ИСТОРИЯ ЯЗЫКА И ПСИХОЛОГИЯ ЯЗЫКА[29]

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

Когда Г. Штейнталь более 50 лет назад опубликовал свою книгу «Грамматика, логика и психология», объединенные в ее названии три понятия точно характеризовали сущность принятой в то время точки зрения на проблемы языка.

Ныне, когда историческое описание языка и возникшая из этого описания историческая грамматика, бесспорно, заняли гос­подствующее положение, едва ли имеет смысл заниматься рассмот­рением отношений грамматики к логике и психологии, как это в свое время пытался делать Штейнталь. В настоящее время особую актуальность приобретает иное отношение, которого в то время не существовало вообще или по крайней мере в его теперешней форме: отношение истории языка к психологии языка. Уже Штейнталю было ясно, что историческое и психологическое исследования язы­ка, которые преследуют различные задачи, нуждаются во взаим­ной поддержке; психология должна заниматься изучением языко­вых фактов, устанавливаемых историей языка, а последняя — их психологической интерпретацией; и причина его успеха кроется, пожалуй, скорее в существовании такой обоюдной потребности, чем в отдельных психологических воззрениях, к которым он об­ратился, успеха, который отчетливо сказался в том факте, что представителями нового направления стали не психологи, а линг­висты, такие, как, наряду со Штейнталем, Г.

В ясном изложении важнейших применительно к языку на­правлений психологии, приводимом Дельбрюком в первой главе своей книги¹, отсутствует упоминание именно этого пункта, кото­рый, как я полагаю, является решающим при определении отно­шений обеих дисциплин; и да будет мне позволено еще один раз его настойчиво выделить, хотя это мноюуже и сделано во введении к моей «Психологии народов» и явствует из рассмотрения отдель­ных проблем настоящей работы.

Штейнталь назвал программной работу «Грамматика, логика и психология». Этим он указал, что психология, так же как и ло­гика сами по себе относятся к области, лежащей за пределами науки о языке.

И если я назвал настоящую работу не «История языка и психо­логия», а именно «История языка и психология языка», то вторая часть этого наименования должна указывать на то, что, по моему мнению, при ныне существующих отношениях обеих дисциплин, когда, впрочем, очевидным является возможность также иного применения, а именно использование в языке воззрений и резуль­татов, установленных при рассмотрении более простых проблем экспериментальной психологии, — центром тяжести этих отноше­ний для нас в настоящее время все же должна стать их другая сторона — извлечение психологических знаний из фактов языка, и прежде всего из истории языка. Нам потребуется язык для того, чтобы создать устойчивую психологию сложнейших духовных процессов даже и в том случае, если обнаружится, что лингвисти­ка может обойтись без помощи психологии, в чем я, впрочем, сом­неваюсь. Дельбрюк, как мне кажется, не учел этого изменения пос­тановки вопроса, пройдя мимо нее.

Я сильно сомневаюсь в том, что утверждение психолога, по которому для психологического толкования языковых фактов совершенно безразлично, как именно они возникли исторически (если уж они возникли любым допустимым образом), было бы благожелательно воспринято Дельбрюком. Он совершенно спра­ведливо возразил бы, что в области истории не существует двух истин, более того, что историк, а соответственно и специалист по истории языка должен показать, как действительно воз­никали явления, но не как они любым надуманным образом мог­ли бы возникнуть; поэтому психолог должен отдавать себе отчет в том, как психологически истолковать именно данную и действи­тельную взаимосвязь, а не любую другую, гипотетически возмож­ную. Правда, и в исторической науке взаимосвязь фактов известна недостаточно полно. Поэтому возможны различные толкования причин возникновения того или иного явления, и, как известно, именно в истории языка обычно обнаруживаются несогласия исто­рических воззрений. Однако есть очень большое различие между такими отдельными сомнительными случаями и общим ходом всеобщего исторического развития. Здесь, если отойти от проб­лем происхождения, находящихся вне компетенции исторической науки, бесспорно, существует лишь одна — единственная история языка, а не различные, совершенно отличающиеся друг от друга исторические системы, между которыми можно было бы свободно выбирать. Поскольку существует лишь одна историческая исти­на, постольку должна существовать и лишь одна психологическая истина. Двоякая, и притом видоизменяющаяся, психологическая интерпретация какого-либо исторического явления может ока­заться неверной. Но чтобы они обе были одновременно достоверны­ми или чтобы они, как это формулирует Дельбрюк, были оди­наково пригодными — это представляется мне невоз­можным.

