Глава 1 ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА

1.1. Язык играет огромную роль в нашей жизни. Вероятно, именно потому, что мы так с ним свыклись, мы редко обращаем на него внимание, принимая его, подобно дыханию или ходьбе, за нечто само собой разумеющееся.

Только в некоторых случаях лингвистические проблемы ста­новятся предметом обсуждения в среде людей, получивших эле­ментарное образование. Так, иногда возникает вопрос о «правиль­ности» употребления, о том, например, как «лучше» сказать: it’s I или it’s me «это я». Ход рассуждения здесь обычно подчи­няется вполне определенной схеме и за ответом по возможности обращаются к нормам правописания. Так, например, поступают в том случае, если хотят установить, следует ли произносить t в словах типа often или soften Если же обращение к правописанию ничего не дает, апеллируют к авторитетам: полагают, что одно про­изношение безусловно верно, а другое столь же безусловно не­верно и что ученые мужи, особенно авторы грамматик и словарей, могут разрешить наши сомнения. В большинстве случаев, однако, обходятся и без этого и пытаются найти ответ с помощью всякого рода философских рассуждений, оперируя такими терминами, как «субъект», «объект», «предикат» и т. д. Таков обычный подход к лингвистическим проблемам с точки зрения здравого смысла. Но, подобно многому другому, выдаваемому за здравый смысл, этот подход не так уж прост и наивен и восходит в конечном счете к теориям античных и средневековых философов.

Научное изучение языка, основанное на всестороннем и углуб­ленном наблюдении, началось только в прошлом столетии. Исклю­чение составляют некоторые более ранние работы, на которых мы остановимся ниже. Лингвистика — наука о языке — еще только зарождается.

I. 2. Древние греки обладали даром задумываться над тем, что другим народам казалось само собой разумеющимся. Они смело и с неослабевающим интересом размышляли о происхождении, истории и строении языка. Наши традиционные представления о языке унаследованы в основном именно от древних греков.

Геродот (V в. до и. э.) рассказывает нам о том, как египетский фараон Псамметих, для того чтобы узнать, какой из народов на земле является древнейшим (что бы под этим ни понимать), поме­стил двух новорожденных детей в сад, изолировав их от людей. Начав говорить, дети якобы произнесли слово bekos, которое означало «хлеб» по-фригийски.

Платон (427—347 гг. до и. э.) в своем диалоге «Кратил» оста­навливается на происхождении слов и, в частности, на вопросе о том, какова связь между вещами и словами, называющими эти вещи,— является ли она естественной и необходимой или просто результатом соглашения между людьми. Этот диалог дает извест­ное представление о вековом споре между аналогистами, по мнению которых язык связан с вещами по своей природе и потому в своей основе закономерен и логичен, и аномалистами, которые отрицали все это и подчеркивали хаотичность языковой структуры.

Аналогисты считали, что происхождение языка и подлинное значение слов можно установить по их форме. Науку об этом они называли этимологией. Мы можем проиллюстрировать их теорию примерами из английского языка. Слово blackbird «дрозд» совер­шенно явно состоит из black «черный» и bird «птица». Птицу наз­вали так из-за ее цвета, и, действительно, дрозды — это птицы, и притом черные. Подобным же образом греки сделали бы заклю­чение о существовании некой глубокой внутренней связи между словами gooseberry «крыжовник» (букв, «гусиная ягода») и goose «гусь»; задача этимолога как раз и заключалась бы в том, чтобы эту связь обнаружить.

Однако в греческом языке, как и в английском, большинство слов не поддается такому анализу. Так, early «рано» оканчивается, как и manly, на -1у, но другая его часть неясна. Слово woman «жен­щина» сходно со словом man «мужчина», но что представляет собой первый слог этого слова? Остаются еще и простые короткие слова типа man, boy, good, bad, eat, run, которые не похожи ни на какие другие слова. В подобных случаях греки, как и их ученики — рим­ляне, прибегали к догадкам. Так, греческое слово lithos «камень» они объясняли как образованное от сочетания lian theein «слиш­ком много бегать», потому что именно этого камни как раз и не делают. Аналогичный латинский пример стал притчей во языцех: lucus a non lucendo «роща (lucus [16]) называется так потому, что в ней мало света (lucendo [17])».

Во всяком случае, приведенные этимологии свидетельствуют о том, что греки понимали, что языковые формы с течением вре­мени изменяются. В систематическом изучении этих изменений современные исследователи и нашли ключ к решению большинства лингвистических проблем. Однако сами античные ученые так и не смогли подойти к детальному анализу языковых изменений.

Древние греки не изучали никаких других языков, кроме соб­ственного; они считали само собой разумеющимся, что структура их языка воплощает универсальные формы человеческой мысли или даже всего мироздания. В соответствии с этим все свои грам­матические наблюдения они ограничивали одним лишь греческим языком и облекали их в философскую форму. Они выделили в своем языке части речи, синтаксические конструкции, такие, в частности, как подлежащее плюс сказуемое, основные слово­изменительные категории — род, число, падеж, лицо, время, наклонение.

