ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯЗЫКА

II. 1. Труднее всего в языкознании сделать первый шаг. Много раз ученые, казалось бы, подходили к изучению языка, на самом деле так его и не начиная. Наука о языке возникла на базе более или менее практических занятий, таких, как применение письма, изучение литературы и особенно древних памятников и установ­ление норм изысканной речи; можно, однако, потратить на эти занятия любое количество времени, так и не приступив по существу к подлинно научному изучению языка.

Письмо — это не язык, но всего лишь способ фиксации языка с помощью видимых знаков. В некоторых странах, например, таких, как Китай, Египет и Месопотамия, письменность возникла много тысяч лет тому назад, но для большинства языков, на ко­торых говорят сегодня, она была создана относительно недавно или до сих пор не создана вообще. Более того, до возникновения книгопечатания грамотными были лишь очень немногие люди. На всех языках на протяжении почти всей их истории говорили люди, не умевшие ни читать, ни писать, но языки таких народов ничуть не менее устойчивы, регулярны и богаты, чем языки народов, об­ладающих письменностью. Язык остается тем же самым незави­симо от того, какая система письма используется для его передачи, подобно тому как человек остается самим собой, как бы его ни фото­графировали. Так, у японцев существует три системы письма, а сейчас создается четвертая. Когда турки в 1928 г. перешли на латинский алфавит, заменивший арабский, они продолжали го­ворить на том же языке, что и раньше. Для того чтобы изучить письменность, мы должны знать кое-что о языке, но обратного сказать нельзя. Разумеется, мы черпаем сведения о языке прошлых эпох в основном из письменных источников, и по этой причине мы должны, правда в другой связи, изучать историю письма; это обстоятельство, однако, в действительности осложняет дело.

речи на основе письменных знаков. Часто при этом мы оши­баемся, и мы всегда должны предпочитать слову написан­ному слово звучащее.

Художественные произведения, будь они в устной или (как это теперь принято) в письменной форме, состоят из прекрасных или в каком-либо ином аспекте примечательных выска ываний. Изучающий литературу, рассматривая высказывания определен­ных лиц (например, Шекспира), исследует их содержание и свое­образие формы. Интересы филолога еще шире, ибо он занимается выяснением культурной значимости и истоков изучаемых им текстов. С другой стороны, языковеда в равной мере интересует язык всех людей, а индивидуальные черты, которыми язык ве­ликого писателя отличается от обычной речи его времени и его страны, интересуют языковеда не больше, чем индивидуальные особенности речи любого другого человека, и гораздо меньше, чем особенности речи, общие для всех говорящих.

Понятие изысканной, или «правильной», речи — это побоч­ный продукт определенных социальных условий. Лингвист обя­зан изучать эти факты так же, как он изучает другие языковые явления. То обстоятельство, что говорящие называют одну ре­чевую форму «хорошей», или «правильной», а другую — «пло­хой», или «неправильной», — это лишь какая-то доля имеющихся у лингвиста сведений о данной форме. Само собой разумеется, лингвист не может игнорировать какую-либо часть материала, как не может фальсифицировать свои записи: он наблюдает все языковые формы непредвзято. Одной из его задач является выяс­нение того, при каких обстоятельствах говорящие характеризуют ту или иную языковую форму так, а не иначе и — применительно к каждой отдельной форме — почему они характеризуют ее именно так: почему, например, многие считают, что сказать по-английски ain’t плохо, a am not хорошо. Мы коснулись только одной проблемы языкознания, и поскольку она не является центральной, к ее раз­решению можно приступить лишь после того, как станут извест­ными многие другие факты.

Изучающий письмо, литературу, или филологию, или пра­вильную речь, если он достаточно последователен и целеустрем­лен, сможет понять (после ряда тщетных попыток), что ему бы следовало изучить сначала язык и лишь затем вернуться к постав­ленным вопросам. Мы можем избавить себя от этого окольного пути, сразу обратившись к наблюдению за нормальной речью. Начнем с рассмотрения акта речи в самых простых условиях.

П.2. Предположим, что Джек и Джилл идут вдоль изгороди. Джилл голодна. Она видит яблоко на дереве. Она издает звук, в образовании которого участвуют гортань, язык и губы. Джек перепрыгивает через изгородь, влезает на дерево, срывает яблоко, приносит его Джилл и кладет его ей в руку. Джилл ест яблоко. Такую последовательность событий можно изучать с разных сто­рон, но мы, изучающие язык, будем, естественно, различать здесь самый акт речи и другие явления, которые мы назовем практи­ческими событиями. С указанной точки зрения все происшедшее распадается во времени на три части:

A. Практические события, предшествовавшие акту речи.

B. Речь.

C. Практические события, последовавшие за актом речи.

Обратимся сначала к практическим событиям А и С. События

А касаются главным образом говорящего — Джилл. Она была голодна, то есть некоторые из ее мускулов сокращались, и выде­лялись определенные соки, особенно в ее желудке. Возможно, она также испытывала и жажду: ее язык и горло были сухими. Световые волны, отраженные от красного яблока, попали ей в глаза. Рядом с собой она увидела Джека, и теперь в действие вступают ее прежние отношения с Джеком. Предположим, что они представляли собой какие-то обычные отношения — такие, как отношения между братом и сестрой или мужем и женой. Все эти события, которые предшествуют речи Джилл и касаются ее, мы называем стимулом говорящего.

Рассмотрим теперь С — практические события, которые про­изошли после того, как Джилл заговорила. Они касаются главным образом слушающего, Джека, и заключаются в том, что он срывает яблоко и дает его Джилл. Практические события, которые следуют за речью и касаются слушающего, мы называем реакцией слуша­ющего. События, следующие за речью, касаются также весьма существенным образом и Джилл: она берет яблоко и съедает его.

С самого начала очевидно, что вся наша история зависит от каких-то более отдаленных обстоятельств, связанных с А и С. Не всякие Джек и Джилл вели бы себя подобным образом. Если бы Джилл была застенчива или была бы плохого мнения о Джеке, она могла бы испытывать голод, видеть яблоко и тем не менее ни­чего не сказать. Если бы Джек плохо к ней относился, он мог бы не принести ей яблока, даже если бы она его об этом попросила. Речевой акт (и, как мы увидим дальше, его воплощение в слове), а также весь ход практических событий до и после речи зависят от всей истории жизни говорящего и слушающего. В данном слу­чае мы исходим из того, что все эти предопределяющие факторы были таковы, что привели именно к той истории, которую мы из­ложили. Сделав такое предположение, мы хотим теперь выяснить, какую же роль играло во всей этой истории речевое высказыва­ние В.