Я отнюдь не утверждаю, что только на моей стороне находится объективная истина. Я неоднократно мог ошибаться в частностях. И если я все же полагаю, что, несмотря на это обстоятельство, мое общее понимание языковых явлений тем не менее не является не­справедливым, то это отнюдь не потому, что мое суждение меня не может обманывать, а потому, что психологические пред­посылки, на основе которых я интерпретировал язык, почерпнуты мною прежде всего из самого языка, а не перенесены на него из каких-то заранее заданных произвольных систем. Конечно, порою возможно подвергнуть сомнению достоверность отдельных языко­вых фактов, положенных мною в основу обобщения; может быть, и весь метод обобщения также является уязвимым. Поэтому я едва ли мог бы что-либо возразить Дельбрюку, если бы он объявил, что гербартовское понимание души и духовных процессов со всеми теми последствиями, которые отсюда вытекают для психологической интерпретации языка, является, по его мнению, правильным и что поэтому он и предпочитает его придерживаться. Но как мож­но считать, что два мнения являются одновременно справедливыми

т

или,— что, пожалуй, в конечном счете одно и то же,— одинаково несправедливыми и поэтому одинаково применимыми к истолкова­нию различных фактов,— этого я не понимаю. Еще менее я спо­собен понять, когда сам Дельбрюк порой, особенно при рассмот­рении вопроса об изменении значений слов, не в состоянии воз­держаться от признания, что способ умозрительного рассмотре­ния, свойственный гербартовской психологии, сам приводит здесь к тому, что логическая система с ее иерархией понятий, куда ис­кусственно укладываются начальный и конечный момент измене­ния значения, становится на место психических мотивов, которые действуют при этих процессах. Если он в этом случае признает правильным вместо логической классификации результатов из­менений вскрыть психологическую обусловленность процесса, то я считаю, что подобный возврат к непосредственному психологи­ческому толкованию необходим не только в данном вопросе, где, впрочем, расхождение между задачей и ее решением особенно ярко бросается в глаза, но в равной мере необходим повсюду. И если Дельбрюк даже считает, что вместо того, чтобы прослеживать от­дельные психологические отличия этих процессов, вполне воз­можно «ограничиться признанием, что весь процесс изменения значений основан на ассоциациях», и приписывать классификации «лишь качества удобной обозримости», то я никак не могу с этим согласиться. Конечно, совершенно справедливо, что «история каж­дого отдельного слова имеет свою особенность» и что «своеобразие отдельного часто не охватывается общим». Но если задачей объяс­нения изменений значений слов признается выведение из фактов психологических процессов, которые доминируют в каждом от­дельном случае, то я полагаю, что при анализе этих фактов ни­когда не следует довольствоваться общим поверхностным впечат­лением ассоциации, так как главной задачей является именно возможно тщательное и подробное исследование самих конкретных процессов. Что сказал бы Дельбрюк, если бы после того, как был установлен закон Гримма о передвижении согласных, кто-нибудь попытался бы утверждать, что безоговорочное признание этого за­кона уже полностью объясняет все случаи его употребления и что совсем не требуется исследовать каждый отдельный случай прояв­ления этого закона? Я полагаю, что к задачам исследования пси­хологии языка следует подходить с той же самой меркой, что и к задачам исследования истории языка. Слово «ассоциация» остается лишенным содержания до тех пор, пока оно не будет воплощено в конкретных явлениях, лишь путем анализа которых это понятие, употребляемое часто столь шаблонным и потому малопригодным образом, может обрести реальное содержание. Поэтому я убежден, что и здесь выступит нечто противоположное тому упрощению схемы ассоциаций, которое предсказал Гербарт. Придется признать тот факт, что чем больше дифференцируешь психологические про­цессы, тем сильнее стремишься применить общие психологические точки зрения к истолкованию отдельных явлений.

