2. Социальная дифференциация языка

Одна из наиболее отчетливых форм связи между языком и обществом — отражение в языке социальной структуры общества, или социальная диффе­ренциация языка. В. М. Жирмунский считал задачу изучения социальной диф­ференциации языка одной из двух главных задач, стоящих перед социолингви­стикой (вторая, органически связанная с первой, — изучение социальной обус­ловленности развития языка; см.

Проблема социальной дифференциации языка имеет давнюю традицию в мировой лингвистике. Она берет свое начало с известного тезиса И. А. Бодуэ­на де Куртенэ о «горизонтальном» (= территориальном) и «вертикальном» (соб­ственно социальном) членении языка [Бодуэн де Куртенэ 1963]6. Этой пробле­ме уделяли внимание такие известные представители французской социологи­ческой школы в языкознании, как А. Мейе, Ш. Балли, Ж. Вандриес, А. Сешеэ, а также В. Матезиус, Б. Гавранек (Чехословакия), Э. Сепир (США), Дж. Фёрс (Англия) и др. Значителен вклад в изучение этой проблемы советских ученых — Е. Д. Поливанова, А. М. Селищева, Р. О. Шор, Л. П. Якубинского, Б. А. Лари­на, В. М. Жирмунского, Н. М. Карийского, М. Н. Петерсона, В. В. Виноградо­ва, Г. О. Винокура, М. М. Бахтина и других (обзор советских работ 20—30-х гг. по социологии языка см. в [Орлов 1969; Баранникова 1970; Гухман 1972]; спе­циально о социолингвистических работах Е. Д. Поливанова и В. В. Виногра­дова см. [Крысин 1980, 1981]).

Для современного этапа разработки этой проблемы характерны следующие особенности.

2Л. Отказ от широко распространенного в прошлом прямолинейного взгля­да на дифференциацию языка в связи с социальным расслоением общества: согласно этому взгляду, расслоение общества на классы прямо ведет к форми­рованию классовых диалектов и «языков» (особенно отчетливо такая точка

зрения выражена в известной книге А. М. Иванова и Л. П. Якубинского «Очерки по языку» [Иванов, Якубинский 1932], а также в статьях Л. П. Якубинского «Язык пролетариата», «Язык крестьянства» и др., публиковавшихся в 30-е гг. в журнале «Литературная учеба»).

Более убедительной и в настоящее время разделяемой большинством линг­вистов представляется точка зрения, согласно которой природа и характер от­ношений между структурой общества и социальной структурой языка весьма сложны. В социальной дифференциации языка получает отражение не только и, может быть, даже не столько современное состояние общества с различны­ми его классами, слоями и группами, сколько предшествующие его состояния, характерные особенности его структуры и изменений этой структуры в про­шлом, на разных этапах развития данного общества (ср. уже упоминавшийся тезис об отставании темпов развития языка от темпов, которыми развивается общество).

«Социальная дифференциация языка данного общественного коллектива, — писал по этому поводу В. М. Жирмунский, — не может рассматриваться ста­тически, в плоскости синхронного среза, без учета динамики социального раз­вития языка (и, добавим, общества. — Л. К.). Язык данной эпохи, рассматри­ваемый в его социальной дифференциации, всегда представляет систему в дви­жении, разные элементы которой в разной мере продуктивны и движутся с разной скоростью. Механическое сопоставление последовательного ряда син­хронных срезов также не в состоянии воспроизвести динамику этого движе­ния. Описывая структуру языка с точки зрения ее социальной дифференциа­ции, мы должны учитывать ее прошлое и будущее, т.

Надо сказать, что отказ от прямолинейности в трактовке проблемы соци­альной дифференциации языка иногда и до сих пор осуществляется чисто дек­ларативно, в описании же конкретных социально-языковых связей нет-нет да и проявляется вульгарно-социологический подход к интерпретации этих свя­зей.

Так, с рассматриваемой точки зрения явным анахронизмом представляется теория «языкового дефицита», разработанная современным английским пси­хологом и педагогом Б. Бернстайном и получившая широкую популярность в

странах Западной Европы и в США. Эта теория «напрямую» соотносит так называемый ограниченный языковой код с низшими слоями общества, а разра­ботанный код — со средним и высшим классами. Как убедительно, с привле­чением экспериментального материала, показал У. Лабов, в использовании бо­лее или менее разработанных языковых кодов существенную роль играют не только социальные различия между говорящими, разность их культурного уров­ня, образования и т. п., но и те условия, в которых происходит общение. Изучая группы подростков-негров, принадлежащих к низшим слоям современного американского общества, он установил, что в естественных коммуникативных условиях — главным образом, при внутригрупповом общении — речь подрост­ков весьма гибка и разнообразна. С другой стороны, подростки из обеспечен­ных, культурных семей не всегда прибегают к разнообразным речевым сред­ствам: например, в семейных ситуациях, в разговорах с родителями они пользу­ются однообразным словарем и ограниченным набором синтаксических кон­струкций [Labov 1972: 201—240]8.