Если бы Джилл была одна, она могла бы быть так же голодна, так же хотела бы пить и, возможно, видела бы то же яблоко. Если бы у нее хватило ловкости и силы, чтобы перелезть через изгородь и забраться на дерево, она могла бы достать яблоко и съесть его; в противном случае она осталась бы голодной. Положение Джилл в одиночестве почти аналогично положению бессловесного живот­ного. Если животное испытывает голод и видит или чует пищу, оно тянется по направлению к ней. От силы и ловкости животного зависит, удастся ли ему получить пищу. Чувство голода, а также вид и запах пищи являются стимулом (который мы обозначим S), а движение к пище - реакцией {ее мы обозначим R). Джилл в одиночестве и бессловесное животное действуют только в одном направлении, а именно:

S----------------------------------------------------------- ►R.

Если их попытка увенчается успехом, они получат пищу, если нет, если они недостаточно сильны или ловки для того, чтобы достать пищу с помощью действия R, они останутся голодными.

Конечно, для благополучия Джилл очень важно, чтобы она получила яблоко. И хотя в большинстве случаев это не вопрос жизни и смерти, иногда дело обстоит именно так. В конечном счете, однако, именно та Джилл или то животное, которые получают пищу, имеют гораздо больше шансов на то, чтобы выжить и оста­вить потомство. Вот почему любое средство, способствующее по­лучению яблока, представляет для Джилл огромную ценность. В рассказанном нами случае говорящая Джилл прибегает как раз к такому средству. В самом начале у Джилл, вероятно, те же шансы получить яблоко, что и у Джилл без Джека или у бессловесного животного. Однако у говорящей Джилл вдобавок к этому есть еще один шанс, которого нет у других. Вместо того чтобы перелезть через изгородь и взобраться на дерево, она делает несколько слабых движений горлом и ртом и производит легкий шум. И сразу же за нее начинает действовать Джек. Он совершает то, что было бы не под силу Джилл, и в конце концов она получает яблоко. Язык позволяет одному человеку осуществить реакцию (/?), когда другой человек имеет стимул (S).

В идеальном случае в группе людей, говорящих друг с другом, в распоряжении каждого человека — сила и ловкость всех членов этой группы. Чем разнообразнее индивидуальные способности этих людей, тем шире диапазон возможностей, контролируемых каждым из них. Только одному из них нужно уметь хорошо ка­рабкаться по деревьям, и он сможет достать фрукты для всех остальных; только одному нужно быть хорошим рыболовом, и он сможет снабжать всех остальных рыбой и т. д. Разделение труда, а вместе с тем и все функционирование человеческого общества воз­можны именно благодаря языку.

П.З. Остается еще рассмотреть В — момент речи в нашем примере. Это, разумеется, та часть событий, которая для нас как исследователей языка представляет главный интерес.

(В 1) Говорящий, Джилл, привел в действие свои голосовые связки (два небольших мускула в области адамова яблока), ниж­нюю челюсть, язык и т. д. таким образом, что воздуху была при­дана форма звуковых волн. Эти движения говорящего являются реакцией на стимул S. Вместо практической (или действенной) реакции R, а именно вместо того, чтобы реально начать доставать яблоко, Джилл приводит в движение органы речи, то есть произ­водит речевую (или замещающую) реакцию, которую мы обозначим строчным г. Таким образом, у Джилл как у лица говорящего есть не один, а два способа реагировать на стимул:

S-------------------------------------- >R (практическая реакция)

S К (речевая замещающая реакция).

В нашем примере она выбрала второй способ.

(В 2) Звуковые волны во рту Джилл приводят в сходное волновое движение окружающий воздух.

(В 3) Эти звуковые волны достигают барабанных перепонок Джека и заставляют их вибрировать, воздействуя на его нервы: Джек слышит речь. Это служит стимулом для Джека, и мы видим, как он бежит, достает яблоко й дает его Джилл, и все происходит точно так, как если бы сам он был голоден и видел яблоко, то есть имел бы тот же стимул, что и Джилл. Наблюдатель с другой пла­неты, который не знал бы о существовании такого явления, как человеческая речь, должен был бы заключить, что где-то в теле Джека есть какой-то орган чувств, который сообщил ему: «Джилл голодна и видит вон там яблоко». Короче говоря, Джек как лицо говорящее реагирует на два вида стимулов: практические стимулы типаЭ (такие, как голод и вид пищи) и речевые (или замещающие) стимулы (определенные вибрации его барабанных перепонок), которые мы обозначим строчным s. Когда Джек совершает нечто (скажем, достает яблоко), его действия могут быть вызваны не только каким-либо практическим стимулом, как это бывает у жи­вотных (например, голодом или видом яблока), но, столь же часто, речевым стимулом. Его действия (R) могут быть подсказаны по­буждениями двоякого рода:

(практический стимул) S---------------------------------- >-R,

(речевой замещающий стимул) s-------------------------------------- >R.

Очевидно, связь между движением голосовых связок Джилл (В 1) и восприятием Джека (В 3) очень мало подвержена каким бы то ни было изменениям, поскольку она сопряжена только с про­хождением звуковых волн через воздух (В 2). Если мы представим эту связь в виде пунктирной линии, мы можем изобразить два типа человеческой реакции на стимул в виде двух следующих схем:

неречевая реакция: S--------------- > R,

реакция, опосредованная

речью: S---------- >r .................... s..................... > R.

Различие между двумя этими типами совершенно очевидно. Неречевая реакция возникает только у того лица, которое испы­тывает стимул; человек, который получает стимул, является един­ственным, кто может ответить на него реакцией. Ответная реакция в свою очередь ограничена только теми действиями, которые мо­жет совершить лицо, получившее стимул. В отличие от этого реак­ция, опосредованная речью, может иметь место и у того лица, которое практического стимула не испытало. Лицо, которое полу­чает стимул, может побудить другое лицо к той или иной реакции, а это другое лицо может сделать то, что для самого говорящего было бы невозможным. Стрелки на наших схемах показывают по­следовательность событий в теле человека, последовательность, которая, как мы полагаем, вызывается какой-то особенностью нашей нервной системы. Следовательно, неречевая реакция может иметь место только в теле того человека, который получил стимул. С другой стороны, при реакции, опосредованной речью, имеется связующее звено — звуковые волны,— оно изображается пунктир­ной линией. Реакция, опосредованная речью, может иметь место в теле любого человека, слышащего речь; следовательно, в этом случае возможности реакции возрастают бесконечно, поскольку разные слушающие могут быть способны на самые разнообразные действия. Через пропасть, существующую между телами гово­рящего и слушающего и разделяющую две нервные системы, — перебрасывается мост в виде звуковых волн.

