Глава III ЯЗЫКОВЫЕ КОЛЛЕКТИВЫ

III.1. Языковой коллектив (speech community)—это группа людей, взаимодействующих посредством речи (§ II.5). Все так называемые высшие формы деятельности человека, то есть спе­цифические для него виды деятельности, порождены тесным сотрудничеством между отдельными людьми, которое мы называем обществом, и это сотрудничество в свою очередь осуществляется с помощью языка; таким образом, языковой коллектив — это наи­более значительная из социальных группировок.

До сих пор мы ничего не говорили о биологических группи­ровках, так как они в отличие от других группировок не обязаны своим существованием языку. Большинство браков происходит, разумеется, между людьми, говорящими на одном языке, так что языковой коллектив — это всегда нечто вроде кровнородственной группы. Исключения из этого правила, однако, весьма часты: в брак могут вступать лица, говорящие на разных языках, причем одно из них обычно усваивает язык другого, и, что еще более важно, определенные языковые коллективы ассимилируют целые группы иноземцев — иммигрантов, побежденных или пленников. Подобные отклонения настолько многочисленны, что если бы у нас были соответствующие данные, мы бы, несомненно, обнару­жили совсем немного людей, чьи предки несколько поколений тому назад говорили бы на том же самом языке. Но для нас важен только тот факт, что особенности языка не наследуются биологи­чески. Ребенок кричит при рождении и, несомненно, в любом слу­чае спустя какое-то время начинает агукать и лепетать, но то, каким языком он овладевает, зависит исключительно от окруже­ния. Ребенок, попадающий в какую-либо среду как найденыш или приемыш, выучивает язык этой среды совершенно так же, как ребенок, принадлежащий к этой среде по рождению. Когда принятый в новую среду ребенок начнет говорить, в его языке не обнаружится никаких следов того языка, на котором говорили его родители. Каковы бы ни были наследственные различия в строе­нии гортани, рта, губ и т. д. у нормальных человеческих существ, можно с уверенностью утверждать, что эти различия не влияют на движения, из которых складывается язык. Ребенок учится гово­рить так, как говорят люди вокруг него.

III.2. Языковые коллективы далеко не совпадают по своей величине. Так, свой собственный язык имеют многие племена американских индейцев, состоящие всего из нескольких сотен людей. С другой стороны, некоторые языковые коллективы даже до развития современных средств коммуникации и передвижения были очень большими. В первые века нашей эры миллионы людей на обширных пространствах в районе Средиземного моря говорили на латинском и греческом языках. В современных условиях неко­торые языковые коллективы выросли до огромной величины [21].

I1I.3. Трудность или даже невозможность в каждом отдельном случае точного подсчета количества людей, составляющих один и тот же языковой коллектив, не является случайной, но вытекает из самой природы языковых коллективов. При достаточно внима­тельном наблюдении мы могли бы убедиться, что никогда два человека или даже один и тот же человек в разное время не говорят абсолютно одинаково. Правда, в относительно гомогенной группе говорящих, например среди коренных жителей среднезападной части Соединенных Штатов, говорящих по-английски, навыки речи гораздо более единообразны, чем это можно было бы ожидать при существующих потребностях общения. Доказательством служит тот факт, что, когда посторонний — например, житель юга США, ан­гличанин или иностранец, овладевший английским языком, — попа­дает в их среду, его речь может быть настолько близка их речи, что ни малейшей трудности в общении между ними не возникает, и тем не менее она будет разительно отличаться своими неулови­мыми особенностями, например «акцентом» или «идиомами». Вместе с тем существуют большие различия даже в речи коренных уро­женцев такой относительно единообразной группы, как американцы среднезападной части Соединенных Штатов, и, как мы уже видели, еще большие различия в пределах языкового коллектива (напри­мер, английского), взятого в целом. Эти различия играют весьма важную роль в истории языков; лингвист вынужден относиться к ним со всей серьезностью, несмотря на то что порой в своей работе ему все же приходится временно их игнорировать.