Упрощенное понимание проблемы социальной дифференциации языка (и смежных с нею вопросов), к сожалению, встречается и в советской лингвисти­ческой литературе. Ср., например, следующий отрывок из статьи О. С. Ахма-новой: «Как известно, в капиталистическом обществе языковая инновация, исходящая от "низкого" общественного класса, неизменно становится предме­том порицания. В школьном обучении такая инновация последовательно "ис­правляется", и распространяющееся "снизу" изменение встречает упорное со­противление в первую очередь со стороны учителя и далее со стороны всех тех институтов, которые так или иначе тем или иным способом оказывают созна­тельное влияние на направление языкового изменения. Напротив, инновации, идущие из речи представителей правящего класса, легко распространяются и могут в сравнительно короткое время приобрести характер нормы, оказаться включенными в состав того образцового варианта языка, который имплицитно понимается кгк образец или модель всеобщего подражания и усвоения» [Ах-манова 1968: 12].

Здесь речь идет, по существу, о пополнении литературного языка средства­ми, заимствуемыми из социально ограниченных языковых подсистем. Однако этой проблеме намеренно (но при этом без достаточных оснований) придана исключительно идеологическая, даже политическая окраска — без учета мно­гих факторов, сопровождающих процесс проникновения в литературную речь

иносистемных элементов (среди этих факторов такие, например, как семанти­ческая и экспрессивно-стилистическая характеристика инноваций, степень их функциональной активности, частотность в речи разных социальных групп носителей литературного языка, способность конкурировать с традиционны­ми литературно-языковыми средствами и др.).

В результате сложный процесс усвоения литературным языком социально «отмеченных» инноваций получил в цитируемой работе излишне схематичное и неверное освещение, которое плохо согласуется с фактами реальной истории многих современных языков.

В большинстве современных социолингвистических исследований пробле­ма социальной дифференциации языка изучается с преобладающим внимани­ем к таким языковым образованиям, существование которых определяется в конечном счете различиями в собственно социальных, профессиональных, куль­турных, образовательных и некоторых других «приобретенных» характерис­тиках говорящих.

В последнее время усилился интерес к изучению дифференциации языков в зависимости от пола говорящих. При этом одним из основных является тезис о том, что половые различия характерны не только для так называемых прими­тивных языков, но и для языков, обслуживающих современные цивилизован­ные общества.

Так, справедливо отмечая, что «контакты между полами столь постоянны и интенсивны, что значительные языковые различия не могут долго удерживать­ся», Дж. Хертцлер все же считает, что в нашем обществе (имеется в виду преж­де всего современное американское общество. —Л. К.) мужчины и женщины все еще имеют речевые особенности, которые создают известные трудности в осуществлении процесса точной коммуникации» [Hertzler 1965: 320—321]. Кажется, что в этом утверждении есть некоторое преувеличение роли половых различий в современных языках. В действительности, как показывают конк­ретные исследования речевых различий между мужчинами и женщинами, эти различия касаются достаточно периферийных участков языка и вряд ли могут создавать трудности при коммуникации.

ются и в зависимости от пола адресата речи [Brauer et al. 1978]. Нередко, одна­ко, настойчивое стремление обнаружить в языке различия, связанные с полом говорящих, приводят к излишне прямолинейным выводам9. По-видимому, здесь, как и во всяком другом направлении социолингвистических поисков и исследований, нецелесообразна гипертрофия чисто социального подхода к язы­ковым явлениям.

2.2. С отказом от прямолинейной трактовки проблемы социальной диффе­ренциации языка и признанием сложности социально-языковых связей сопря­жена другая особенность разработки указанной проблемы в современном язы­кознании: при общей тенденции к выявлению системных связей между язы­ком и обществом социолингвисты указывают на механистичность и априоризм такого подхода к изучению данной проблемы, который декларирует полную изоморфность структуры языка и структуры обслуживаемого им общества (кри­тику теории изоморфизма см. в [Ярцева 1968: 41 и след.; Швейцер 1976: 27 и след.]).