Как в случае речевой, так и в случае неречевой реакции основ­ные моменты с биологической точки зрения одинаковы, а именно S (голод и вид пищи) и R (движения, благодаря которым удается или не удается достать пищу). Они составляют практический аспект

происходящего. Речевой акт s ............................. г.. — это только способ

с помощью которого S и R могут возникнуть у различных индиви­дуумов. Для нормального человека интерес представляет только S и R; и хотя он использует речь и преуспевает благодаря ей, он не обращает на нее внимания. Произнеся слово «яблоко» или услышав его, человек не утолит голода. Слово, как и вообще лю­бая речь,— это лишь способ призвать на помощь других людей. Исследователей языка интересует прежде всего именно речевой

акт (s....................... г), хотя и не представляющий ценности сам по

себе, но являющийся средством к достижению великих целей. Мы различаем язык как предмет нашего изучения и реальные или практические события — стимулы и реакции. Когда нечто, кажу­щееся совершенно незначительным, оказывается тесно связанным с более важными вещами, мы говорим, что это нечто имеет в конце концов какое-то «значение», а именно: оно «обозначает» эти более важные вещи. Поэтому мы и говорим, что речевое высказывание, тривиальное и несущественное само по себе, важно, так как оно имеет значение: значение складывается из тех немаловажных яв­лений, с которыми связано речевое высказывание (В), то есть из практических событий (А и С).

II.4. До известного предела некоторые животные тоже реаги­руют на стимулы, получаемые от других животных. Так, например, поразительная слаженность действий у муравьев или пчел объяс­няется, по-видимому, какой-то формой взаимодействия. Исполь­зование звуков в качестве такого средства достаточно распростра­нено: например, сверчки призывают других сверчков своеобразным скрипом, вызываемым трением ноги сверчка о его тело. Неко­торые животные, подобно человеку, используют звуки голоса. Птицы производят звуковые волны посредством нижней гортани (syrinx), пары язычковообразных органов у верхушки легких. Более высокоразвитые млекопитающие имеют гортань (larynx) — хрящевидное образование (у человека — адамово яблоко) в верх­ней части дыхательного горла. Внутри гортани справа и слева вдоль стенок расположены два выступающих мускула. Когда эти мускулы, голосовые связки, туго натягиваются, струя выходящего воздуха заставляет их регулярно вибрировать, что и порождает звук. Такой звук мы называем голосом.

Человеческая речь отличается от сигналоподобных действий животных, даже тех, которые используют голос, огромным разно­образием звуков. Собаки, например, производят звуки двух или трех типов — они, скажем, лают, рычат или воют: одна собака может заставить другую действовать только с помощью этих не­скольких сигналов. Попугаи способны произвести множество типов звуков, но совершенно очевидно, что они не реагируют по- разному на разные звуки. Человек произносит множество различ­ных звуков и использует это разнообразие: под влиянием стиму­лов определенного рода он производит определенные голосовые движения, и его товарищи, слыша те же самые звуки, соответствую­щим образом на них реагируют. Коротко говоря, в человеческой речи разные звуки имеют разное значение. Изучать это соответст­вие определенных звуков определенным значениям и значит изу­чать язык.

Это соответствие и позволяет людям воздействовать друг на друга с большой эффективностью. Когда мы сообщаем кому-ни­будь, например, адрес дома, которого он никогда не видел, мы совершаем нечто, недоступное ни одному животному. Дело не толь­ко в том, что в распоряжении человека оказываются способности многих других людей, но и в том, что сотрудничество людей отли­чается большой точностью. Объем и слаженность подобных совмест­ных действий и являются мерилом успеха нашей социальной орга­низации. Термин общество или социальный организм — это отнюдь не метафора. Социальный коллектив людей — это на самом деле единица более высокого порядка, чем отдельная особь, подобно тому как и многоклеточное животное — единица более высокой организации по сравнению с одноклеточным. Отдельные клетки в многоклеточном организме взаимодействуют при помощи такого устройства, как нервная система, индивидуумы в человеческом обществе взаимодействуют с помощью звуковых волн.

Различные сферы, в которых нам оказывает помощь язык, так хорошо известны, что мы упомянем только некоторые из них. Мы можем передать сообщение. Когда какие-нибудь фермеры или представители торгового мира говорят: «Нам нужен мост через эту реку», — то это же высказывание может быть повторено на собрании горожан, в законодательном органе штата, в бюро до­рог, в конструкторском бюро и в конторе подрядчика, много раз переходя как бы по эстафете от одного говорящего к другому, и так до тех пор, пока наконец в ответ на стимул, исходящий от фермеров, отряд рабочих не совершит ряд практических (реальных) действий, построив мост. С этой особенностью речи— возможно­стью передавать ее — тесно связан и ее абстракты їй характер. Акты речи, служащие посредником между практическим стимулом и практической реакцией, не дают непосредственного практиче­ского результата. Вот почему им можно придать самые разные формы с одним лишь условием, что при переходе к конечной прак­тической реакции они будут истолкованы правильно. Инженер, который проектирует мост, не должен сам оперировать конкрет­ными реальными балками и перекладинами — он имеет дело с языковыми формами (такими, как цифры при расчетах). Если он допустит какую-нибудь ошибку, то не причинит никакого мате­риального ущерба: ему следует только заменить неверно выбран­ную языковую форму (например, неверную цифру) правильной пе­ред тем, как он начнет строительство. В этом состоит важность говорения с самим собой, или мышления. В детстве мы разговари­ваем сами с собой вслух, но, одергиваемые старшими, скоро при­выкаем подавлять в себе звукопроизводящие движения и заменяем их движениями чуть заметными и беззвучными: мы «думаем сло­вами», про себя. Полезность такого мышления может быть проил­люстрирована на примере процесса счета. Наша способность счи­тать, не прибегая к помощи речи, чрезвычайно ограниченна, и в этом может убедиться любой, бросив взгляд, например, на ряд книг на полке. Сказать, что количество предметов в двух наборах одинаково,—значит сказать следующее: если мы возьмем один пред­мет из первого набора, поместим его рядом с предметом из второго и будем продолжать эту процедуру, переставляя каждый раз лишь по одному предмету, мы не получим в остатке ни одного непарного предмета. Но ведь это можно сделать не всегда. Предметы могут быть слишком тяжелыми, чтобы их передвигать, или они могут находиться в разных уголках земного шара, или они могут суще­ствовать в разное время (как, например, стадо овец до и после бури). Здесь и вступает в действие язык. Числительные один, два, три, четыре — это просто серия слов, которые мы научились произносить в определенном порядке для замены описанного выше процесса. Используя эти слова, мы можем «сосчитать» любое количество предметов, поставив последние во взаимно-однозначное соответствие (так это называют математики) с числительными, то есть, говоря «один» вместо первого предмета, «два» вместо второго, «три» вместо следующего и т. д. до тех пор, пока все предметы дан­ного набора не будут исчерпаны. При этом надо, конечно, следить, чтобы каждый предмет назывался лишь один раз. Предположим, что, когда мы сказали «девятнадцать», все предметы оказались сосчитанными. Впоследствии, в любое время и в любом месте, мы можем решить, равно ли количество предметов в каком-то ином наборе количеству предметов в данном наборе или нет, при помощи простого повторения процесса счета с новым набором. Матема­тика — это идеальное использование языка — состоит лишь в уточнении указанного процесса. Использование чисел — самый простой и самый ясный случай целесообразности говорения с самим собой, но существуют и многие другие. Мы думаем, прежде чем что-либо совершить.