Различия между говорящими являются отчасти результатом особенностей физического сложения и, может быть, чисто индиви­дуальных особенностей; мы узнаем голоса наших друзей, когда они находятся в соседней комнате (или когда мы с ними начинаем разговаривать по телефону). Некоторые люди проявляют гораздо большие способности к языку, чем другие: они запоминают больше слов и оборотов речи, применяют их удачнее в той или иной ситуации, а также наиболее выразительно их сочетают; верши­ной в этом смысле является литературный гений. Иногда обы­чай предписывает определенные языковые формы определенным людям; например, солдаты, хорошо вышколенные слуги и дети в некоторых школах учатся говорить sir «сэр» или ma’m «мэм» определенным лицам, которые им тем же не отвечают. Такие вос­клицания, как Goodness gracious! или Dear me! «Праведный боже!», «Ну и ну!», используются в основном женщинами. В некоторых коллективах для мужчин и женщин приняты разные формы речи. Классическим примером подобного рода является язык кариб- ских индейцев; языком такого же типа является недавно обнару­женный язык индейцев яна в северной Калифорнии. Приведем несколько слов из языка яна:

В языке мужчин В языке женщин

Различия между этими двумя рядами форм могут быть сформу­лированы лишь с помощью довольно сложного набора правил.

II 1.4.

Представим себе огромную карту, на которой каждый член данного коллектива отмечен точкой. Представим себе, далее, что каждый раз, когда кто-либо из говорящих произносит предло­жение, на этой карте проводится стрелка от точки, изображаю­щей говорящего, к точке, изображающей каждого из его слуша­телей. К концу определенного периода времени, например через семьдесят лет, эта карта показала бы нам интенсивность общения в данном коллективе. Окажется, что некоторые из говорящих находились в постоянном общении: от одного из них к другому будет проведено много стрелок, и даже целые серии стрелок будут соединять их, пересекая на своем пути еще одного, двух или трех посредников. На другом полюсе окажутся совершенно изолиро­ванные друг от друга говорящие, которые никогда друг друга не слышали. Они окажутся соединенными длинными цепочками стре­лок, т. е. лишь опосредованно, через многих других говорящих. Если бы нам потребовалось объяснить сходство и различие между отдельными говорящими в коллективе или, что то же, предсказать степень сходства для каких-либо двух данных говорящих, то пер­вым шагом к этому был бы подсчет и анализ стрелок и серий стре­лок, соединяющих соответствующие точки на нашей воображае­мой карте. Попытаемся теперь показать, что это действительно явилось бы лишь первым шагом; читатель настоящей книги, на­пример, скорее повторит речевую форму, которую он слышал от какого-нибудь прославленного лектора, чем форму, услышанную от подметальщика улиц.

Карту, о которой только что шла речь, создать невозможно. Непреодолимой трудностью, причем весьма существенной, был бы фактор времени: начав с лиц, живущих в настоящее время, мы должны были бы обозначить точкой каждого говорящего, чей голос достигал когда-либо слуха кого-либо из живущих теперь, а затем ставить также точку для каждого говорящего, которого когда- либо слышали эти говорящие, и так далее, вплоть до Альфреда Великого и еще дальше, в глубь веков, вплоть до первобытного человека на самой заре его существования: наш язык целиком и полностью зависит от языка наших предков.