Грекам принадлежат и некоторые конкретные наблюдения, но эта сторона их учения оказала, к сожалению, меньшее влияние на последующие поколения. Их великие эпические поэмы «Или­ада» и «Одиссея», которые они рассматривали в известном смысле как священные книги, были созданы на древнегреческом языке, с которым мы познакомились только благодаря этим памятникам. Чтобы понять эти тексты и сделать с них копии, приходилось изу­чать их язык. Наиболее известным в данной области был Аристарх (около 216—144 г. до н. э.). Другие произведения греческой ли­тературы создавались на отдельных местных диалектах в их тра­диционной форме: у греков были все возможности для сравнения нескольких различных форм своего языка. Когда язык великих афинских писателей IV в. устарел, он стал предметом специального изучения, поскольку являлся образцом письменной речи того времени. Подобная работа требовала тщательного наблюдения над фактами. Некоторые более поздние грамматисты, особенно Геродиан, сын Аполлония Дискола, собрали ценные сведения по таким вопросам, как словоизменение и ударение в древнегре­ческом языке.

1.3. Шаг вперед по сравнению с теми общими размышлениями о языке, которые мы находим у греков, был сделан только в XVIII в., когда ученые перестали рассматривать язык как дар бога и были выдвинуты различные теории происхождения языка. Язык стали понимать как изобретение древних героев или как порождение мистического народного духа. Предполагали, что язык возник из попыток людей подражать звукам (теория «bow-wow»), или из естественных звуковых реакций (теория «ding-dong»), или из эмоциональных выкриков и восклицаний (теория «pooh-pooh»).

В этимологическом объяснении языковых форм никакого сдвига не наблюдалось.

Римляне создавали грамматики латинского языка по образцу греческих; наиболее известными из них являются сочинения Доната (IV в. и. э.) и Присциана (VI в. и. э.), служившие учебными пособиями на протяжении всего Средневековья. В средние века, когда латынь переживала переход от своего древнего состояния к тем формам, которые известны сейчас как романские языки (французский, итальянский, испанский и т. д.), по традиции продолжали писать — по мере сил и умения — на древнем классическом латинском языке. Средневековые схоласты как в странах латинского языка, так и в других странах изучали только классическую латынь. Философы-схоласты установили такие особенности латинского грамматического строя, как проти­вопоставление существительных и прилагательных, а также различие между согласованием, управлением и приложением. Их вклад был значительно меньшим, чем вклад античных ученых, у которых было по крайней мере то преимущество, что для них изучаемые языки были родными. В эпоху Средневековья ученые считали классическую латынь логически образцовой формой че­ловеческой речи. В более поздние времена эта доктрина привела к созданию общих грамматик, которые должны были показать, что структура различных языков, в особенности латыни, вопло­щает универсальные каноны логики. Наиболее известной из этих грамматик является «Grammaire generale et raisonnee» Пор-Ройяля, появившаяся в 1660 г. Указанная доктрина просуществовала вплоть до XIX в., ее можно обнаружить, например, в работе спе­циалиста по классической филологии Готфрида Хермана «De emendanda ratione Graecae grammaticae» (1801). Эта доктрина все еще находит отражение в нашей школьной традиции, которая до сих пор пытается применять к языку критерии логики. До на­ших дней философы иногда обращаются в поисках конечных ис­тин о мироздании к тому, что на самом деле является не чем иным, как формальными особенностями того или иного языка.

Печальным следствием идеи универсальной грамматики была вера в то, что грамматист или лексикограф, опираясь на свои мыслительные способности, может установить логические основы языка и определить, как люди должны говорить. В XVIII в. рас­пространение образования привело к тому, что многие носители диалектов начали усваивать формы речи высших классов. Это было на руку сторонникам строгой регламентации языка: они создали нормативные грамматики, в которых наблюдения над живым употреблением часто подменяются спекулятивными рас­суждениями. Вера в «авторитеты», как и некоторые надуманные правила (например, правило употребления глаголов shall и will), до сих пор бытуют в наших школах.

Средневековые ученые признавали лишь классическую латынь— в том ее виде,~в каком она отражена в книгах; интерес к другим формам речи был весьма незначителен. В эпоху Возрождения го­ризонты расширяются. К концу средних веков входит в моду изучение греческого языка, а вскоре после этого — древнееврей­ского и арабского. И, что еще более важно, ученые в различных странах начинают проявлять интерес к живым языкам своего времени.

Эра географических открытий принесла поверхностное знание многих языков. Путешественники привозили из своих путешествий словари, а миссионеры переводили религиозные книги на языки вновь открытых стран. Некоторые из них даже составляли грам­матики и словари экзотических языков. Испанские священники начали эту работу еще в XVI в., им мы обязаны целым рядом работ о языках Америки и Филиппин. Эти сочинения можно использо­вать лишь с большой осторожностью: не имея специальной подго­товки в изучении звуков чужой речи, их авторы не могли сделать точных записей, и, будучи знакомы лишь с терминологией латин­ской грамматики, искажали эти языки, стремясь подвести их под схему латинского. Вплоть до настоящего времени люди без спе­циальной лингвистической подготовки создают работы подоб­ного рода. При этом было затрачено впустую много труда и упу­щено немало ценных сведений.