II.5. Конкретные звуки речи, которые произносят люди под влиянием конкретных стимулов, у разных групп людей не одина­ковы. Люди говорят на многих языках. Группа людей, которая использует одну и ту же систему речевых сигналов, представляет собой языковой коллектив. Очевидно, язык потому и выполняет свое назначение, что разные люди используют его одинаково. Каждый член той или иной социальной группы должен при соответствующих обстоятельствах произносить определенные звуки речи и, слыша

как эти звуки произносит кто-то другой, надлежащим образом на них реагировать. Он должен понятно говорить и должен понимать, что говорят другие. Это положение сохраняет силу даже для наи­менее цивилизованных народов; везде, где есть человек, он го­ворит.

Каждый ребенок, рожденный в определенном коллективе, приобретает соответствующие навыки речи и реакции на речь в первые же годы своей жизни. Это, без сомнения, величайший ин­теллектуальный подвиг, который когда-либо приходится совер­шать человеку. Мы не знаем точно, как дети учатся говорить, но, очевидно, этот процесс заключается примерно в следующем:

1) Под влиянием разнообразных стимулов ребенок производит и повторяет какие-то звуки. Эта способность является, по-види­мому, наследственной. Предположим, ребенок произносит какой- то звук, который мы изобразим как da, хотя, разумеется, фактиче­ски движения его органов речи и получающиеся звуки отличаются от тех звуков, которые обычно используются в речи англичан. Звуковые вибрации доходят до барабанных перепонок ребенка в тот момент, когда он продолжает повторять эти движения. Так рождается навык: когда ребенок слышит сходный звук, он склонен производить ртом те же движения, повторяя тот же звук da. Такое лепетание учит его воспроизводить те звуки, которые он слышит.

2) Какой-либо человек, скажем, мать ребенка, произносит в его присутствии звук, напоминающий один из слогов его лепета. Например, она говорит doll «кукла». Когда эти звуки достигнут слуха ребенка, в действие вступает его первый навык, и он лепе­чет слог da, наиболее близкий слову doll. Мы говорим, что ребе­нок начинает «подражать». Взрослые, вероятно, наблюдали этот процесс повсеместно, так как, пожалуй, в каждом языке сущест­вуют, по-видимому, определенные «детские» слова, напоминающие лепет ребенка, слова, подобные «мама», «дада»; они обязаны своей популярностью, несомненно, тому, что детям легко их по­вторять.

3) Мать, разумеется, употребляет те или иные слова, когда нали­цо соответствующий стимул. Она говорит doll «кукла», когда она действительно показывает или дает ребенку куклу. Ребенок видит куклу, берет ее и одновременно слышит и говорит слово doll (то есть da), и это повторяется до тех пор, пока ребенок не выработает нового навыка: достаточно ему увидеть куклу или потрогать ее, чтобы он сказал da. Теперь он уже овладел словом. Взрослым оно может показаться не похожим ни на одно из известных им слов, но в этом виновато только несовершенное произношение ребенка. Вряд ли дети вообще изобретают слова.

4) Привычка говорить da при виде куклы ведет к появлению и других навыков. Предположим, например, что изо дня в день ребенку дают его куклу (и он говорит da, da, da) сразу же после купания. У пего складывается привычка говорить da, da после купания; это означает, что, если однажды мать забудет дать ему куклу, он тем не менее закричит da, da после ванны «Он просит свою куклу», —скажет мать, и она права, потому что, несомненно, в языке взрослых «просить о чем-либо» или «хотеть чего-либо» является лишь более сложным типом одной и той же ситуации. Ребенок подошел к абстрактной шисмещенной (displaced) речи: он называет предмет, даже когда этот предмет отсутствует.

5) Речь ребенка совершенствуется по мере достижения опреде­ленных результатов. Если он говорит достаточно внятно, старшие понимают его, то есть дают ему его куклу. Когда это происходит, вид и осязание куклы действуют как дополнительный стимул, и ребенок упражняется, повторяя удачный вариант слова. С другой стороны, если он произносит свое da, da неправильно, то есть если оно резко отличается от обычной формы взрослых — doll, то его родители не получают стимула и не дают ребенку куклы. Вместо того чтобы получить дополнительный стимул в виде реальной куклы, с которой можно играть, ребенок подвергается теперь другим отвлекающим стимулам, или, быть может, попав в непри­вычную для него ситуацию, когда, скажем, после ванны он не по­лучит куклы, он начинает капризничать, что также перебивает его недавние впечатления. Иными словами, вероятнее всего его более совершенные попытки говорить закрепятся путем повторе­ния, а неудачные — постепенно сотрутся. Этот процесс никогда не прекращается. Так, если на более поздних стадиях обучения ребенок скажет Daddy bringed it [что примерно аналогично рус­скому «Папа принесел это».— Прим. перев.J, то в ответ он услы­шит обескураживающее: «Нет, ты должен сказать правильно: Daddy brought it „Отец принес это“»; но если он скажет: «Папа принес это»,— он скорее всего услышит в ответ то же самое: «Да, папа принес это» — и получит желаемое.

В то же время и в ходе того же процесса ребенок учится также играть и роль слушающего. Когда он возится с куклой, он слышит свое da, da и слово doll, произносимое матерью. Спустя какое-то время достаточно ему услышать эти звуки, чтобы он начал играть с куклой. Мать говорит ему: «Помаши рукой папе»,— и тогда, когда ребенок делает это сам, по своей инициативе, и тогда, когда она подымает руку ребенка и машет ею. Так у ребенка формируются навыки действовать определенным образом, когда он слышит речь.