Безусловно, Дельбрюк возразит мне, что его позиция в этом вопросе является позицией лингвиста, а не психолога. Действи­тельно, задачей его книги «Основные вопросы исследования язы­ка» отнюдь не является рассмотрение собственно психологических вопросов. Более того, в спорах различных психологических на­правлений Дельбрюк предпочитает играть роль незаинтересован­ного зрителя, отклоняя необоснованные притязания психологии там, где они вступают в конфликт с историей языка, а в остальном стараясь быть как можно более добросовестным и беспристрастным,

„ ища случая воздать должное достижениям, которых смогли дос­тичь психология и история языка. Совершенно очевидно, что при такой точке зрения поставленный вопрос легко мог принять и сле­дующую форму: что именно из результатов психологических ис­следований является для лингвиста практически пригод­ным или непригодным? Вопрос, который не просто равнозначен другому: что является истинным или не истинным? Практически пригодными могут быть определения, классифика­ции, а иногда и сами интерпретации, истинности которых не придается даже особого значения. Я совсем не хочу утверждать, что Дельбрюк по отношению к использованию психологии в линг­вистике сознательно превозносит исключительность принципа практической полезности. Но это действительно у него прояв­ляется, да это никак и не может быть иначе при таком соблю­дении нейтралитета по отношению к различным психологическим воззрениям. Поэтому я и считаю, что при обсуждении отдель­ных проблем нельзя игнорировать его односторонности, а посколь­ку это касается психологической стороны процессов, и неизбежной поверхностности, к которым приводит такой чисто практический способ рассмотрения. Как он считает излишним углубляться в своеобразие ассоциативных процессов при изменениях значения слов, так и при «ассоциативных процессах по пространственной смежности» или при «образованиях по аналогии» он признает «не­практичным» особое выделение контрастной ассоциации, хотя в этих случаях явно налицо своеобразная по своему возникновению и влиянию психологическая форма, которая выделяется не толь­ко своей ограниченной применимостью к определенной понятий­ной области, но также и тем, что в ней массовое воздействие эле­ментов многочисленных словесных представлений уступает место скорее влиянию единичных представлений, которые прежде со­вершенно неправомерно устанавливались при так называемых «вещественных образованиях по аналогии». В противоположность этому положение, выдвинутое Дельбрюком, по которому иногда бывает трудно установить, имеем ли мы дело с ассоциациями по сходству понятийных элементов или налицо контрастное влияние, не имеет значения для теоретической части работы, так как слож­ность причин никогда не может служить основанием для того, чтобы произвольно упрощать рассмотрение множества условий, принимая во внимание лишь одно из них.

Сходным образом эта точка зрения практического упрощения применяется в ущерб существенным различиям при рассмотрении падежных форм. В этом вопросе Дельбрюк принимает мою точку зрения на так называемый «местный падеж», т. е. признает, что в этом падеже находят выражение не только пространственные, но и наглядные отношения; он признает также, что для других падежей определяющими являются не такие отношения вещей, которые даны в наглядном представлении, а определенные логико-грамматические отношения. Правда, он возражает против различения «падежей внутренней и внешней детерминации», так же как и против дальнейшего раскрытия отношений этих падеж­ных форм. Я должен, впрочем, признать, что именно в этом случае решающим явилось использование данных, привлеченных из дру­гих языков, а не только из индоевропейских; но полагаю, что и факты развития индоевропейской системы падежей также легко объясняются на основе предлагаемой точки зрения. Насколько я могу судить, основным доводом Дельбрюка является невоз­можность разграничения внутренней и внешней детерминации в случаях колеблющегося употребления некоторых падежей, осо­бенно родительного и дательного. Я попытался объяснить случаи подобного совпадения падежных форм близостью ассоциативных условий, но Дельбрюк не останавливается подробно на этом объяс­нении. Ибо и в этом случае его точка зрения остается верной прин­ципу возможно большего практического упрощения; поэтому он. и считает нужным придерживаться классификации падежей на «местные» и «неместные». Мне представляется, что как в теорети­ческом, так и в практическом плане такая классификация весьма сомнительна, ибо к одному из членов ее приходится прибавлять заверение в том, что использованное выражение является, собст­венно говоря, неверным, а к другому — что он выделяется лишь по наличию отрицательного признака, что не только ничего не говорит о содержании обозначаемых понятий, но и исключает воз­можность сравнения содержаний, относящихся к другим понятий­ным областям.