Развитие торговли и путешествий привело также к созданию грамматик и словарей разных языков, с которыми приходилось иметь дело. О широте лингвистических горизонтов конца XVIII в. можно судить по словарю, изданному в 1786 г. П. С. Палласодо (1741—1811) по указанию русской императрицы Екатерины II и содержащему 285 слов на более чем двухстах языках Европы и Азии. Второе издание этого словаря (1791 г.) включало еще 80 язы­ков, в том числе некоторые языки Африки и Америки. С 1806 по 1817 г. публиковался четырехтомный труд И. К. Аделунга и И. С. Фатера под названием «Митридат», где приведена молитва «Отче наш» в переводе почти на 500 языков.

Еще в эпоху Возрождения у ряда ученых появился интерес к древним памятникам их родных языков. Франциск Юниус (1589—1677) проделал огромную работу по изучению древнейших памятников английского и близкородственных ему языков — фриз­ского, нидерландского, немецкого, скандинавских и готского. Гот­ский язык, уже тогда бывший языком мертвым, Юниус знал по знаменитому «Серебряному кодексу» — в то время только что обнаруженной рукописи VI в. и. э.; этот кодекс содержал фрагмен­ты из перевода Евангелия. Юниус опубликовал его текст вместе с англосаксонским текстом Евангелия. Джордж Хикс (1642—1715) продолжил эту работу, опубликовав готскую и англосаксонскую грамматику и «Thesaurus»,— свод разнообразных сведений о более ранних этапах развития английского и других родственных ему языков.

1.4. Сказанное выше позволяет нам представить себе уровень знаний о языке, достигнутый к XVIII в.Ученые XVIIIb. определяли грамматические особенности языка в философских терминах, игно­рировали структурные различия между языками и затемняли их, пытаясь втиснуть описания этих языков в рамки латинской грам­матики. Они не изучали звуков речи и смешивали их с графиче­скими знаками алфавита. Это неумение различать живую речь и письмо приводило также к неправильным представлениям об истории языка. Ученые XVIII в. видели, что в эпоху Средневековья и позднее высокообразованные люди писали (и даже говорили) на хорошем латинском языке, тогда как менее образованные и невнимательные писцы делали много ошибок. Не понимая, что традиция писать по-латыни является искусственной и академич­ной, они приходили к выводу, что языки сохраняются благодаря их использованию образованными людьми и людьми, следящими за своей речью, и изменяются из-за искажений, вносимых просто­народьем. Применительно к современным языкам, например английскому, они полагали, соответственно, что речевые формы, которые встречаются в книгах и речевой практике высших клас­сов, отражают более древний и самобытный язык, от которого в процессе «языкового упадка» отпочковывались, портя его, «вуль­гаризмы» простых людей. Грамматисты считали себя поэтому вправе предписывать языку вымышленные правила, выведенные на логических основаниях.

Эти ложные представления мешали ученым использовать ма­териал, который имелся в их распоряжении: современные им языки и диалекты, памятники древних языков, сведения об экзотиче­ских языках и особенно документы, отражающие последовательные стадии развития одного и того же языка, например англосаксон­ского (древнеанглийского) и современного английского языка или латыни и современных романских языков. Было известно о сход­стве, существовавшем между отдельными языками, но теория языкового упадка отбивала охоту систематически изучать языко­вые связи, поскольку изменения, которые вели, скажем, от латыни к современному французскому, рассматривались как случайные искажения.

Иллюзия, будто латинский язык продолжает жить в неизменном виде наряду с романскими языками, привела к попыткам вывести один современный язык из другого. В большинстве случаев таким языком, от которого произошли все другие, считался древнеев­рейский, хотя некоторые ученые думали иначе. Так, например, Горопиус Беканус из Антверпена, руководствуясь патриотиче­скими чувствами, возводил все языки к нидерландскому.

Было очевидно, что наиболее распространенные языки Европы распадаются на три группы; большое сходство внутри языков этих групп обнаруживается при сопоставлении следующих слов:

Германская группа Романская группа Славянская группа

«рука» англ. hand нидерл. hand нем. Hand датск. haand шведск. hand

«нога» англ. foot нидерл. voet

нем. Fusz датск. fod шведск. fot

франц. main ит. mano исп. mano

франц. pied ит. piede исп pie русск. рука польск. rgka чешек, ruka сербск. рука

русск. нога польск. noga чешек, noha сербск. нога

«зима» англ. winter нидерл, winter

нем. Winter датск. vinter

шведск. vinter

франц. hiver русск. зима

ит. inverno польск. zima

исп. invierno чешек, zima

сербск. 3UMQ

Германская группа Романская группа Славянская группа «ПИТЬ»

англ. drink франц. boire русск. пить

нидерл. drinken ит. Ьеге польск. ріс

нем. trinken исп. beber чешек, pit і

датск. drikke сербск. пити

шведск. dricka

Можно было также заметить наличие сходных черт, хотя и ме­нее ярких, между самими группами языков. Это сходство в более широком плане распространяется и на некоторые другие языки, в частности на такие, как греческий; приведем примеры:

«мать»: греч. meter, лат. mater (ср. также современные формы слова в романских языках), русск. мать (род. п. матери; ср. также сходные формы в других славянских языках), англ. mother (ср. также сходные формы в других германских языках);

«два»: греч. duo, лат. duo, русск. два, англ. two;

«три»: греч. treis, лат. tres, русск. три, англ. three;

«(он) есть»: греч est і, лат est, русск. есть, англ. is (нем. ist).