Два указанных аспекта речевых навыков все более и более сливаются воедино, поскольку обе эти фазы всегда имеют место одновременно. В каждом случае, когда ребенок овладевает связью

S------------------- к (например, учится при виде куклы говорить doll),

он овладевает также и связью s------------------- >*R (например, услыхав слово doll, тянется за куклой или берет ее). После того как ребенок постиг целый ряд подобных двусторонних явлений, у него выраба­тывается навык, в силу которого один тип связи обязательно влечет за собой возникновение другого: как только ребенок выучивает новое слово, он приобретает способность реагировать на него, слыша это слово от других, и, наоборот, как только он осознает, как надо реагировать на какое-либо слово, он обычно уже в состоянии произносить его в надлежащем случае.

Из этих двух процессов второй представляется более трудным, и часто можно встретить взрослых, понимающих многие речевые формы, которые они никогда не употребляют в своей собственной речи или пользуются ими очень редко.

II.6. События, представленные ранее на нашей схеме пунктир­ной линией, достаточно хорошо известны и понятны. Поток вы­ходящего воздуха встречает на своем пути препятствие в виде голосовых связок говорящего, его языка, губ и т. д., в результате чего образуются звуковые волны. Эти волны распространяются по воздуху и достигают барабанных перепонок слушающего, заставляя их вибрировать в унисон. Однако явления, которые мы изобразили стрелками, весьма неясны. Нам непонятен меха­низм, заставляющий людей в определенных ситуациях говорить определенные вещи, или механизм, заставляющий их надлежащим образом реагировать, когда те или иные звуки речи достигают их слуха. По-видимому, эти механизмы представляют собой какую- то часть нашей общей способности реагировать на стимулы, будь то звуки речи или что-либо иное. Эти механизмы изучаются в физиологии и особенно в психологии. Изучать их в конкретном применении к языку — значит изучать психологию речи, или лингвистическую психологию. В силу разделения научного труда

лингвист имеет дело только с речевым сигналом (г.................................. s);

он недостаточно компетентен, чтобы заниматься проблемами фи­зиологии или психологии. Данные лингвиста, изучающего рече­вые сигналы, будут представлять тем большую ценность для пси­холога, чем менее они искажены теми или иными предвзятыми мнениями из области психологии. Как мы видели, многие из линг­вистов прошлого не считались с этим; они обесценивали и портили свои работы, пытаясь все осмыслить с позиции той или иной пси­хологической теории. Мы тем скорее избежим этой ошибки, чем внимательнее изучим некоторые из наиболее очевидных аспектов психологии языка.

Механизм, который управляет речью, должен быть очень сложным и тонким. Даже если нам многое известно о говорящем и непосредственных стимулах, воздействующих на него, мы обычно не в состоянии предсказать, будет ли ои вообще говорить и что именно скажет. Мы изложили нашу историю о Джеке и Джилл как нечто нам известное постфактум. Если бы мы при этом при­сутствовали, мы бы не могли заранее предвидеть, произнесет ли Джилл что-нибудь, увидев яблоко, и какие именно слова она про­изнесет в том случае, если заговорит. Даже предположив, что она попросит яблоко, мы не смогли бы предсказать, начнет ли она свою просьбу словами «я голодна», или скажет «пожалуйста», или «я хочу это яблоко», или «достань мне то яблоко», или «мне так захотелось яблока» и т. д.; возможности здесь почти безгра­ничны. Это бесконечное множество возможностей привело к возникновению двух теорий человеческого поведения, включая речь.

Теория менталистову более старая и до сих пор имеющая большое число приверженцев как среди неспециалистов, так и среди людей науки, исходит из того, что вариативность челове­ческого поведения объясняется вмешательством какого-то нефи­зического фактора — духа или воли или рассудка (греческое psyche «душа», откуда термин психология) у наличествующего у каждого человека. Дух же, согласно менталистской точке зрения, коренным образом отличается от материальных объектов и, сле­довательно, подчиняется другим, чем они, видам причинной связи или вообще ей неподвластен. Заговорит ли Джилл и какие слова она произнесет, зависит, следовательно, от некоего акта ее рас­судка или воли, и, поскольку ее рассудок или воля не подчи­няются причинно-следственным связям материального мира, мы не можем предугадать ее действия заранее.

Материалистическая (или, точнее, механистическая) теория исходит из того, что вариативность человеческого поведения, вклю­чая речь, объясняется только тем, что человеческое тело — это очень сложная система. Поступки людей, согласно материалисти­ческой точке зрения, являются частью причинно-следственных отношений, ничем не отличающихся от тех, которые мы обнаружи­ваем, скажем, при изучении физики или химии. Однако тело че­ловека представляет собой настолько сложную структуру, что даже такое сравнительно простое изменение, как, например, попадание на сетчатку глаза световых волн от красного яблока, может послужить толчком к очень сложной цепи последствий, .причем даже незначительное изменение в состоянии тела может явиться причиной больших различий в реакции на световые волны. Мы могли бы предсказать заранее поступки того или иного че­ловека (например, заговорит ли он в ответ на определенный сти­мул, и если да, то какие именно слова он употребит), только если бы мы точно знали строение его тела в данный момент, или, что в конечном итоге то же самое, если бы мы точно знали строение его организма иа какой-то более ранней ступени, скажем, при рождении или до него, и имели бы, далее, сведения обо всех последующих изменениях в этом организме, в том числе обо всех стимулах, которые когда-либо на него воздействовали.

Нервная система — это как раз и есть та часть человеческого организма, которая отвечает за это тонкое и подвижное устрой­ство. Нервная система — очень сложный регулирующий меха­низм, с помощью которого изменение в одной части тела (напри­мер, получение зрительного стимула) приводит к изменению в какой-то другой его части (скажем, к реакции в виде попытки достать что-либо рукой или движения голосовых связок и языка). Совершенно ясно, далее, что нервная система изменяется на время или даже навсегда именно в результате такого процесса управле­ния: наши реакции в большой степени зависят от нашего преж­него поведения в ответ на те или иные сходные стимулы. Заговорит ли Джилл, зависит в значительной мере от того, любит ли она яблоки, и от опыта ее прежних отношений с Джеком.

Мы запоминаем, накапливаем навыки и учимся. Нервная си­стема — это, очевидно, спусковой механизм: весьма незначитель­ное изменение может, как спичка, взорвать огромный склад взрыв­чатых веществ. Если вернуться к нашему случаю, то только так мы и можем объяснить тот факт, что такие широкие по своему диапазону действия, какими являются те, с помощью кото­рых Джек достает яблоко, вызываются совершенно незначи­тельными обстоятельствами, например легким прикосновением воздушных волн к его барабанным перепонкам.

