К. БЮЛЕР ТЕОРИЯ ЯЗЫКА (ИЗВЛЕЧЕНИЯ ИЗ РАЗДЕЛА „ПРИНЦИПЫ ИЗУЧЕНИЯ ЯЗЫКА")

У истоков теории языка, нечетко различимые, стоят две задачи; мы намереваемся первую только набросать, а вторую раз­решить. Первой является описание полного содержания и харак­тера специфически лингвистического наблюдения, а второй — систематическое выявление наиболее определяющих исследова­тельских идей, которые руководили собственно языковедческими умозаключениями и стимулировали их.

Нет надобности подвергать обсуждению то, что лингвистика вообще строится на наблюдении; ее репутация как хорошо обос­нованной науки частично зависит от надежности и точности ее методов констатации. Когда отсутствуют письменные памятники или когда их свидетельства можно пополнить живыми наблюде­ниями, исследование не медлит с обращением к непосредственному и подлинному источнику сведений. В наши дни оно, например, не колеблясь, делает на местах диалектологические записи, обра­щается к живым звукам и закрепляет на пластинках редкие и трудно наблюдаемые явления речи, чтобы затем повторно под­вергнуть их наблюдению. На пластинках можно закреплять, конечно, только речевые явления, которые воспринимаются на слух, и уже это обстоятельство имеет огромное значение для методов дискуссии. Ведь к полным, а это почти то же, что к «зна­чимым» или «наделенным значением», речевым явлениям относятся отнюдь не только те, которые воспринимаются на слух. Каким же образом устанавливаются и делаются доступными точному на­блюдению соответствующие явления? Как бы ни обстояло дело, но лингвист-наблюдатель должен иначе, чем физик, понимать воспринимаемое ушами и глазами (будь это, как говорят, изнутри или извне). И это понимание необходимо с такой же тщательностью подвергнуть методической обработке, как и записи flatus vocis ^[6], звуковых волн, звуковых образов.

Было бы ограниченным и не соответствующим многообразию средств и путей представлять себе требования понимания оди­наково исполнимыми для каждой из многих лингвистических задач.

Первые исследователи иероглифов имели перед собой непо­нятные рисунки и предполагали, что это символы, которые, воз­никнув из человеческого языка, должны читаться как наши письменные знаки; они думали, что совокупность рисунков об­разует текст. И действительно, шаг за шагом тексты были рас­шифрованы и на основе этого изучен язык народа фараонов. Этот язык имеет слова и предложения, как и наши языки, а пер­воначально непонятные фигуры оказались символами предметов и ситуаций. В нашу задачу не входит подробное прослеживание того, как познали значение этих символов; важно, что в данном случае было выполнено требование первого понимания, исходя из значения символа. Присоединим к этому, ради контраста, второй мыслимо наиболее отличный исходный пункт исследо­вания. Это не памятники на камне и папирусе, это существующие в социальной жизни чуждых нам существ определенные явления, процессы, относительно которых можно предполагать, что они функционируют как наши человеческие коммуникативные сиг­налы. Чуждыми существами могут быть муравьи, пчелы, термиты, ими могут быть птицы или другие социальные животные, это могут быть также люди, а «сигналы» — человеческим языком. Когда я слышу команду, то мне по поведению воспринимающих его начинает открываться и предполагаемое его «значение» или же, точнее, содержание сигнала. Здесь, следовательно, дело обстоит совершенно иначе, чем в случае с расшифровкой текстов. И, в-третьих, новый исходный пункт обнаруживается тогда, когда воспринимаемое истолковывается как выражение. Выражение заключается у человека в мимике и жесте, но также в голосе и языке; оно дает новый ключ к пониманию.

Насколько успешно обходились пионеры языкознания этими ключами понимания, об этом можно прочесть в их работах. Но как эти ключи использовались в процессе все углубляющегося анализа того или иного языка, это систематически и исчерпывающе еще никогда не описывалось. Логическое обоснование исходных данных при построении науки о языке, приложение ее положений к наблюдению над конкретными явлениями речи — все это чрез­вычайно сложная задача. Но было бы совершенно неправильным при этом в качестве образца для языкового исследования брать совершенно чуждый ему методический идеал физики.