Поскольку же создать такую карту мы не можем, нам прихо­дится опираться вместо этого на изучение косвенных данных и прибегать к гипотетическим построениям. Мы полагаем, что различия в интенсивности общения в пределах одного языкового коллектива не являются только персональными и индивидуаль­ными: сам языковой коллектив делится на различные системы таких подгрупп, внутри которых люди говорят друг с другом чаще, чем с людьми вне такой подгруппы. Рассматривая систему стрелок как некую сетку, мы можем сказать, что в этой сети устного обще­ния подгруппы отделяются друг от друга линиями просвета (lines of weakness). Подобные линии просвета и, соответственно, языковые различия внутри одного коллектива могут быть территориаль­ными — связанными только с географической обособленностью — и нетерриториальными, или, как мы их обычно называем, социаль­ными. В странах, где языковой коллектив распространился и обо­сновался недавно, территориальные различия относительно неве­лики, как, например, в Соединенных Штатах (особенно западной их части) или в России [22]; в странах, которые были относительно давно заселены одним языковым коллективом, местные различия гораздо значительнее, как, например, в Англии, где на английском языке говорят более полутора тысяч лет, или во Франции, где на латинском языке (теперь называемом французским) говорили на протяжении более двух тысячелетий.

II 1.5. Мы рассмотрим сначала более простой случай — по­ложение в Соединенных Штатах. Здесь наиболее заметно расслое­ние языка, соответствующее делению на социальные классы. Дети, которые родились в образованных, привилегированных семьях, в семьях с достатком и традициями, усваивают язык, который обычно известен как «хороший» английский. Лингвист предпочи­тает именовать его ни к чему не обязывающим, нейтральным терми­ном литературный (standard) английский. Дети, которым повезло меньше, усваивают «плохой», или «вульгарный», язык, или, как его предпочитает называть лингвист, нелитературный английский. Так, например, I have none, I haven’t any, I haven’t got any — это литературный («хороший») английский, но I ain’t got none — не­литературный («плохой») английский.

Эти два основных типа американского английского занимают далеко не одинаковое положение. Литературные формы исполь­зуются в школе, в церкви и во всех случаях официального общения, затрагивающих все общество, например в суде или законодательных органах. Все наше письмо (если только оно не используется в шутку) базируется на литературных формах, и именно эти формы фиксируются в грамматиках и словарях и пре­подносятся в учебниках иностранцам, которые хотят выучить английский язык. Обе группы говорящих — как те, кто говорит на литературном, так и те, кто говорит на нелитературном англий­ском,— единодушно называют литературные формы «хорошими», или «правильными», а нелитературные формы — «плохими», «вуль­гарными», «неправильными» или даже «неанглийскими». Говоря­щий на литературном английском не затрудняет себя изучением нелитературных форм, однако многие говорящие на нелитератур­ном английском пытаются употреблять литературные формы. Рожденный в менее привилегированной среде, достигая известного положения, например богатства или политического веса, почти обязательно выучит в меру своих сил литературные формы речи; действительно, заметные упущения такого рода, даже единичные — I seen it или I done it — могут поставить под удар достигнутое им положение.

Но и в самом литературном языке существуют некоторые менее заметные различия. И в этом случае также различные формы оцениваются неодинаково. Про жителя Чикаго, например, который в таких словах, как laugh «смеяться», half «половина», bath «ванна», dance «танец», can’t «не могу», произносит ah (как в father «отец») вместо более обычного а (как в слове man «человек»), скажут, что он говорит на английском языке «более аристократическом». Однако в случаях, подобных этому, мнения людей расходятся:

многие жители Чикаго считают формы с ah глупыми и аффекти­рованными. Говорящие на литературном английском часто спорят о том, какая форма «лучше» —it’s I или it’s me «это я», forehead или forrid «лоб». Однако такие споры так и остаются безрезультатными, поскольку спорящие никак не могут договориться о том, что зна­чит «лучше». К этому вопросу мы еще вернемся.

В пределах литературного языка, далее, существуют разли­чия, которые, несомненно, зависят от интенсивности общения: неодинаковые в экономическом отношении классы, например слои самых богатых людей и так называемая средняя буржуазия с ее многочисленными прослойками, тоже различаются по своему языку. Наконец, существуют расхождения, связанные с разли­чиями в образовании, которые зависят как от разных семейных традиций, так и от школы. Эти расхождения перекрещиваются с менее важным делением людей по профессиям: группы ремес­ленников, торговцев, инженеров, юристов, медиков, ученых, артистов и т. д. также характеризуются своими языковыми осо­бенностями. Наконец, и язык спорта и всякого рода хобби — занятий в часы досуга — также имеют по крайней мере свой собственный словарь. Различиями, связанными с возрастными группами, мы займемся позже; фактор возраста — огромная сила, но она действует почти незаметно и очень редко проявляется на том уровне, который нас сейчас интересует, разве что только в пристрастии молодых людей к сленгу.