Функционирование нервной системы не поддается наблюдению извне, и у самого человека нет органов чувств (подобных тем, которые он имеет, скажем, для управления мускулами руки), при помощи которых он мог бы наблюдать за тем, что происходит в его нервной системе. Вот почему психологу приходится прибе­гать к косвенным методам наблюдения.

11.7. Одним из таких методов является эксперимент. Пси­холог подвергает ряд людей воздействию тщательно продуман­ных заранее стимулов при простейших условиях и фиксирует ре­акцию на них. Обычно он просит также испытуемых заняться «самоанализом», то есть описать возможно более подробно, что происходит с ними, когда они получают стимул. Здесь психологи часто допускают ошибки из-за отсутствия лингвистических зна­ний. Ошибкой, например, является предположение, согласно которому язык будто бы позволяет человеку наблюдать за такими явлениями, которые он не воспринимает своими органами чувств, например за функционированием его собственной нервной системы. Единственное преимущество испытуемого, сообщающего о том, что с ним происходит, заключается в том, что он может рассказать о таких побуждениях, за которыми посторонний человек просле­дить не может, скажем, о боли в глазу или о сухости в горле.

Даже в этом случае мы не должны забывать, что язык — дело воспи­тания и навыка; человек может оказаться неспособным сообщить о тех или иных побуждениях просто потому, что в его запасе речевых навыков нет соответствующих формул. Так обстоит дело со многими менее значительными явлениями, такими, как несу­щественные процессы в наших внутренних органах. Часто само строение нашего тела приводит нас к неправильным суждениям: мы точно показываем врачу то место, где ощущаем боль, он же находит повреждение совсем не в указанном месте, а там, где он может его обнаружить благодаря своему опыту на основании нашего неправильного описания. В этом отношении многие пси­хологи совершают ошибку: сначала они приучают своих пациен­тов использовать ряд специальных терминов для неясных сти­мулов, а затем на основе использования этих терминов пытаются строить какие-то выводы.

Патологические случаи расстройства речи отражают, по-види- мому, общие нарушения регулировки или поражение организма и не проливают света на особенности механизма речи. Заикание (stuttering), по всей видимости, вызывается нарушением специа­лизации двух полушарий головного мозга: у нормального гово­рящего левое полушарие (или, если он левша, то правое) управ­ляет более тонкими операциями, такими, как процесс речи; у заики эта специализация не полная. Невнятное произношение отдельных звуков (stammering) в тех случаях, когда оно не выз­вано анатомическими дефектами органов речи, объясняется, ве­роятно, аналогичными нарушениями. Ранения головы и заболе­вания, поражающие мозг, часто приводят к афазии — наруше­ниям в способе производства речевых реакций и в восприятии речи. Доктор Генри Хэд, которому представились широкие возможности изучения афазии у раненых солдат, различает че­тыре типа афатиков:

Тип 1 хорошо реагирует на речь других людей и в более лег­ких случаях употребляет слова по назначению, но неправильно произносит или путает их; в тяжелых случаях больной не может сказать почти ничего, кроме «да» или «нет». Пациент с трудом сообщает: «Я знаю, что это не... верное (correct) произ­ношение ... Я не всегда ... попраляю (corret) его ... потому что я не смог бы произнести его правильно... в пяти или шести слу­чаях... пока кто-либо не подскажет мне». В одном из более серьезных случаев больной в ответ на вопрос, как его зовут, от­вечал: «Хонус» («Honus») вместо «Томас» и говорил erst [o:st] вместо first [fo:stl «первый» и hend [hendl вместо second f'sekond] «второй».

Тип 2 довольно хорошо реагирует на простую речь и пра­вильно произносит слова и короткие словосочетания, но исполь­зует необычные конструкции. Он может говорить на совершенно непонятном жаргоне, хотя каждое отдельное слово и правильно. На вопрос: «Играете ли вы в какие-нибудь игры?»—больной от­вечает: «Играл в игры, да, играл в одну, днем, сад». Он говорит: «Выйти, лечь, идти спать, иногда уходит. Если сижу в кухне, двигаясь вокруг и работая, делается мне хуже на это». Он заме­чает: «Странная вещь, это хуже, подобная вещь» — ив качестве объяснения пишет слова «как» и «у». Как мы увидим далее, структура нормального языка заставляет нас различать лекси­ческие и грамматические навыки речи; у пациента данного типа нарушены последние.

Тип 3 с трудом реагирует на названия объектов и испыты­вает затруднения в поисках нужных слов, особенно названий конкретных предметов. Его произношение и размещение слов вполне правильны, но ему приходится прибегать к искусным описательным оборотам для замены слов, которые он не может вспомнить. Вместо «ножницы» больной говорит «то, чем ре­жут», вместо «черный» — «люди, которые мертвы... другие люди, которые не умерли, имеют этот цвет». Он может употребить и не то слово, например «пуговицы» вместо «ножницы». Забывает он главным образом названия конкретных предметов. Это состоя­ние напоминает во много раз увеличенные затруднения, которые испытывают иногда нормальные люди, стараясь вспомнить то или иное -имя или название предмета, особенно в минуты рассе­янности, возбуждения или усталости.

Тип 4 часто реагирует неудовлетворительно на речь других. Он не испытывает затруднений при произнесении отдельных слов, но не может закончить связного высказывания. Примечательно, что подобные больные страдают от апраксии: они не могут найти дороги и теряются, даже если их поместить, скажем, на проти­воположной стороне улицы. Один больной рассказывал: «Мне кажется, я не понимаю всего того, что вы говорите, и тогда я за­бываю, что мне нужно делать». Другой пациент признавался: «Когда я сижу за столом, я очень медленно нахожу то, что мне нужно, например молочник; я не могу сразу его обнаружить. Я вижу все вместе, но не различаю отдельных предметов. Когда мне нужны соль, перец или ложка, я внезапно осознаю их нали­чие». Расстройство речи проявляется и в следующем ответе больного: «Да, да, я знаю, различие между сиделкой и сестрой, сестра в голубом, а сиделка .. о, я все перепутал, обычная одежда сиделки — белая, голубая...»

Уже с 1861 г., когда Брока доказал, что повреждение третьей лобной извилины левого полушария головного мозга сопровож­дается афазией, ведется спор о том, не функционирует ли центр Брока и другие области коры головного мозга в качестве особых центров речевой деятельности. Хэд обнаружил определенное соответствие между различными областями повреждения и каж­дым из установленных им четырех типов афазии.