I. 5. За пределами Европы у целого ряда народов лингвисти­ческие теории возникли главным образом на основе изучения древ­них рукописей. Арабы создали грамматику классического араб­ского языка, представленного Кораном; по образцу этой грамма­тики создали древнееврейскую грамматику евреи мусульманских стран. С этой традицией европейские ученые познакомились в эпоху Возрождения Термин «корень», например, как обозначение центральной части слова восходит к древнееврейской грамматике. На Дальнем Востоке китайцы обладали большими познаниями в области лингвистических наук, особенно в сфере лексикографии. Японская грамматика, по-видимому, развивалась совершенно независимо.

Однако та совокупность знаний, которой было суждено корен­ным образом революционизировать представления о языке у евро­пейцев, родилась в Индии. В качестве священных текстов брамины хранили некоторые очень древние собрания гимнов. Наиболее древний из них — так называемая «Ригведа», отдельные части которой датируются, даже по самым скромным подсчетам, примерно 1200 г. до и. э. По мере того как язык этих текстов устаревал, правильное их чтение и верное истолкование стало задачей осо­бого слоя образованных людей Возникший при этом интерес к языку получал, таким образом, практическое применение. Среди индусов, как и среди американцев, разные классы общества гово­рили по-разному, и, по-видимому, ряд обстоятельств приводил к тому, что представители высших классов перенимали формы речи низших классов. Мы видим, что индийские грамматисты инте­ресовались не только священными текстами, но и языком высшей касты и составляли правила и списки форм, характеризующие правильную разновидность речи, которую они называли санскри­том. Впоследствии они создали правила систематического описа­ния грамматики и словаря, и труд многих и многих поколений ученых-грамматистов в этой области должен был предшествовать написанию самого древнего из дошедших до нас трактатов — грамматике Панины. Грамматика Панини, датируемая приблизи­тельно от 350 до 250 г. до н. э., является одним из величайших памятников человеческого разума. В ней описываются с мельчай­шими подробностями все случаи словоизменения, словообразова­ния и словосложения, а также все синтаксические обороты, встре­чающиеся в санскрите. До настоящего времени никакой другой язык не был описан с таким совершенством. Может быть, именно благодаря этому мастерскому описанию санскрит стал с течением времени официальным литературным языком всей браминской Индии. Спустя долгое время после того, как на санскрите пере­стали говорить как на живом языке, он продолжал оставаться (подобно классической латыни в Европе) искусственным средством общения для всех пишущих на научные и литературные темы.

Уже в XVI и XVII вв. отдельные сведения о санскрите и ин­дийской грамматике проникли в Европу через посредство миссио­неров. В XVIII в. благодаря англичанам, побывавшим в Индии, эти сведения стали более достоверными. Примерно с начала XIX в. знание санскрита стало обязательной частью подготовки европейского ученого.

1.6. На примере индийских грамматик европейские ученые впервые познакомились с полным и точным описанием языка, основанным не на теории, но на наблюдении. Более того, знаком­ство с санскритом открыло возможности сравнительного изучения языков.

Прежде всего понятие языкового родства получило блестящее подтверждение в самом факте существования в далекой Индии язы­ка, родственного известным европейским языкам. Ср., например, санскритские параллели приведенным выше словам: mata «мать», вин. п. mataram; dvau «два»; trayah «три»; asti «он есть».

Еще более важным было то. что благодаря точным и система­тическим индийским грамматикам ученые получили возможность глубже заглянуть внутрь структуры языка. До того времени уда­валось подметить лишь какое-то неясное, с трудом улавливаемое сходство языков, поскольку существовавшие грамматики, пост­роенные по образцу греческих, не выделяли отчетливо особен­ностей каждого языка. Индийские грамматисты научили европей­цев анализировать языковые формы. При сравнении составных частей этих форм сходные черты, которые дотоле вырисовывались лишь смутно, оказалось возможным установить вполне точно и определенно.

Прежние нечеткие взгляды на родство языков продолжали еще жить известное время благодаря представлению о том, что евро­пейские языки произошли от санскрита. Но вскоре это представ­ление уступило место несомненно более правильному объяснению, а именно, что санскрит, латынь, греческий и т. д.— это различ­ные, более поздние формы какого-то доисторического языка. Эта мысль была впервые высказана, по-видимому, первым крупным европейским санскритологом сэром Вильямом Джоунзом (1746— 1794) в речи, произнесенной в 1786 г.: санскрит обнаруживает такое явное сходство с греческим и латинским языками, что оно не может быть результатом простой случайности, но свидетельствует скорее о том, что все эти три языка «возникли из одного общего источника, который, возможно, уже не существует»; и в равной степени готский язык (то есть германские языки) и кельтский име­ют, по всей вероятности, то же происхождение.

