свидетельствует о том, что и издание инструкции в апреле 1923 г. имело одну и ту же цель издания, что и «разъяснение» к ней от июня того же года. Инструкция НКВД от 19 июня 1923 г. по вопросам, связанным с проведением декрета об отделении церкви от государства, рекомендовала в принятии решений о заключении или расторжении договоров с группами верующих о пользовании храмом и храмовым имуществом руководствоваться Декретом об отделении Церкви от государства и регулярно издаваемыми разъяснительными к нему инструкциями НКЮ и НКВД вне зависимости от того, к какому религиозному течению принадлежит данная группа (живая, древне-апостольская, трудовая и т. д.). Таким образом, последовавшие вслед за публикацией регламентирующих порядок регистрации приходов документов действия местных властей, включая и Административный отдел Моссовета, не являются случайностью: такой сценарий развития событий и предполагали авторы этих законопроектов. Думается, что издание инструкций от 27 апреля 1923 г., непосредственно перед Поместным Собором 1923 г. и от 19 июня, сразу после его проведения, свидетельствует о том, что власть планировала заранее пути формирования своей политики по отношению к приходским советам после проведения Поместного Собора. Новый этап развития религии в стране должен был основываться на принципе сталкивания интересов противоборствующих групп верующих.

Таким образом, в отношениях приходских советов с органами государственной власти, прежде всего, применялось законодательство о порядке пользования государственным имуществом. Государственная власть юридически дистанцировалась от регулирования принадлежности религиозных групп тем или иным религиозным течениям.

Однако, именно юридические инструменты приходилось использовать обновленцам при регистрации окончательно отказавшихся от их власти приходов. И те же инструменты применялись «тихоновскими» общинами, отстаивавшими свои приходы. Чтобы подчинить храм, обновленцы были поставлены перед необходимостью зарегистрировать вновь сформированный обновленческий приход в органах государственной регистрации.[268] Для того, чтобы его сформировать, нужно было организовать обновленческую общину из прихожан.

В процессе регистрации приходов общины верующих неизбежно ставились перед необходимостью ответа на вопрос о том, какому религиозному течению они принадлежат. Например, на «собрании группы верующих бывшего Даниловского монастыря в г. Москве по Даниловскому Камер-Коллежскому валу» от 20 июня 1923 г. член группы Н.И. Козин потребовал разъяснить присутствующим, «какой церковной организации намерена придерживаться данная группа верующих, принимая во внимание раскол, внесенный в православие образованием так называемой «Живой Церкви», «Содаца» и других новаторских течений в православии».[269] На собрании прихожан и духовенства здесь было принято единогласное решение о том, что община храма «никакого абсолютно отношения не имеет к новым течениям в церковной жизни».[270]

То, каким образом реформаторы добивались подчинения храмов, освещается и в переписке с Наркоматом юстиции общин верующих, верных патриарху, жалующихся на незаконное отчуждение храмов. В мае 1924 г. была зарегистрирована обновленческая община при Софийском храме Миусского кладбища. Верующие общины патриаршего подчинения обратились в НКЮ с ходатайством о скорейшем разрешении вопроса о возвращении им отобранного у них незаконно Софийского храма.

Прихожане Софийского храма подробно объясняют с юридической точки зрения незаконность основания расторжения договора с ними: «Из имеющейся в деле подписки явствует, что расторжение договора с группою верующих и отобрание у нее храма были произведены вопреки Декрету ВЦИК от 19/ 4 – 23г № 02814 и & 4 Инструкции НКЮ и НКВД от 19/ 4 – 23г. № 72 ст. 699, требующими по сему предмету особого постановления Президиума Моссовета с указанием мотивов и оснований расторжения договора. Из имеющегося в 5 отделе подписанного ревизором Отдела Управления Моссовета Кулешовым акта расторжения договора с группою верующих явствует, что договор был расторгнут им на основании отношения Адмотдела Моссовета от 17/ 8 – 23 г…».[271]

Видимо, отсутствие соответствующего постановления Моссовета в данном случае объясняется затруднительностью указания «мотивов и оснований» расторжения договора с общиной храма св. Софии при Миусском кладбище: эта община была готова отстаивать свой храм. Обновленцы нашли в среде мирян сторонников своей власти, что позволило им оформить собственную религиозную общину, наделявшуюся правом пользования зданием храма в богослужебных целях. Заметим, что, несмотря на незаконность не только каноническую, но и юридическую действий обновленцев, они не становятся менее результативными. В частности, храм при Миусском кладбище оставался в ведении обновленцев еще несколько лет.

С потерей значительного количества приходов после освобождения патриарха обновленцы были вынуждены ориентировать свои усилия на сохранение в обновленчестве наиболее значимых для них приходов. О полноправной власти над всей Московской епархией не могло быть и речи уже к окончанию лета 1923 г.

В 1924 г. обновленческие приходы располагались в самых различных сороках Москвы. Это приходы при московских кладбищах, храме Христа Спасителя, Трехсвятительской церкви у Красных ворот, храмах св. Петра и Павла на Новой Басманной ул., св. Николая в Дербеневском, Успения Божией Матери на Малой Дмитровке, Гребневской Божией Матери у Лубянской площади, а также московские часовни. В протоколах МЕУ 1924 г. зафиксированы управленческие решения в отношении приходов еще нескольких храмов, власть над которыми обновленцы потеряли в том же году (к ним относятся церкви Иконы Божией Матери Всех Скорбящих Радости на Серпуховской ул., Троицы Живоначальной в Кожевниках, св. Николая в Столпах, Нечаянной Радости в Марьиной Роще).