Преувеличенное — и потому неправильное — представление об изоморф-ности языковой и социальной структур в определенной мере объясняется от­сутствием до сравнительно недавнего времени (до середины 60-х гг.) конкрет­ных социолингвистических исследований: в трактовке социально-языковых связей преобладал умозрительный подход. С появлением исследований, опи­рающихся на значительный по объему языковой и социальный материал (из наиболее ранних публикаций этого рода см. прежде всего [Labov 1966 и РЯи-СО]), шаткость теории изоморфизма стала более очевидной.

Как показывают эти исследования, социальное достаточно сложно транс­формировано в языке, вследствие чего социальной структуре языка и структу­ре речевого поведения людей в обществе присущи специфические черты, которые хотя и обусловлены социальной природой языка, но не находят себе прямых аналогий в социальной структуре общества. Таковы, например, типы варьирования средств языка, зависящие от социальных характеристик говоря­щих и от условий речи (социальная и ситуативно-стилистическая вариатив­ность, по Лабову: см. [Лабов 1975: 150—151]).

«Нет простого и очевидного соответствия между характером социальных и экономических условий, с одной стороны, и языковыми особенностями — с другой, — пишет современный немецкий лингвист М. Бирвиш. — Иначе гово­ря, основные различия между экономически неоднородными социальными группами не имеют прямого отражения в системе языковых разновидностей, существующих в данном речевом обществе» [Bierwisch 1976: 420].

Даже в тех случаях, когда социальные факторы выступают в качестве де­терминантов речевого поведения, между этими факторами, с одной стороны, и обусловливаемой ими языковой неоднородностью с другой, не наблюдается взаимно-однозначного соответствия. Например, структура ролевых отношений в значительной мере обусловливает выбор говорящими функциональных сти­лей языка; однако дифференциации социальных ролей нет полного соответ­ствия в дифференциации языка на функциональные стили. Кроме того, меха­низм изменения стилистического рисунка речи неадекватен механизму изме­нения ролевой структуры речевого общения: ослабление социального контро­ля над ролевым поведением не ведет к снятию контроля нормативно-языково­го (подробнее об этом см. [Крысин 1976а: 51—52]).

2.3. Для разработки проблемы социальной дифференциации языка в совре­менной лингвистике характерен более широкий, чем прежде, взгляд на эту про­блему. Она начинает рассматриваться в контексте общей проблемы варьи­рования средств языка (которое может обусловливаться как социальными, так и внутриязыковыми причинами) — в том числе и таких, которые принадле­жат к гомогенным языковым образованиям, каким является, например, в обще­принятом представлении литературный язык.

Некоторые исследователи говорят об уже сформировавшейся теории варьи­рования, которая описывает различного рода колебания в языке и его исполь­зовании; плодотворная разработка этой теории ставит вопрос о необходимости включения в лингвистические описания компонента, содержащего сведения о вариативности языковых единиц: см. об этом, например, [Tradgill 1978: 11— 12]. Ср. также мнение М. Бирвиша, который считает, что лингвистическая тео­рия, описывающая собственно язык, должна быть дополнена теорией языко­вой гетерогенности. Эта теория опирается на постулат, согласно которому ре­альное языковое поведение человека определяется не только его языковой ком­петенцией (в смысле Хомского), но и знанием социально обусловлен­ных коннотаций, имеющихся у языковых знаков ([Bierwisch 1976: 410]; как видно из текста этой работы М. Бирвиша, под коннотациями он понимает разного рода условия употребления языкового знака в речи). Кроме того, по­скольку разные люди усваивают язык в разных социальных условиях, они в результате, по мнению М. Бирвиша, овладевают «разными грамматиками язы-

20-пзи

ка», и описание этих различий должно осуществляться с помощью так называ­емых расширительных правил (extension rules), учитывающих сведения как о самих единицах, так и об их коннотациях (см. [Bierwisch 1976: 442 и след.]).

В непосредственную связь с таким аспектом изучения социальной диффе­ренциации языка можно поставить и все более настойчивые попытки отказать­ся от слишком «жесткого», опирающегося исключительно на социальные кри­терии подхода к расслоению языка на различные подсистемы и привлечь для решения этой проблемы функционально-стилистическую варьируемость язы­ковых образований. В ряде работ последняя рассматривается именно как один из видов социальной дифференциации языка (см. [Labov 1966, 1970; Винокур 1974; Семенюк 1974; Швейцер 1983] и др.). Н. Н. Семенюк, например, пишет: «Наметившийся в последнее время отход от узкого понимания социальной диф­ференциации языка, при котором к числу социально обусловленных языковых единств относили лишь некоторые специфические образования типа жарго­нов, позволяет трактовать функционально-стилистические разграничения как один из видов социального варьирования языка в его конкретном историчес­ком бытии» [Семенюк 1974: 15].