Однако для сравнения этих языков нужны были описательные сведения о каждом из них. Но перспектива сравнения и то, что подобное сравнение позволяло узнать о древних языковых формах, переселении племен, происхождении народов и обычаев, казались настолько заманчивыми, что никому не представлялась привле­кательной банальная задача проанализировать и другие языки так, как был изучен санскрит. Европейские ученые хорошо знали латынь и греческий, большинство из них говорило на каком-либо германском языке, родном для них. Сталкиваясь с точными фор­мулировками санскритской грамматики или тщательно проанали­зированными лексическими формами, они обычно могли вспомнить аналогичные явления и в каком-нибудь из более известных им языков. На деле, однако, успех подобного сравнения оказывался временным: достаточно часто компаративисту приходилось обра­щаться предварительно к анализу материала, чтобы установить те или иные факты, и нередко ученые из-за отсутствия системати­чески обработанного материала шли па ложному пути. Если бы в распоряжении европейских ученых были описания родственных языков, подобные описаниям санскрита в индийских граммати­ках, сравнительное изучение индоевропейских (как их теперь на­зывают) языков двинулось бы вперед гораздо быстрее и надеж­нее. И все же, несмотря на недостаточность знаний, благодаря энтузиазму ученых историческое и сравнительное изучение индо­европейских языков стало одним из основных и наиболее успеш­ных разделов европейской науки XIX в.

Языки Персии, или так называемые иранские языки, настолько близки санскриту, что их родство было очевидным с самого начала. Подобное же сходство, хотя и менее явное, было обнаружено между балтийскими (литовский, латышский, древнепрусский) и славян­скими языками. Предположение Джоунза о родстве гермакских языков с латинским, греческим и санскритом сразу же оправда­лось, как и его догадка относительно родства названных выше языков и языков кельтских (ирландский, валлийский, корнуэль- ский, бретонский и древний язык Галлии). Позднее оказалось, что армянский и албанский языки, а также и некоторые древние языки, известные нам только по скудным письменным свидетель­ствам, также принадлежат к индоевропейской семье.

Несмотря на известные частные разногласия, вскоре вполне определились общие предпосылки исторического и сравнительного изучения языков. Языки с течением времени изменяются. Кажу­щиеся исключения, такие, как латынь, которую использовали в средние века и в новое время (или санскрит в Индии), свидетель­ствуют только о том, что в результате длительного обучения люди могут научиться воспроизводить язык древних памятников. Этот подвиг овладения древними языками не имеет ничего общего с передачей языка от родителей к детям. Всякая письменность — сравнительно недавнее изобретение, остающееся почти до наших дней принадлежностью немногих избранных: влияние письма на формы и развитие живой речи весьма незначительно.

Если язык используется на обширной территории или если он благодаря переселению народов получает распространение в нескольких обособленных районах, он будет по-разному изменяться в разных местах, и в результате образуются родственные языки, как, например, итальянский, французский, испанский, португаль­ский, румынский и иные романские диалекты. Из этого мы заключа­ем, что другие группы родственных языков, такие, как германские (или славянские, или кельтские), которые обнаруживают аналогич­ное сходство, возникли таким же образом. Только историче­ской случайностью можно объяснить отсутствие для этих групп языков письменных памятников более раннего периода, относя­щихся к эпохе до дифференциации этих языков. Такие незафикси­рованные языки-родоначальники мы называем языком-основой ^[18] (германский я.-о., славянский я.-о., кельтский я.-о. и т. д.). Подоб- ным же образом, обнаружив, что все эти языки и группы (санскрит, иранские, армянский, греческий, албанский, латинский, кельт­ские, германские, балтийские, славянские) близки настолько,что случайным совпадением этого объяснить нельзя, мы объединяем их в индоевропейскую семью языков и вместе с Джоунзом заключаем, что все они — различные формы единого доисторического языка, который мы называем индоевропейским языком-основой.

Метод сравнения был также ясен с самого начала. Любое явле­ние, общее для всех или нескольких родственных языков, должно было иметь место на предшествующей, общей стадии их развития — в языке-родоначальнике. Так, из приведенных выше форм для слова «мать» ясно, что в индоевропейском праязыке это слово должно было начинаться со звука, который на письме мы обозначаем бук­вой т. В тех случаях, когда факты родственных языков не согла­суются друг с другом, это означает, по-видимому, что некоторые из языков или все они подверглись какому-то изменению. Так, ясно, что второй согласный в слове «мать» был в индоевропейском праязыке близок к t и что звук th [0] (так же, как и более старый звук d в древнеанглийской форме modor) появился как результат изменений.