Можно доказать, что существует функциональная связь опре­деленных участков коры головного мозга с конкретными органами человека: повреждение одного участка мозга сопровождается параличом правой ноги, повреждение другого участка вызывает потерю способности реагировать на раздражение левого края сет­чатки и т. д. Что касается речи, то это очень сложный процесс, при котором всевозможные раздражения ведут к совершенно оп­ределенным движениям гортани и рта; эти последние, однако, не являются в физиологическом смысле «органами речи», потому что и у человека и у не владеющего речью животного они первично выполняют иные биологические функции. Таким образом, многие повреждения нервной системы ведут к расстройству речи, причем неодинаковые повреждения приводят к разным последствиям, но отдельные точки коры головного мозга, бесспорно, не связаны с конкретными социально значимыми явлениями речи, такими, как слова или синтаксис. Это с очевидностью следует из тех про­тиворечивых результатов, к которым приводят поиски различного вида «речевых центров». Можно ожидать, что физиологам удастся получить лучшие результаты, если они будут искать определенные корреляции между точками коры головного мозга и конкретными физиологическими актами, связанными с речью, такими, как движение определенных мускулов или передача кинестетических стимулов гортани и языка. Ошибочность поисков корреляции между анатомически определенными частями нервной системы и социально обусловленной деятельностью становится особенно наглядной, когда мы наблюдаем, как физиологи ищут «визуаль­ный словесный центр», который якобы контролирует чтение и письмо. С таким же успехом можно было бы искать в мозгу и осо­бый центр, который управлял бы телеграфированием или вожде­нием автомобиля или применением того или иного современного изобретения.

С физиологической точки зрения язык не является функцио­нальным единством, но складывается из великого множества про­цессов, которые объединяются в единый всеобъемлющий комплекс навыков, возникающий благодаря повторяемости стимулов на протяжении всей предшествующей жизни человека.

II.8. Другим способом изучения реакций человека являются массовые наблюдения. Некоторые действия исключительно ши­роко варьируются у отдельного человека, но носят довольно постоянный характер у больших групп людей. Мы не можем предсказать, вступит ли в брак какое-либо определенное лицо в течение последующих двенадцати месяцев, совершат ли самоубийства какие-либо конкретные люди, и кто именно попа­дет в тюрьму, но, имея данные за несколько последних лет для достаточно большого коллектива (а, может быть, также и другие сведения, касающиеся, например, экономических условий), ста­тистики могут предсказать общее количество браков, самоубийств, преступлений и т. д., которые будут иметь место.

Если бы оказалось возможным и заслуживающим внимания зафиксировать каждое речевое высказывание в каком-либо боль­шом коллективе, мы, несомненно, смогли бы определить заранее, сколько раз данное высказывание, например, такое, как «доброе утро», или «я люблю тебя», или «сколько стоят теперь апельсины?», будет сказано за определенное количество дней. Детальное ис­следование подобного рода помогло бы многое узнать, особенно о тех изменениях, которые постоянно происходят в каждом языке.

Существует, однако, другой и более простой способ изучения человеческих поступков в массе — это исследование традици­онных общепринятых действий. Когда мы попадаем в чужую страну, мы скоро усваиваем многие из установившихся там норм поведения. Мы знакомимся там с денежными знаками, с системой мер и весов, правилами уличного движения (надо ли держаться правой стороны, как в Америке и Германии, или левой, как в Англии и Швеции), с правилами хорошего тона, часами приема пищи и т. д. Путешественник не собирает статистических сведе­ний: самое минимальное количество наблюдений направляет его по правильному пути и заставляет его принимать правильные решения, которые подтверждаются или уточняются по мере на­копления опыта. Лингвист оказывается здесь в более выигрышном положении — ни в какой другой области деятельность коллектива людей не регламентирована так строго, как в области языка. Ог­ромные группы людей строят все свои высказывания, используя один и тот же запас лексических форм и грамматических кон­струкций. Именно поэтому исследователь-лингвист может описы­вать речевые навыки какого-либо коллектива, не прибегая к ста­тистике. Разумеется, он должен работать добросовестно и фикси­ровать каждую форму, которую он обнаружит, не пытаясь укло­няться от выполнения этой задачи, апеллируя к здравому смыслу читателя или обращаясь к структуре какого-нибудь другого языка или к какой-либо психологической теории, и, самое главное, он не должен отбирать или искажать факты, подтасовывая их соот­ветственно своим взглядам на то, что говорящим следовало бы сказать. Помимо огромной важности этой работы для изучения языка, тщательно выполненное и непредвзятое описание такого рода служит документом первостепенного значения и для психо­логии. Опасность заключается здесь в менталистских взглядах, бытующих в психологии, которые могут побудить исследователя апеллировать к чисто духовным стандартам, вместо того чтобы регистрировать факты. Сказать, например, что сочетания слов, которые «ощущаются» как сложные слова, имеют только одно сильное ударение (например, англ. blackbird «дрозд» в отличие от black bird «черная птица»),— значит решительно ничего не ска­зать, поскольку у нас нет способов узнать, что «ощущают» гово­рящие: задача исследователя и состоит в том, чтобы с помощью какого-либо доступного восприятию критерия или, если он не найдет такого, с помощью списка показать нам, какие сочетания слов произносятся с одним сильным ударением.

Ученый, который придерживается материалистической ги­потезы в психологии, вряд ли совершит такую ошибку. В виде исходного принципа можно утверждать, что во всех науках, которые, подобно языкознанию, занимаются изучением конкрет­ных типов человеческой деятельности, ученый должен поступать так, как если бы он придерживался материалистической точки зрения. Практическая целесообразность — один из убедительней­ших доводов в пользу научного материализма.

Исследователь, который ведет массовые наблюдения, полу­чая с их помощью сведения о речевых навыках того или иного коллектива, ничего не может сообщить нам о тех изменениях, когорые происходят в языке данного, как и любого другого кол­лектива. Эти изменения можно было бы установить лишь путем подлинно статистического наблюдения на протяжении длитель­ного отрезка времени. Из-за отсутствия подобных данных мы совершенно не осведомлены о явлениях, связанных с языко­выми изменениями. Однако и в этом отношении науке о языке повезло, потому что сравнительный и географический методы ис­следования, опять-таки в силу того, что наблюдения проводятся здесь на широком материале, заменили многое из того, что можно было бы надеяться получить с помощью статистики. Выигрышное положение нашей науки в-данном случае связано с тем фактом, что язык — это простейшая и самая главная из всех наших со­циальных (то есть свойственных только человеку) форм поведе­ния. Однако в другом отношении изучение языковых измене­ний обязано своим успехом простой случайности, а именно суще­ствованию письменных памятников прошлого.