Такие социальные категории, как статус, престиж, социальная роль, неко­торые исследователи рассматривают в качестве факторов, влияющих на стили­стическое варьирование языка. Например, И. Краус положил в основу предла­гаемой им классификации именно эти категории при исследовании стилеобра-зующих факторов, среди которых он различает: (1) связанные с характером языковых сообщений и их функцией, (2) связанные с ориентацией говорящего на слушающего и (3) связанные с оценкой личности говорящего [Kraus 1971]. Внимание к фигуре говорящего как к одному из основных факторов, обуслов­ливающих варьирование речи, выделение различных типов говорящего в зави­симости от социальных и ситуативных признаков характерно для ряда совре­менных исследований в области стилистики (см., например, [Dolezel 1969; Долинин 1978; Labov 1966] и др.).

Отмечая сравнительную новизну «социально-стилистического» аспекта изу­чения социальной дифференциации языка, надо, однако, сказать, что предпо­сылки к социологической интерпретации стилистических различий в языке были заложены в работах советских языковедов старшего поколения, главным образом — в трудах В. В. Виноградова, для лингвистической концепции кото­рого был весьма характерен социально-стилистический анализ языка (преиму­щественно на уровне лексики и синтаксиса).

Так, исследуя историю русского литературного языка XVII—XIX вв., В. В. Ви­ноградов настаивал на конкретно-историческом характере описания раз­личных его подсистем. Такие понятия, как просторечие, простонародный язык, чиновничий язык, солдатский жаргон и другие, трактовались им по-разному в

зависимости от того, к какому этапу развития русского языка они прилагались. Говоря, например, о различиях между просторечием и простонародным языком в конце XVIII — начале XIX в., В. В. Виноградов писал: «...понятие просторе­чия охватывало широкую, ненормированную, разнородную область фамильяр­но-бытовых стилей "не офранцузившегося" дворянства, духовенства, разночин­ной интеллигенции и даже мещанства. Просторечие претендовало на роль национального выразителя коренных русских бытовых начал — в отличие, с одной стороны, от ученого, книжного, "славенского" языка, а с другой — от чужих, заимствованных, по преимуществу французских форм речи русских ев­ропейцев... Просторечие представляло пеструю смесь "народных", т. е. не имев­ших узкообластного значения, слов и идиом городского общеупотребительного говора... общеупотребительных профессионализмов и арготизмов... и подвиж­ного фонда выражений из разных социальных стилей буржуазно-дворянской и мещанско-крестьянской устной речи» ([Виноградов 1935: 387]; см. также [Ви­ноградов 1938: 211 и след.]).

Простонародный язык, в отличие от просторечия, — это «обиходный язык крестьянства (независимо от областного деления на диалекты), дворни, город­ских ремесленников, мещанства, мелкого чиновничества, вообще мелкой бур­жуазии, не тронутой просвещением. Он вклинивался в просторечие, питался его формами и пополнял их... Вообще граница между просторечием и просто­народным языком была очень подвижной, извилистой... В своих "низких", наи­более далеких от сферы литературного повествования формах дворянское про­сторечие сливалось с простонародностью» [Виноградов 1935: 392].

При изучении русского литературного языка, его истории В. В. Виноградов за стилистическими разновидностями литературного языка стремился увидеть их «социальную подоплеку», а во взаимоотношениях литературного языка с про­сторечием, диалектами, жаргонами — взаимные связи коллективов носителей этих языковых подсистем. »

Для понимания В. В. Виноградовым социального расслоения языка важно неоднократно выдвигавшееся им положение о социально-экспрессивной окрас­ке, присущей языковым средствам 10. Указывая на гетерогенный характер язы­

ковых образований, которые традиционно рассматривались как нечто целое (со­циальный диалект, профессиональный жаргон, крестьянский говор), на их чрез­вычайно сложное и в разные эпохи различное дробление в зависимости от ряда факторов, он призывал учитывать социальную и стилистическую окраску, кото­рую несут на себе слова, идущие в литературную речь из нелитературных разно­видностей национального языка. Его собственные характеристики языковых средств с этой точки зрения представляют собой блестящий образец социолин­гвистического анализа фактов русского языка.