1.7. Начало систематическому сравнению индоевропейских языков было положено трактатом Ф. Боппа (1791—1867) о глаголь­ных окончаниях в санскрите, греческом, латинском, персидском и германских языках, опубликованным в 1816 г. В 1818 г. Расмус Кристиан Раск (1787—1832) доказал, что слова в германских язы­ках обнаруживают в своем звучании закономерные формальные со­ответствия со словами других индоевропейских языков.Так, напри­мер, там, где в других языках звучит р, в германских языках мы находим f; ср. англ. father — лат. pater; англ. foot — лат. pes; англ. five — греч. pente; англ. few —лат. pauci. В 1819 г. Я. Гримм (1787—1863) опубликовал первый том своей «Грамматики немец­кого языка», которая в действительности являлась сравнительной грамматикой германских языков (готского, скандинавских, англий­ского, фризского, нидерландского и немецкого), а не просто грамма­тикой немецкого, как это можно было бы решить, судя по заглавию книги. Во втором издании этого тома (1822) Гримм дал систематиче­ское описание соответствий, существующих между согласными германских и других индоевропейских языков. С того времени эти соответствия в системе согласных носят название закона Гримма. Сами эти соответствия имеют лишь частное историческое значение, но они сыграли выдающуюся роль, поскольку они показали, что действия людей в массе не являются абсолютно хаотичными, а могут подчиняться закономерностям даже в таких несущественных моментах, как способ произнесения отдельных звуков в потоке речи. Сравнение германских языков, данное

Гриммом, до сих пор является непревзойденным. Следующие три тома его книги появились в 1826, 1831 и 1837 гг., а пятый том, в котором должно было завершиться описание синтаксиса, так и не увидел света.

В 1833 г. Бопп начал публикацию обширного труда по сравни­тельной грамматике индоевропейских языков. С 1833 по 1836 г. выходило первое издание «Этимологических изысканий» Августа Фридриха Потта (1802 -1887). Термин «этимология» здесь, как и во всех современных исследованиях, приобрел точное значение: этимология языковой формы — это не что иное, как ее история, ко­торая прослеживается на основе более старых форм того же языка и форм родственных языков, представляющих собой различные варианты одной и той же праформы. Так, этимологию английского слова mother «мать» можно установить, указав, что оно является современной формой древнеанглийского слова modor (IX в.), что оно родственно древнеисландскому тбЭег, древнефризскому moder, древнесаксонскому modar, древневерхненемецкому muotei (эти формы взяты из древнейших памятников соответствующих языков). Все эти формы — разошедшиеся варианты единого пра­германского слова, условно обозначаемого нами как *moder, и все они в свою очередь «родственны» санскритскому mata, аве­стийскому (древнеиранскому) mata, древнеармянскому mair, древнегреческому meter, албанскому motre (которое, однако, оз­начает «сестра»), латинскому mater, древнеирландскому mathir, литовскому mote (со значением «жена»), старославянскому (сла­вянскому) mat і и другим соответствующим формам в каждой из названных здесь групп языков в том смысле, что все они — раз­личные позднейшие формы единого праиндоевропейского слова, которое мы можем условно обозначить как *mater. Как показы­вает данный пример, этимологии в современном смысле слова не обязательно раскрывают нам древнейшее, более прозрачное зна­чение слова. Нашими современными этимологиями мы во многом обязаны исследованиям Потта.

В последующие десятилетия развитие, науки шло столь стре­мительно, что как небольшие исследования, так и более обширные руководства быстро устаревали. Так, книга Боппа, несмотря на переиздания, была вытеснена «Компендиумом по сравнительной грамматике индоевропейских языков» Августа Шлейхера (1823— 1868). В 1886 г. Карл Бругманн (1849—1919) и Бертольд Дель­брюк (1842—1922) начали публикацию «Сравнительной грамматики индоевропейских языков»; общепризнанным изданием, на которое обычно делаются все ссылки, является второе издание этой книги, выходившее*с 1897 по 1916 г.

По мере продвижения работы появлялись другие, более деталь­ные исследования, посвященные отдельным группам индоевропей- ской семьи языков, аналогичные замечательной работе Гримма по германским языкам. Фридрих Диц (1794—1876) положил начало серьезному изучению романских языков, создав грамматику этих языков (1836—1844). Иоганн Каспар Цейс (1806—1856) в своей «Кельтской грамматике» (1853) впервые обратился к кельтскому материалу, а Франц фон Миклошич (1813—1891) создал сравни­тельную грамматику славянских языков (1852—1875).

1.8. Перечисленные исследования важны не только потому, что они проливают свет на многие вопросы истории и археологии, но прежде всего потому, что они сообщают нам многое о языке человека. Хотя индоевропейские языки имели общее происхожде­ние, в дальнейшем они стали развиваться независимо друг от друга: в распоряжении исследователя были теперь многочисленные факты изменений человеческой речи, которые позволили ему сделать некоторые обобщения о ходе этих изменений.