Я ограничусь рассмотрением этих двух примеров, заимствован­ных из весьма различных областей грамматической системы, для того, чтобы проиллюстрировать результаты, к которым приводит намеренно последовательная установка лингвиста — практи­ка. Я не сомневаюсь в том, что и сам Дельбрюк должен будет признать неосновательность такой позиции, как только лингвис­тика захочет применить также и к психологической части своих интерпретаций оба основных принципа, безоговорочно используе­мых в ее собственной сфере, согласно которым, во-первых, сущест­вует лишь одна истина и не может быть многих, отличающихся друг от друга истин и, во-вторых, следует стремиться к предель­ной точности анализа каждого сложного факта, а не ограничивать­ся лишь его простейшим практически пригодным рассмотрением. Последним современное языкознание вообще не занимается, в

чем в большей части повинно само состояние психологии, а не наука о языке. Лингвист, правда, при рассмотрении целого ряда своих проблем испытывает необходимость обратиться к психоло­гии. Весьма показательна в этом отношении новая работа Дельб­рюка, которая свидетельствует о столь серьезном знакомстве с со­временной психологической литературой, что являет собой прият­ный контраст сравнительно с работами выдающихся лингвистов более раннего времени, которые сплошь и рядом довольствовались той разновидностью вульгарной психологии, творцами коей в случае надобности являлись они сами. В настоящее время поло­жение вещей изменилось. Теперь признается необходимость н а- у ч н о й психологии. Но эта научная психология еще не рас­сматривается с точки зрения самостоятельной эмпирической об­ласти знания, в основу которой, между прочим, положены и факты истории языка; в ней в лучшем случае усматривается некое внеш­нее вспомогательное средство, прибегнуть к которому лингвис­тика может в тех случаях, когда ей это покажется полезным. Как используют пишущую машинку системы Ремингтона или сис­темы Хэммонда без того, чтобы это имело существенное значение для целей машинописи, так якобы следует применять и гербартов- скую или какую-либо другую психологию, если в случае надоб­ности появляется необходимость психологической интерпретации языковых фактов.

Когда я задаю себе вопрос: почему столь выдающийся специа­лист по истории языка, как Дельбрюк, занял в общем и целом по отношению к психологии именно эту позицию практической пригодности, — то, как я полагаю, более или менее удовлетвори­тельно ответить на него можно, лишь признав, что современная наука о языке и возникшая из нее историческая грамматика при­менительно к историческому материалу в основном отка­зались от точки зрения старой формальной грамматики, но как только им приходится заниматься интерпретацией элементов, не относящихся непосредственно к исторической науке, традиции ста­рой грамматики возрождаются.

Старая грамматика стремилась к предельной ясности и обозри­мости схем и систем, нередко смешивая задачи обучения и науки. Отсюда и проистекает, с одной стороны, сродство старой грамматики и логики и, с другой стороны, ее стремление к воз­можно более простому, практически применимому, системному упорядочиванию материала, достичь которого можно было, правда, только пренебрегая как историческим, так и психологи­ческим развитием языка. В вопросе психологической интерпре­тации языковых процессов современная история языка, как мне кажется, продолжает оставаться все еще на позициях старой грам­матики. Вопросы возникновения и взаимосвязи различных явле­ний гораздо меньше интересуют историю языка, чем вопросы о том, как их удобнее разгруппировать по возможно более простой схеме. Этим самым история языка приносит вред прежде всего

себе самой. Ибо причины, обусловливающие развитие языка, а их очень значительной части являются все же п с и х и ч е с к и- м и причинами. В неверной психологической интерпретации с самого начала заложено и неверное историческое понимание. И если это сразу не бросается в глаза, то главным образом потому, что современная наука о языке еще в значительной степени довольст­вуется той внешней историей языка, которая устанавливает последовательность фактов, нимало не заботясь о том, почему они стали такими. Поэтому чем заметнее сейчас в лингвистических исследованиях будет тенденция к превращению внешней истории языка одновременно во внутреннюю, тем вероятнее станет надеж­да, что постепенно исчезнет и то утилитарное применение психоло­гии, которое измеряет историю языка лишь внешней меркой прак­тической пригодности. Такое изменение установок неизбежно должно наступить с того момента, когда лингвистика в большей степени, чем это, видимо, имеет место сейчас, осознает то богатст­во, которое сам язык предоставляет в распоряжение психоло-j гии. Опять-таки это утверждение не распространяется на любую из психологических школ метафизического происхождения. Оно действительно лишь для той психологии, которая так же, как ис­тория языка в своей области, при изучении фактического материа­ла стремится к строго научному обобщению своих понятий и зако­нов с тем, чтобы вновь положить их в основу конкретного анализа.