II.9. Стимул, который вызывает речь, приводит также и к некоторым другим реакциям. Одни из них недоступны глазу — таковы движения мускулов или желез, которые не имеют непо­средственного значения для людей, окружающих говорящего. Другие —это важные ответные двигательные реакции, такие, как передвижение или перемещение объектов. Еще один вид ре­акций — это реакции, видимые глазом, но не являющиеся непо­средственно значимыми — они не меняют расположения объектов, но они наряду с речью служат стимулами для слушающего. Та­ковы выражение лица, мимика, тон голоса (в той мере, в какой он отступает от языкового узуса), незначительные манипуляции с предметами (ср. привычку теребить что-либо в руках) и прежде всего жест.

Жесты сопровождают любую речь. По своему характеру и интенсивности они не одинаковы у отдельных говорящих, но в значительной степени обусловлены традициями общества. Итальян­цы жестикулируют сильнее, чем народы, говорящие по-английски. В нашей цивилизации люди привилегированных классов жести­кулируют меньше других. В какой-то мере отдельные жесты ус­ловны и различны у разных народов. Прощаясь, англичане машут ладонью от себя, неаполитанцы же держат при этом руку наоборот — ладонью к себе.

Едва ли не большинство жестов связано с прямым указанием и образной характеристикой. Американские индейцы равнинных и лесных племен сопровождают свой рассказ ненавязчивыми же­стами, чуждыми нам, но абсолютно понятными: руку, ладонью к себе, с большим пальцем, поднятым кверху, держат перед глаза­ми, чтобы изобразить слежку; удар кулака по ладони означает вы­стрел; два пальца изображают идущего человека, а четыре — бегущую лошадь. Даже там, где жесты носят символический ха­рактер, они все же продолжают оставаться понятными — так, например, показывая назад, через плечо, символизируют нечто прошедшее.

Некоторые коллективы обладают языком жестов, который в надлежащих случаях они используют вместо речи. Такой язык жестов существует у неаполитанцев низших классов, у монахов- траппистов (давших обет молчания), у американских индейцев западных равнин (где на войне или в торговле сталкивались пле­мена, говорящие на разных языках) и среди групп глухонемых.

Вполне очевидно, что подобные языки жестов явились простым развитием обычных жестов и что любой и каждый сложный или не сразу понятный жест основан на традициях обычной речи. Даже такой образный жест, как указывание назад для обозна­чения прошедшего времени, связал, вероятно, с языковым навы­ком, согласно которому значения «позади» и «в прошлом» пере­даются одним и тем же словом. Каково бы ни было происхо­ждение языка и жестов, жесты так долго играли второстепенную роль при господстве языка, что они потеряли следы своей былой независимости. Рассказы о народах, чьи языки настолько неполноценны, что их приходится восполнять жестами,— чистый вымысел. Несомненно, издаваемые животными звуки — а из них и произошел язык — возникли первоначально как двигательные реакции (ср. сокращение диафрагмы и сужение гортани), лишь случайно порождавшие звук. Однако кажется бесспорным, что в дальнейшем своем развитии язык всегда опережал жесты.

Передвигая предметы так, чтобы они оставляли следы на других предметах, можно прийти к метке и рисунку. Этот вид реакции имеет большое значение, так как он ведет к созданию постоянной метки, которая может служить повторным стимулом, даже спустя какое-то время, причем метка может быть использована для пере­дачи стимула людям, находящимся на определенном расстоянии. Безусловно, по этой причине для многих народов рисунки, помимо чисто эстетической ценности, которую они сохраняют для нас, обладают еще и магической силой.

В некоторых уголках мира рисунки развились в письмо. Мы рассмотрим детали этого процесса несколько позже, а здесь отме­тим только, что действие, связанное с начертанием, становится подчиненным языку: изображение линий определенной конфигура­ции начинает связываться с произнесением определенной языко­вой формы — как ее сопроводитель или субститут.

Искусство условного обозначения конкретных форм речи при помощи конкретных видимых знаков значительно способствует эффективности использования языка. Говорящего можно слышать только на недалеком расстоянии и только несколько мгновений. Письменный текст может быть перенесен в любое место и сохранен на любой период времени. За одно и то же время мы можем больше увидеть, чем услышать, и нам легче оперировать видимыми пред­метами: схемы, диаграммы, вычисления на бумаге и сходные при­емы позволяют нам иметь дело с весьма сложными материями. Речевые стимулы людей, находящихся на расстоянии, особенно людей прошлого, доступны нам благодаря письму. Это и де­лает возможным накопление знаний. Последующие поколения используют результаты, добытые учеными прошлого, и прилагают свою энергию к тому, на чем остановились последние. Вместо того чтобы все начинать с самого начала, наука все быстрее и быстрее идет вперед, накапливая знания. Говорят, что по мере того, как мы накапливаем все больше и больше знаний о все возрастающем количестве речевых реакций высокоодаренных людей или специа­листов высокой квалификации, мы все больше приближаемся, как к некоему идеальному пределу, к такому состоянию, когда все события в мире — настоящие, прошедшие и будущие — будут сведены (в символической форме, на которую может реагиро­вать любой читатель) к размерам большой библиотеки. Не слу­чайно изобретение книгопечатания, позволяющее воспроизвести любой письменный памятник в любом необходимом количестве экземпляров, вызвало переворот во всех областях нашей жизни, который длится уже несколько столетий и все еще не завер­шился.

Нет надобности останавливаться на значении других способов фиксации, передачи и распространения речи, таких, как телеграф, телефон, фонограф и радио. Важность этих способов для простых случаев использования языка вполне очевидна (мы знаем, напри­мер, какую пользу приносит существование беспроволочного телеграфа в случае кораблекрушения).

В конечном итоге все, что способствует жизнедеятельности языка, имеет еще один — косвенный,— но более важный резуль­тат. Даже акт речи, не вызывающий какой-либо конкретной непо­средственной реакции, может изменить предрасположение слуша­теля к дальнейшим реакциям: прекрасное стихотворение, напри­мер, может сделать слушающего более чувствительным к восприя­тию последующих стимулов. Такая общая утонченность и усиление реакций человека требует интенсивного языкового взаимодейст­вия. Образование, или культура, каким бы термином мы это ни называли, зависят от повторения и публикации возможно боль­шего количества речевых высказываний.