Наиболее устойчивые и разительные расхождения, даже в Сое­диненных Штатах и даже в английском литературном языке,— это различия географические. В Соединенных Штатах существуют три большие географические разновидности литературного ан­глийского языка: Новой Англии, Центрального Запада и Юга. В пределах этих разновидностей существуют и менее значитель­ные местные различия: говорящие на литературном языке из ранее заселенных частей страны' очень часто довольно точно узнают, откуда их собеседник родом. Диапазон расхождений в литератур­ном английском языке Америки особенно значителен в области произношения: совершенно разное произношение, какое можно услышать, например, в Северной Каролине и Чикаго, одинаково воспринимается как литературное. Только от сценического про­изношения мы требуем единообразия, и здесь актеры придержива­ются скорее британского, чем американского типа. В Англии также существуют подобные региональные типы языка, но по своей зна чимости они далеко не равноценны. Самой высокой оценки в соци­альном плане удостаивается оксфордский (public school) англий­ский язык юга. Бесчисленные промежуточные типы, существующие между ним и явно провинциальными вариантами литературного английского языка, пользуются тем меньшим престижем, чем

больше они отклоняются от наиболее популярного типа англий­ского языка. Будет ли признан обществом говорящий на литера­турном английском языке родом из Шотландии, Йоркшира или Ланкашира, зависит частично и от того, насколько его произноше­ние приближается к типу языка, характерному для высших клас­сов юга Англии. В Англии (в отличие от Соединенных Штатов) провинциальная окраска литературного языка связана с соци­альным положением говорящих.

III.6. Нелитературная речь характеризуется еще большим разнообразием, чем литературная. Чем выше социальное положе­ние говорящего на нелитературном языке, тем больше его язык приближается к литературной норме. На более высокой ступени находятся говорящие, использующие вариант языка, близкий к литературному, в который лишь вкраплены отдельные нелитера­турные формы; иногда и их произношение выделяется своей ярко выраженной провинциальной окраской. На низшей ступени — безошибочно узнаваемые сельские жители и пролетариат, которые не претендуют на употребление литературных форм.

Помимо этих постепенных градаций, разные группы говоря­щих на нелитературном английском языке обладают своими собственными языковыми формами. Профессиональные группы, такие, как рыбаки, рабочие молочных ферм, булочники, пиво­вары и т. д., имеют свой особый профессиональный язык. Осо­бенно это относится к небольшим группам, отрезанным так или иначе от основного коллектива и использующим сугубо специфи­ческие формы речи. Так, на особой разновидности нелитератур­ного английского языка обычно говорили моряки. Бродяги и некоторые категории преступников имеют свои собственные ре­чевые формы; то же самое наблюдается у циркачей и различных бродячих трупп. Среди говорящих на нелитературном немецком языке своими языковыми особенностями различаются, например, христиане и евреи, а в отдельных местах также католики и про­тестанты. Если какая-либо группа вступает в конфликт с осталь­ной частью общества, она может использовать свои речевые осо­бенности в качестве тайного диалекта, как, например, говорящие по-английски цыгане. Во многих странах такие тайные диалекты создаются преступниками.

Однако наибольшее разнообразие в нелитературной речи свя­зано с географическими особенностями. Территориальные раз­личия, которые мы встречаем даже в литературной речи Соеди­ненных Штатов, еще более заметны у тех, кто использует нелите­ратурную речь. В отдаленных районах ранее заселенных частей страны эти местные черты выражены особенно ярко, в связи с чем подобные формы языка можно охарактеризовать как местные диалекты.