Но как бы то ни было, настоятельной потребностью лингви­стической науки остается все же раскрытие первых умозритель­ных построений исследователей языка. И для физики и для язы­кознания одинаково важны слова, которыми открывается «Кри­тика чистого разума» (Канта.— Ред.): «Не подлежит никакому сомнению, что все наше познание начинается с опыта: так как каким же образом были бы пробуждены познавательные потенции, если бы предметы не затрагивали наших чувств...» Мы назовем то, что затрагивает или способно затронуть чувства языковеда, конкретным речевым явлением. Подобно грому и молнии, переход Цезаря через Рубикон — это единственное в своем роде явление, событие hie et nunc \ которое занимает определенное место в географическом пространстве и грегорианском календаре. Язы­ковед производит свои основные наблюдения над конкретными языковыми явлениями и фиксирует их результаты в научных положениях. До этого момента все эмпирические науки находятся в равных условиях. Однако характер наблюдаемых явлений в физике и в языкознании совершенно различен (относительно чего дает сведения аксиома о знаковой природе языка), а вместе с этим оказывается отличным и способ наблюдения, а также логи­ческое содержание научных положений.

Как обстоит дело с принципами языкового исследования? В дальнейшем мы формулируем некоторое количество принципов, которые претендуют на то, чтобы рассматриваться либо в качестве аксиом языкового исследования, либо по крайней мере служить исходным пунктом для теоретических изысканий, направленных на построение замкнутой системы таких аксиом.

Предварительный взгляд на последующее изложение открывает читателю, что мы формулируем, разъясняем и рекомендуем четыре принципа. Если какой-либо критик заметит, что они (употребляя слово Канта) лишь подобраны и что предположительно существует еще много подобного рода аксиоматических или близких к акси­омам принципов относительно человеческого языка, то встретит абсолютное наше согласие; эти принципы в действительности только собраны из концепций успешного языкового исследования и, конечно, оставляют место и для других...

Два из этих четырех принципов настолько тесно связаны друг с другом, что возникает вопрос, нельзя ли их объединить в один: это — А (модель органона ^[7] языка) и В (знаковая природа языка). Мне самому не сразу стало ясно, почему необходимо иметь здесь два принципа.

Следует ли выдвигать лозунг, что старая грамматика нужда­ется в категорическом реформировании под знаком ситуативной теории языка? Я считаю, что существуют известные имманентные границы, которые должны уважаться всеми реформаторами. В такой же степени несомненным, как и конкретные речевые ситуации, является факт, что существует внеситуативная речь и даже целые книги, наполненные внеситуативной речью. И если отнестись без предубеждений к этому факту широкого распро­странения внеситуативной речи, то для решительного предста­вителя ситуативной теории это прежде всего даст основание для философского размышления по поводу многообразия фактов. А затем, если он не будет упрямо настаивать на своих догмах и считать, что можно ограничиться изученными им случайными анализами, но отдастся руководству языка и обратится к рассмо­трению таких внеситуативных предложений, как «Рим расположен на семи холмах» или «Дважды два — четыре», то он неизбежно вынужден будет вернуться на старые и почтенные дороги описа­тельной грамматики. Логическое обоснование этого содержится в нашем учении о символическом поле языка, и это учение должно также иметь аксиоматический характер. Оно является таковым, если признаются аксиомы В и D (различие слова и предложения).

Наконец, аксиома С (различие речевой деятельности и язы­кового образования) содержит выводы о давно происшедшей в языкознании дифференциации областей исследования.

... [На прилагаемом рисунке] дается модель органона языка (см. схему). Круг в середине символизирует конкретный звуковой феномен. Три исходящих от него направления линий призваны показать три различных пути превращения в знак. Стороны ври- сованного треугольника символизируют эти три пути. Треугольник в некоторых частях занимает меньше пространства, чем круг (принцип абстрактной релевантности). В других частях он выходит за пределы круга, чем указывается, что чувственно данное всегда получает апперцепционное добавление. Группы линий символи­зируют семантические функции (сложного) языкового знака. Это символ — в силу своей ориентации на предметы и материальное содержание, симптом (указание) — в силу своей зависимости от посылающего (говорящего), внутреннюю сущность которого он выражает, и сигнал — в силу своего обращения к слушающему, внешнее и внутреннее поведение которого направляется им, как и другими коммуникативными знаками.