Так, отмечая, что с 30-х гг. XIX в. в дворянский литературный язык начина­ют проникать профессионализмы, он точно «паспортизирует» каждое из пере­числяемых им слов и выражений: из военной среды, из «приказно-канцеляр-ских диалектов», из карточного арго, языка охотников, плотников, каменщиков, портных, торговцев и др. [Виноградов 1938: 128]. Исследователь стремится по возможности более наглядно представить «многоступенчатый» характер влия­ния социальных факторов на изменения в лексике языка, в значениях слов и особенностях их употребления, сосуществование исторически и социально раз­ных стихий в системе русского литературного языка.

Изучая взаимопроникновение книжной и разговорной форм речи, В. В. Ви­ноградов отмечает поразительную живучесть церковно-книжных языковых тра­диций и находит общественно-бытовые и политические причины такой живуче­сти: эти стилистические традиции еще и в начале XIX в. имели поддержку в среде духовенства, в бюрократических кругах, у консервативной части дворян­ства; напротив, новые веяния, шедшие от «европейцев», вызывали в этой среде протест [Виноградов 1938: 191—195].

За каждым фактом языка В. В. Виноградов видел социальное лицо его носи­теля, и его стилистические квалификации слов и оборотов русского языка явля­ются одновременно и социальными их характеристиками; поэтому можно ска­зать, что В. В. Виноградов стоял у истоков «социостилистики» — социолингви­стической дисциплины, которая лишь в последнее время начинает получать систематическое развитие.

Если сравнивать современные «социостилистические» исследования с ра­ботами В. В. Виноградова, то, при всей преемственности первых по отноше­нию ко вторым, надо отметить увеличивающуюся детальность анализа, стремление обнаружить социальные различия на все более мелких «участках» языковых образований.

Так, социально обусловленная вариативность средств обнаруживается даже в такой подсистеме национального языка, как литературный язык, единство и нормативность которого сознательно культивируются и охраняются научными и общественными институтами. Вопреки мнению некоторых авторитетов в области теории литературных языков, полагающих, что литературная норма — «единая и единственная», что мнение о наличии в литературном языке множе­ственности норм, о динамичности последних несостоятельно [Филин 1981:312],

современные литературные языки, в том числе и русский, не представляют собой абсолютно гомогенных языковых образований. Правы те исследовате­ли, которые различают литературный язык как теоретический конструкт и как данность, как реальную коммуникативную систему, функционирующую в тех или иных конкретных национальных условиях. С их точки зрения, «единый литературный язык является скорее тенденцией или идеальным заданием, не­жели реальностью» [Степанов 1969: 308]; см. также [Щур 1977: 282]". В дей­ствительности же «в синхронном срезе национального литературного языка может иметь место его функциональная дифференциация, объясняемая: а) су­ществованием региональных вариантов или субстандартов литературного язы­ка; б) социальной стратификацией литературного языка» [Ярцева 1977: 12].

Современный русский литературный язык не является в этом отношении исключением. Так, для всей его системы характерна вариативность средств, обусловленная не только функционально-коммуникативными факторами, но и факторами социальными — различиями говорящих по возрасту, роду занятий, уровню образования и некоторым другим признакам. При этом указанные со­циальные признаки влияют главным образом на частотность тех или иных язы­ковых единиц: в речевой практике одних социальных групп некоторые едини­цы представлены с большей частотностью, чем в других (подробнее об этом см. [Крысин 1973; РЯДМО]).

Социально маркированы также оценки фактов языка его носителями: то, что воспринимается нейтрально представителями одних социальных групп, у представителей других вызывает протест, а третьими отстаивается как единственно возможный способ выражения (характерные примеры этого см. в [РЯиСО, кн. 3: 49—55, 83—84]). Те или иные языковые единицы могут восприниматься как символы принадлежности говорящего к определенной социальной группе: ср. произношение [шыэ]гы, [жыэ]ря, [шыэ]лшяь и т. п., по которому можно безошибочно узнать представителя старшего поколения по­томственных москвичей; употребление форм [чт]о конё[чн]о, характерное для речи ленинградцев (также потомственных); произношение полумягких [ж'], [ш'] в словах иноязычного происхождения типа жюри, брошюра, свойствен­ное представителям гуманитарной интеллигенции старшего поколения (и обусловленное их знакомством с иноязычными произносительными образ­цами), и нек. др. (подробнее об этом см. [РЯиСО, кн. 4]).

В целом для разработки проблемы социальной дифференциации языка ха­рактерен также интерес к изучению разного рода промежуточных обра­зований — типа полудиалектов, интердиалектов, интержаргонов, — которые формируются во многих современных языках и связаны и интеграционными процессами, происходящими в обществе: сближением классов и социальных слоев, урбанизацией и вызванным ею объединением в условиях города разно-диалектных и разноязычных групп населения, увеличением социальной мо­бильности и т. п.