Чтобы понять, как шло изменение языков, надо было спеку­лятивные рассуждения, характерные для прошлых эпох, заменить результатами научной индукции. Американский ученый Вильям Дуайт Уитни (1827—1894) написал книги «Язык и изучение языка» (1867) и «Жизнь и развитие языка» (1874), которые были переве­дены на ряд европейских языков. В наши дни они представляются несколько неполными, но они отнюдь не устарели и по-прежнему могут служить превосходным введением в изучение языка. В 1880 г. появилась книга Г. Пауля (1846 — 1921) «Принципы истории языка», которая в своих последующих изданиях (5-е издание ее вышло в 1920 г.[19]) стала классическим сочинением по вопросам истори­ческого языкознания. «Принципы» Пауля иллюстрируют на очень богатом материале процессы лингвистических изменений, вскры­тые индоевропеистами. Менее увлекательная, чем работа Уитни, но превосходящая последнюю своей методичностью и большим фактическим материалом, эта книга оказала огромное влияние на лингвистические исследования. Ученые позднейших поколений недооценивают ее в ущерб себе. Кроме сухости стиля, «Принципы» Пауля страдают также рядом недостатков, кажущихся сейчас очевидными, поскольку они отражают ограниченность линг­вистической мысли XIX в.

Одним из таких недостатков является игнорирование дескрип­тивного анализа языка. Пауль соглашался с тем, что такое описание языков необходимо, но сам он ограничивался рассмот­рением проблем, связанных лишь с языковыми изменениями. Этот недостаток присущ не только Паулю, но и всей его эпохе. Мы можем изучать лингвистические изменения только путем сравнения родственных языков или различных стадий исторического разви­тия одного и того же языка. Так, например, установив сходные и различные черты английского, фризского, нидерландского, немец­кого, скандинавских и готского языков, мы можем получить пред­ставление о более древнем языке («прагерманском»), от которого они с течением времени ответвились, а затем изучить изменения, происшедшие позднее в каждом из этих языков. Или же при сравнении памятников древнеанглийского(нагіример, сочинений ко­роля Альфреда) с современным английским языком можно увидеть, какие изменения претерпел английский язык за последнее тыся­челетие. Несомненно, возможность такого сопоставления зависит от того, насколько хорошо мы знаем явления, подлежащие срав­нению. Например, наши сведения о словосложении (в словах, подобных blackbird «дрозд» или footsore «стертость ног») в ряде германских языков явно недостаточны, поэтому мы не можем успешно осуществить сравнительный анализ в этой области, который показал бы принципы словосложения германского пра­языка и то, как эти приемы менялись на протяжении истории каждого из германских языков. Исследователи истории языка XIX в. страдали от этих ограничений, но, по-видимому, не осозна­вали причин подобных затруднений.

Другим слабым местом «Принципов» Пауля является его по­стоянное обращение к «психологическим» истолкованиям. Каждое свое суждение о языке он сопровождает экскурсом в психические процессы, которые якобы происходят у говорящих. В действитель­ности же единственным доказательством таких психических про­цессов является лингвистический процесс; ссылки на психические процессы не помогают в выяснении вопроса, а только затемняют его. Как в книге Пауля, так и во многих современных теориях ясно видна связь с философскими построениями древних греков. Пауль и большинство его современников имели дело только с ин­доевропейскими языками и, игнорируя проблемы описания языков, отказывались изучать языки, история которых была неизвестной. В силу такой ограниченности они оказались лишенными возмож­ности изучать иные типы грамматических структур, которые открыли бы им глаза на то, что даже основные особенности грамма­тики индоевропейских языков, такие, в частности, как деление по частям речи, отнюдь не являются универсальными. Считая подоб­ные явления универсальными, они прибегали при рассмотрении основ языка к философским и психологическим псевдообъяснениям.

1.9. Наряду с мощным потоком исторических исследований существовал хотя и небольшой, но все более расширявшийся поток исследований и в области общего языкознания. Индийская грамматика санскрита никогда полностью не забывалась, и хотя многие молодые лингвисты применяли принципы этой грамма­тики, не зная о ее существовании, их учителя, которым была известна история науки, ценили ее очень высоко. Нельзя было обойтись и без описательного изучения малоизвестных индоевро­пейских языков. Не случайно поэтому, что лучшие из этих описа­ний — труды в области славянских и балтийских языков — были созданы Августом Лескиным * (1840—1916), ученым, который играл ведущую роль в разработке исторических методов исследо­вания. Чаще всего, однако, описательные исследования создава­лись обособленно от основного потока исторических работ.Некото­рых ученых привлекало структурное своеобразие языков за преде­лами индоевропейской семьи, несмотря на то, что история этих языков была неизвестной Другие ученые исследовали множество языков, чтобы получить представление о человеческой речи с философской точки зрения. По правде говоря, подавляющая часть описательных работ, созданных в предшествующие периоды, нам сейчас почти непонятна, потому что философские воззрения, которыми они пропитаны, нам совершенно чужды.