В языковых коллективах, которые уже давно обосновались на той или иной территории (например, у французов или у англичан в Великобритании), местные диалекты играют гораздо большую роль. В таких коллективах нелитературная форма языка может быть, конечно, в грубых чертах и без резкой демаркационной линии разделена на просторечие — не единообразную, но, во вся­ком случае, понятную по всей стране форму языка, и местные ди­алекты, которые настолько различны в разных местах, что гово­рящие, разделенные известным расстоянием, могут уже не пони­мать друг друга. В подобных странах просторечием пользуется «низшая прослойка среднего класса» — наиболее честолюбивые мелкие торговцы, ремесленники и городские рабочие; на местных же диалектах говорят крестьяне и беднейшая часть городского населения.

Местные диалекты имеют огромное значение для лингвиста не только потому, что большое их разнообразие уже само по себе дает ему материал для исследования, но и потому, что происхожде­ние и историю литературного языка и просторечия можно понять только при учете местных диалектов. В последние же десятилетия лингвисты пришли к пониманию того, что диалектография является ключом и ко многим другим проблемам.

В таких странах, как Франция, Италия или Германия, лучше изученных в этом плане, чем Англия, каждая деревня, или, уж во всяком случае, каждая группа из двух-трех селений, имеет свой собственный местный диалект [23]. Различия между соседними местными диалектами обычно незначительны, но вполне ощутимы. Жители деревень охотно объясняют, чем их речь отличается от речи соседей, и часто дразнят их за это. Различия между двумя соседними территориями невелики, но, путешествуя в одном и том же направлении, можно заметить, как эти различия накапли­ваются до такой степени, что жители районов, расположенных на противоположных концах страны, уже не понимают друг друга, хотя между районами, где они живут, нет резкой языковой демар­кационной линии. Любая такая территория с постепенными пере­ходами называется диалектным ареалом.

В пределах диалектного ареала можно отделить друг от друга линиями те районы, которые отличаются какой-либо языковой особенностью. Такие линии называются изоглоссами. Если какая- либо деревня обладает уникальной языковой особенностью, изоглос­са, основанная на этой особенности, будет просто линией вокруг данной деревни. С другой стороны, если какая-либо особенность характерна для большой части диалектного ареала, изоглоссц такого явления будет выглядеть как длинная черта, делящая весь диалектный ареал на две части. В Германии, например, в северных диалектах слово «кусать» произносится со звуком t (как в англий­ском языке — bite), но в южных диалектах оно произносится со звуком s (как в литературном немецком языке — beiszen); изо­глосса, разделяющая эти две формы, представляет собой длинную ломаную линию, проходящую с востока на запад через всю терри­торию распространения немецкого языка. На севере и северо- востоке Англии можно выделить область, где прошедшее время глагола bring «приносить» имеет форму brang. Диалектологические атласы — собрание карт различных языковых ареалов с нане­сенными на них изоглоссами — важное орудие в руках лингвиста.

В различных странах отношение говорящих к местным диа­лектам не одинаково. В Англии местные диалекты обладают не­большим престижем: представители высших классов не пользуются ими, а говорящие на местных диалектах, поднимающиеся по со­циальной лестнице, пытаются избавиться от них, даже если они усваивают вместо диалекта какую-либо из форм просторечия. Напротив, у немцев в течение прошлого века родилась своеобраз­ная романтическая привязанность к местным диалектам. Тогда как представители среднего сословия, не уверенные в своем со­циальном положении, стараются избегать диалектных форм, часть немецкой аристократии считает делом чести говорить на своем местном диалекте. В немецкой части Швейцарии это заходит еще дальше: даже те швейцарцы, которые принадлежат к высшим клас­сам и знают литературный немецкий язык, употребляют в качестве обычного средства общения в своей семье и со своими соседями местные диалекты.