Эта модель языка со своими тремя независимо варьирующи­мися чувственными отношениями впервые была приведена в моей работе о предложении (1918) и начиналась словами: «Челове­ческий язык имеет три функции — извещение (Kundgabe), по­буждение (Auslosung) и сообщение (Darstellung)». Ныне я пред­почитаю термины выражение (Ausdruck), обращение (Appel) и сообщение (Darstellung), так как слово Ausdruck в кругу теоре­тиков языка приобретает все более и более требуемое точное зна­чение, а латинское слово appellare (англ. appeal, немецк. нечто вроде ansprechen) более подходит для второго.

Каждый, кто основывается на знаковой природе языка, должен во всяком случае придерживаться гомогенности в своих понятиях; все три основных понятия должны быть семантическими поня­тиями.

Существуют не две, а четыре стороны, или, так сказать, четыре фронта, в языкознании, которые необходимо показать и разъяснить в аксиоме С. Четыре потому, что этого требует сам предмет, и если ограничиться только какими-либо двумя, то их нельзя достаточно точно определить. Гумбольдт говорил об energeia и ergon, деСоссюр ухватился за существующее во французском противопоставление la parole и la langue (в английском speech и language), чтобы произ­вести разграничение между лингвистикой языка и лингвистикой речи. Со времени Гумбольдта не существовало ни одного сколько- нибудь крупного ученого, который не чувствовал бы, что с раз­личием energeia и ergon связано что-то существенное, а со времени де Соссюра ни одного языковеда, который не высказал бы ряд мыслей о la parole и la langue. Но ни старое, ни новое парное де­ление не оказалось подлинно продуктивным в области языковед­ческих принципов. То тут, то там сегодня еще пытаются, исходя из принципов психологии или теории познания, приписать прио­ритет одному из членов пары energeia и ergon. Теория языка должна рассматривать подобные стремления как трансцендентные ей, а в качестве эмпирической науки принять четырехчленное деление; результаты изучения языка — свидетельство тому, что это давно уже чувствовалось исследователями и только ждало своего научного формулирования.

Так как это в одинаковой мере касается как отношений, суще­ствующих между этими четырьмя понятиями, так и определений каждого в отдельности, чисто формальным путем, посредством схемы символов, можно показать, что в группе из четырех членов Н, W, A, G существует не больше и не меньше, чем шесть основных отношений. Представляются ли они в пространственном отношении в виде тетраэдра или четырехугольника — это безразлично. Я предпочитаю четырехугольник, с помощью которого мы можем предпринять первый решающий шаг из области наивысшей формализации в ощутимую реальность. Итак:

Порядок первоначально произвольный, но мы придаем ему форму схемы четырех полей с намерением наглядно показать две пересекающиеся дихотомии:

Какова точка зрения, на основе которой речевая деятельность (Sprechhandlungen = H) и речевые акты (Sprechakte=A) относятся к I, а языковые средства (Sprachwerke=W) и языковые структуры (Sprachgebilden=G) — ко II? И какова точка зрения, на основе которой речевая деятельность и языковые средства относятся к 1, а речевые акты и языковые образования — ко 2? Конечный результат гласит, что языковые явления можно определять:

I. Как соотносимые с Субъектом явления.

II. Как лишенные связи с субъектом явления.

Оба являются возможными и необходимыми.

А что касается другой дихотомии, то языковед всё то, что в состоянии «затронуть его чувства», может определить:

1. На более низкой ступени формализации как деятельность и средства [деятельности].

2. На более высокой ступени формализации как акты и обра­зования.

Языковыми образованиями являются слова и предложения. Тот или другой термин нельзя поднимать до ранга категории; оба связаны друг с другом и определять их можно только в кор­реляции.