Первой значительной книгой по общему языкознанию явился трактат о многообразии языков Вильгельма фон Гумбольдта (1767—1835), вышедший в 1836 г. Г. Штейнталь (1823—1899), помимо более общих работ по основным вопросам языкознания, опубликовал в 1861 г. трактат о важнейших типах языковой структуры. Сочинение Г. фон Габеленца (1840 — 1893), появивше­еся в 1891 г., носит гораздо менее философский характер. Высшим достижением этого направления является замечательная книга о языке философа и психолога Вильгельма Вундта (1832—1920), которая была опубликована в 1900 г. в качестве первой части трактата по социальной психологии. Вундт строил свою психоло­гию языка на основе всех имевшихся в его распоряжении описаний языков. Сейчас очень интересно перечитывать критические за­мечания в адрес этой книги, высказанные специалистом по индоев­ропейским языкам Дельбрюком и опубликованные год спустя после выхода этого труда, а также ответ самого Вундта. Дельбрюк воз­ражает против того, что Вундт использует языки, история которых неизвестна. Единственным аспектом языка, достойным изучения, является, по его мнению, изменение языка в ходе времени С другой стороны, Вундт настаивает на важности психологиче­ского объяснения, выдержанного в духе его системы, тогда как Дельбрюк утверждает, что не имеет значения, какой конкретной психологической системе окажет предпочтение лингвист.

Со временем некоторых исследователей все больше и больше начинает интересовать связь между историческими и дескриптив­ными исследованиями. Отто Бётлинг (1815 — 1904), осуществивший издание грамматики Панини в Европе, применил дескриптивный метод к языку совершенно иной структуры — к якутскому языку азиатской части России (1851). Фридрих Мюллер (1834—1898)

опубликовал очерки по языкознанию (1876—1888), включавшие краткие сведения о языках мира, независимо от того, можно ли было исследовать их с исторической точки зрения. Франц Николаус Финк (1867—1910) как в теоретическом очерке (1905), так и в не­большой книге (1910), посвященной описательному анализу восьми неродственных языков, подчеркивал, что дескриптивное исследо­вание должно явиться основой как для исторических изысканий, так и для философских обобщений. Фердинанд де Соссюр (1857 — 1913) в течение многих лет развивал это положение в своих уни­верситетских лекциях. После его смерти они были опубликованы в виде книги (1915).

Наиболее убедительным в этом отношении было историческое рассмотрение других языковых семей, помимо индоевропейской. С одной стороны, здесь была совершенно очевидной необходимость дескриптивных данных в качестве предпосылки для компарати­вистских работ. С другой стороны, выяснилось, что процессы линг­вистического изменения одинаковы для всех языков независимо от их грамматической структуры. Сравнительное изучение финно- угорских языков (финского, лопарского, венгерского и родствен­ных им) началось еще в 1799 г. и с тех пор значительно продвину­лось вперед. Второй том замечательного трактата Гумбольдта заложил основы сравнительной грамматики языков малайско-поли­незийской семьи. В настоящее время имеются также сравнитель­ные исследования языков и других семей — таких, как семитская или как банту в Африке. Наконец, ученые, работающие в области американских языков, также не сомневались в важности дескрип­тивных данных: только к северу от Мексики существуют десятки абсолютно не связанных между собой групп языков, демонстри­рующих самые различные типы структур. При необходимости фиксировать совершенно незнакомые формы речи ученые скоро убедились в том, что философские предубеждения были только помехой в их работе.

Слияние двух указанных потоков исследований — сравни­тельно-исторического и философско-описательного — позволило определить те принципы, которые еще не были ясны великим индоевропеистам XIX в., в частности Г. Паулю. Всякое историче­ское исследование языка строится на сравнении двух или более рядов дескриптивных данных. Его точность и полнота целиком зависят от точности и полноты этих данных Чтобы описать язык, не нужно никаких сведений из области истории; факти­чески исследователь, который позволит подобным сведениям пов­лиять на его описание, неизбежно исказит материал. Наши описа­ния должны быть прежде всего непредвзятыми, если мы хотим, чтобы они послужили прочной базой для сравнительных иссле­дований.

Единственными плодотворными обобщениями в языкознании являются обобщения индуктивные. Явления, которые мы считаем универсальными, могут отсутствовать в первом же новом языке, с которым мы столкнемся. Такие явления, как, например, разли­чение глагола и имени в качестве особых частей речи, характерные для одних языков, отсутствуют в других. То обстоятельство, что некоторые явления широко распространены, во всяком случае, заслуживает внимания и требует объяснения. Когда в нашем распоряжении будут исчерпывающие сведения о многих языках, мы сможем снова вернуться к проблемам общей грамматики и дать объяснение этим схождениям и расхождениям, но подобная работа, когда мы к ней обратимся, будет не спекулятивной, а индуктивной.

Что же касается изменений в языке, то у нас достаточно данных, свидетельствующих о том, что общие процессы изменения одина­ковы во всех языках и протекают в одном направлении. Даже, казалось бы, самые индивидуальные типы изменений в действи­тельности происходят аналогичным образом, но совершенно не­зависимо в самых различных языках. И эти явления тоже когда-нибудь, когда наши знания будут обширнее, можно будет подвергнуть систематическому анализу и сделать на его основе плодотворные обобщения.