III.7. Основные разновидности языка в сложном по составу языковом коллективе могут быть расклассифицированы приблизи­тельно следующим образом:

1) письменный литературный язык; используется при наиболее официальных формах общения и на письме (пример: I have none);

2) разговорный литературный язык — язык привилегированных классов (пример: I haven’t any или I haven’t got any — в Англии произносится обязательно с южным, оксфордским (public school) произношением и интонацией);

3) областной литературный язык, в Соединенных Штатах, пожалуй, не отличается от разговорного литературного языка, используемого «средними» классами, но несколько варьируется от одной местности к другой (пример: I haven’t any или I haven’t got any — как в Англии, но с интонациями и звуками, отклоняю­щимися от оксфордского стандарта);

4) просторечие; резко отличается от 1, 2 и 3 разновидностей, употребляется в европейских странах «низшей прослойкой сред­него сословия», а в Соединенных Штатах — почти всеми, кроме тех, кто пользуется 2 и 3 разновидностями; имеет территориаль­ные различия, но без резких местных особенностей (пример: I ain’t got none);

5) местные диалекты, на них говорят наименее привилеги­рованные классы; в Соединенных Штатах местные диалекты едва намечаются; в Швейцарии же они используются в качестве «до­машнего» языка также и другими классами; язык одной деревни почти всегда отличается от языка другой; расхождения между ними настолько существенны, что часто говорящие на одном мест­ном диалекте совершенно не понимают говорящих на других диалектах; к тому же местные диалекты совершенно непонятны для говорящих на разновидностях языка, указанных в пунктах 2, 3, 4 (пример: a hae папе).

III.8. Рассмотрение различий, существующих в языковом коллективе, показало, что члены языкового коллектива могут говорить столь одинаково, что любой из них будет понимать любого другого; с другой стороны, язык их может различаться так сильно, что люди, живущие на небольшом расстоянии, вообще не поймут друг друга. Примером первого рода может служить племя индейцев, насчитывающее всего несколько сотен человек, примером последнего— разбросанные на большой территории язы­ковые коллективы, подобные английскому, в котором, например, американец и йоркширец, говорящий на диалекте, совершенно не понимают друг друга. В действительности, однако, мы не можем четко разграничить эти два случая, потому что между пониманием и непониманием существуют всевозможные промежу­точные ступени. Поймут ли американец и йоркширец друг друга, может зависеть от интеллекта данных двух индивидуумов, от опыта их обращения с чужими диалектами или языками, от их состояния в данный момент, от того, насколько ситуация, в которой они находятся, способствует выяснению значения речевого высказы­вания, и т. д. Существуют также и бесчисленные градации между областной и литературной разновидностями языка; один из собе­седников или они оба могут идти на уступки друг другу ради луч­шего взаимопонимания, причем такие уступки совершаются обычно в сторону приближения к литературному языку.

Все это не позволяет нам точно очертить границы многих языковых коллективов. Ясными можно назвать те случаи, когда два взаимно непонятных языка граничат друг с другом, как, например, английский и испанский на юго-западе США. Здесь родной язык каждого из говорящих, если, конечно, простоты ради мы не будем принимать во внимание языки индейцев или недавних иммигрантов,— это либо английский, либо испанский, и мы можем провести некую воображаемую линию, языковую границу, которая отделит говорящих по английски от говорящих по-испански. Эта языковая граница, разумеется, не является про­стой и застывшей линией между двумя территориально обособлен­ными языковыми массивами. В форме языковых островков здесь, в сплошном испанском окружении, будут встречаться целые по­селения говорящих по-английски, и, наоборот, мы обнаружим также и испанские языковые островки, окруженные языковыми коллективами, говорящими по-английски. Мы обнаружим, далее, что семьи и отдельные индивидуумы одной группы живут среди людей другой группы, и их придется выделить, очертив отдель­ные маленькие круги вдоль нашей языковой границы. Языковая граница предстает, таким образом, не только в виде большой ломаной линии, но и в виде многочисленных небольших замкнутых кривых вокруг языковых островков, причем некоторые из них включают только одну семью или даже одного человека. Несмотря на свою геометрическую сложность и постоянные изменения, происходящие каждый день, эта языковая граница отражает тем не менее вполне очевидное различие. Правда, ученые-лингвисты обнаружили между английским и испанским языками такое сход­ство, которое неопровержимо доказывает родство данных языков; но и сходство и родство этих языков является слишком отдаленным, чтобы каким бы то ни было образом повлиять на рассматриваемый здесь вопрос.