Были храмы, которым реформаторы придавали особое значение. К ним относились храм Христа Спасителя, храмы, в которых находились чудотворные иконы, пользовавшиеся популярностью часовни и кладбищенские храмы. Ценность для обновленцев каждого из этих приходов определялась количеством его прихожан и их спросом на исправление треб, и, как следствие, доходностью. В храмах, где были чудотворные иконы, обновленцы надеялись получать высокий свечной доход, при кладбищенских храмах – доход от треб погребального характера. Часовни, находившиеся в управлении обновленцев, занимали особое место среди приходов г. Москвы, так как пользовались большей популярностью среди прихожан, их заведующими назначались исключительно члены группы «Живая Церковь».

Через организацию важнейших событий в жизни движения в самом центре столицы в самых именитых храмах обновленцы пытались подчеркнуть свою важность. Открытие первого Всероссийского съезда белого духовенства в августе 1922 г. состоялось именно в кафедральном храме Христа Спасителя, а закрытие его было проведено в Успенском соборе Кремля. Первые богослужения в мае 1922 г. обновленцев в Москве также происходили в известных храмах: св. Тихона Амафунтского у Арбатских ворот, в Гребневском храме у Лубянской площади. Соответственно, стремление обновленцев сохранять в подчинении приходы наиболее известных храмов объясняется и желанием обеспечить своему движению определенный статус.

Стоит отметить, что обновленцы никогда не приводили названия храмов полностью, используя просторечные сокращения. Авторы протоколов МЕУ ограничивались выражениями, иногда не просто короткими, но безграмотными «Дорогомиловская на кладбище»,[272] «храм Николы Толмачевского».[273] Такого рода «огрехи» в написании текстов свидетельствуют о том, что в процессе их создания придается значимость только функции этих документов. Стиль словообразования дублирует и стиль управления: этика действий обновленцев остается за рамками внимания, важен результат.

Единый стиль проявлялся как в словесных формах изъявления управленческих решений, так и в способах их реализации. Публикация «разъяснений гражданской власти» на страницах обновленческого журнала, применение административных методов в подчинении московских приходов, в том числе попытка использования иерархической лестницы в этих целях,[274] запрещение в священнослужении непокорного духовенства, переформирование состава приходских советов, - все эти меры игнорировали мнение об их правомерности в глазах общественности. Таким образом, внимание обновленцев уделялось только практической действенности, результативности конкретных решений. Видимо, поэтому управленческая тактика до освобождения патриарха и после оставалась схожей: начав революцию в Церкви, обновленцы не обладали возможностью ее завершить и с изменением масштаба движения. С лета 1923 г. они уже и в среде прихожан не могли восприниматься как единственная церковная власть. Сужение масштаба движения с потерей большей части московских приходов изменяло и статус обновленчества в православной среде. С этого времени они могли восприниматься только как раскольники.

Вне зависимости от того, как относились к обновленцам прихожане, политика МЕУ продолжала демонстративно убеждать, что именно обновленцы представляют законную церковную власть. Использование обманных и насильственных методов подчинения приходов и игнорирование интересов прихожан оставались постоянной чертой обновленчества в последующие годы существования.

В процессе организации управления московскими приходами после Поместного Собора 1923 г. обновленцы своими действиями полностью содействовали реализации идеи о противоборстве «тихоновщины» и обновленчества в борьбе за здания храмов. Все формы взаимоотношений патриаршей Церкви и обновленческой власти в Москве, включая диалоги на диспутах, равноправное использование юридических инструментов для отстаивания в своем подчинении храмов, взаимные обвинения в разрыве церковного единства служили усугублению их противостояния. Обе стороны при этом заявляли себя единственными носителями законной церковной власти. Таким образом, способы противодействия их друг против друга были организованы так, чтобы поставить их в равное положение, создав конкуренцию. Вынесение их споров на суд общественности посредством диспутов делало их «ссору» инструментом антирелигиозной агитации не только среди верующих, но среди светского общества Москвы. Режиссура выставления напоказ свободы конкуренции ставила своей задачей продемонстрировать несоответствие коммунистическому идеалу советского человека представителей и «тихоновцев» и обновленцев. Использование законов для отстаивания прав на здания храмов каждой из сторон в условиях равноудаленности советской власти от интересов каждой из них также включало их в контекст жизни города: позиция государства по отношению к их взаимоотношениям напоминала высмеивание со стороны и светских «нэпманов».

Обновленцы уравнивались с «тихоновцами» после освобождения патриарха из-под ареста и одинаковостью стремления «сесть на пароход советской государственности». Однако, используемые обновленцами методы подчинения приходов, включая период подготовки и проведения обновленческого Поместного Собора, привели к формированию среди прихожан принципиальной позиции по отношению к обновленцам и стремления обрести законную каноническую власть. Патриарх рассматривался как носитель этой власти, а обновленцы – нет. Из-за этого обновленцы, а не тихоновцы теряли приходы. И переломить эту ситуацию «прогрессивное» духовенство уже не могло. Обновленцы были вынуждены продолжать в Москве дальнейшую «конкуренцию» с «тихоновщиной» в условиях схожести отношения к ним и верующих, и атеистов. Начало такой конкуренции после 1923 г. должно было влиять на формирование новых пространственных характеристик развития движения в Москве, способов взаимодействия с приходами и изменение методов управления ими.