То же еамое можно сказать, например, и о немецком и датском языках: через полуостров Ютландию, как раз к северу от города Фленсбурга, можно было бы провести границу между этими двумя языками, причем эта граница обнаружила бы в миниатюре те же черты, что и англо-испанская граница на юго-западе США. В данном случае, однако, сходство между этими двумя языками является достаточно близким, чтобы подвести нас к дальнейшим выводам. Хотя говорящие на этих языках и ие понимают друг друга, сходство между ними столь велико, что для доказательства их родства не требуется никаких специальных исследований. Раз­личие между немецким и датским языками, если бы вообще можно было сопоставлять столь разные вещи, не больше, чем, например, между немецкими местными диалектами в Шлезвиге, с одной сто­роны, и в Швейцарии — с другой. Немецкий и датский — там, где они соприкасаются друг с другом,— характеризуются различиями не большими, чем те, которые могут существовать и в пределах одного территориально разобщенного языкового коллектива, с той только разницей, что между подобными диалектами вклини­ваются промежуточные переходные типы, тогда как между не­мецким и датским языками таких переходных диалектов мы не находим.

Чисто условный характер разграничения подобных явлений в других случаях выступает еще более отчетливо. Мы говорим о французском и итальянском как об отдельных языках, так же как о шведском и норвежском или польском и чешском, потому что соответствующие страны политически самостоятельны и исполь­зуют разные литературные языки, но различия между местными языковыми формами на границах указанных языков во всех этих случаях сравнительно незначительны и не превышают тех раз­личий, которые имеют место в пределах каждого из языковых кол­лективов. Вопрос, таким образом, сводится к следующему: какова та степень различия между двумя соседними языковыми формами, которая оправдывает установление языковой границы? Само собой очевидно, однако, что определить с достаточной точностью эту сте­пень различия невозможно. В некоторых случаях, несомненно, наша привычная терминология оказывается неприменимой к кон­кретным языковым условиям. Соотношение местных диалектов не позволяет провести границу между тем, что мы называем немецким, и тем, что мы называем голландско-фламандским языками: в лин­гвистическом отношении голландско-немецкая языковая область едина, она делится преимущественно политически, лингвистиче­ской эту границу можно назвать только в том смысле, что страны, различающиеся политически, используют и разные литературные языки. В целом термин языковой коллектив имеет только относитель­ное значение. Возможность общения между отдельными группами или даже между отдельными людьми колеблется от нуля до абсо­лютного понимания. Очевидно, что и промежуточные ступени также значительно способствуют человеческому благосостоянию и прогрессу.

III.9. Возможности общения возрастают, а языковые границы между языковыми коллективами сглаживаются благодаря еще одному очень важному фактору, а именно использованию ино­странных языков. Последнее отнюдь не является достижением исключительно современности; среди народов более примитивной культуры, как, например, среди ряда племен американских индейцев, некоторые люди часто говорят на языках ряда соседних племен. Этот фактор — владение иностранными языками — не поддается измерению, поскольку степень такого владения может быть весьма различной; например, знание языка может оказаться довольно поверхностным, не имеющим, собственно, никакого практического значения. Если изучающий иностранный язык способен на нем изъясняться, его можно считать говорящим на этом иностранном языке. Как мы уже видели, значимость таких языков, как английский или индонезийский, объясняется частично их использованием иностранцами. Довольно часто, как, например, среди образованных классов Индии, английский язык служит средством общения между людьми, не понимающими родных языков друг друга.

Некоторые люди полностью отказываются от своего родного языка, заменяя его иностранным. Это нередко наблюдается среди иммигрантов в Соединенных Штатах. Если иммигрант не остается в окружении выходцев из своей страны и особенно если ои всту­пает в брак с человеком другой национальности, он чаще всего теряет возможность пользоваться своим родным языком. Это в большей мере относится к малообразованным людям, которые спустя какое-то время могут совершенно забыть свой язык. Такие люди понимают свой родной язык, когда им случается его слышать, но уже не могут говорить на нем свободно или даже понятно. У них произошла смена языка; их единственное средство общения теперь — английский язык, который является для них не родным, но усвоенным. Иногда, однако, эти люди владеют английским весьма несовершенно и находятся поэтому в положении лиц, которые не могут говорить хорошо ни на одном языке.

Другим, более обычным случаем смены языка является смена языка у детей иммигрантов. Очень часто родители говорят на своем родном языке дома и передают его в качестве такового своим детям, но дети, как только они начинают играть вне дома или посещать школу, отказываются говорить иа этом языке и начинают со временем говорить только по-английски, забывая родной язык почти полностью. Английский язык становится для них тем, что можно было бы назвать языком взрослых (adult language). Как пра­вило, они прекрасно владеют этим новым языком, то есть не от­личаются от окружающих их американцев, но в ряде случаев все же переносят на него отдельные особенности своего родного языка. На родном же языке они не говорят совсем или говорят очень плохо, несколько лучше они сохраняют, однако, пассивное понимание этого языка. Изучение аналогичных случаев в Уэльсе, где дети родителей, говорящих по-валлийски, переходят на ан­глийский язык, показывает, что этот процесс замедляет развитие детей.

111.10. Иногда изучающий иностранный язык овладевает им настолько хорошо, что его нельзя отличить от говорящего на данном языке как на родном. Это наблюдается порой и при смене языка в зрелом возрасте, но чаще — при смене языка в детстве, аналогичной той, которую мы только что описали. В тех случаях, когда совершенное усвоение иностранного языка не сопровождается утратой родного языка, возникает билингвизм (двуязычие), заключающийся в одинаковом владении двумя язы­ками. Только в детстве у людей бывают достаточно эластичные мускулы и нервы, а также достаточно возможностей и досуга,чтобы в совершенстве овладеть иностранным языком; тем не менее билинг­визм и у взрослых встречается чаще, чем это можно было бы пред­положить, причем не только у иммигрантов, но также в результ$т$ путешествий, обучения за границей и тому подобных контактов. Разумеется, нельзя точно определить степень владения языком, при которой человек, хорошо знающий тот или иной иностранный язык, становится двуязычным; градации здесь относительны.

Обычно говорящий на двух языках усваивает второй язык в раннем детстве. Это часто имеет место в языковых коллективах, расположенных неподалеку от языковой границы, или тогда, когда, скажем, семья живет в иноязычном окружении, а также в тех случаях, когда родители говорят на разных языках. Дети в семьях многих состоятельных европейцев становятся двуязыч­ными благодаря няням и гувернанткам-иностранкам. В немецкой Швейцарии образованные лица двуязычны в том смысле, что они говорят и на своем местном диалекте и на резко от него отличаю­щемся литературном немецком. В Соединенных Штатах дети более образованных иммигрантов также двуязычны; подобное развитие отличается от смены языка, имеющей место у менее привилегиро­ванных групп населения. Во всех случаях билингвизма два языка, по-видимому, играют неодинаковую роль в жизни говорящего. Обычно один язык — это язык общения в семье (home language), а другой служит средством общения в более широком плане; но возможны и другие соотношения. То обстоятельство, что мы чаще встречаем билингвизм у людей искусства или ученых, сви­детельствует, возможно, о благоприятном воздействии билин­гвизма на общее развитие ребенка. Однако, с другой стороны, это может значить просто, что билингвизм является результатом более благоприятных общих условий в детстве.