Философія, какъ міросозерцаніе.

ІЯІ ''

наменитый англійскій астрономъ Мэскелейнъ замѣтилъ г- - г-4 какъ-то, что его помощникъ, записывая время прохожденія (*••*•) звѣздъ черезъ меридіанъ, отмѣчалъ моментъ этого про-

jri J хожденія нѣсколько отлично, чѣмъ онъ самъ.

те/ тилъ на это вниманіе своего помощника, прося его впредь

” быть аккуратнѣе. Но и въ дальнѣйшемъ оказалось, что

записи ихъ не совпадали между собой. Тогда Мэскелейнъ, считая небрежность астронома-наблюдателя неисправимой, отказалъ ему отъ мѣста.

Впослѣдствіи; однако, выяснилось, что злополучный помощникъ не былъ ни въ чемѣ виноватъ. Оказалось, что моменты прохожденія одной и той же звѣзды черезъ меридіанъ отмѣчаются разными астрономами неодинаково. Правда, различія эти ничтожны, представляя только десятыя доли секунды, но онѣ существуютъ всегда, проявляясь при томъ довольно правильно и однообразно: астрономъ, запаздывающій со своей записью относительно другого астронома,* всегда запаздываетъ въ среднемъ на ту же приблизительно долю секунды. Дальнѣйшія изслѣдованія выяснили, что это явленіе связано съ временемъ мозговой реакціи наблюдателя, отмѣчающаго свое впечатлѣніе какимъ-нибудь образомъ (нажатіемъ электрической кнопки отъ часовъ и пр.). У разныхъ лицъ этотъ промежутокъ времени — такъ называемое личное уравненіе — разно. Однимъ изъ предварительныхѣ условій для приступленія къ астрономическимъ наблюденіямъ является опредѣленіе, путемъ особыхъ опытовъ, личнаго уравненія наблюдателя, которое и принимается потомъ въ расчетъ при разборѣ записей его. Конечный результатъ берется лишь п о устраненіи личнаго уравненія.

Въ извѣстномъ смыслѣ то же самое происходитъ въ любой наукѣ и—даже общѣе—въ любомъ случаѣ интеллектуальной дѣятельности.

Совсѣмъ другую картину являетъ намъ эмоціональная сторона жизни человѣка, понимая подъ этимъ совокупность чувствъ, желаній, страстей, аффектовъ и пр. Здѣсь путь соціальнаго общенія совсѣмъ иной, чѣмъ въ области пониманія. Утвержденія: .я хочу чего-нибудь", „я люблю что-нибудь*—совсѣмъ иного типа, чѣмъ сужденія: „я вижу то-то", „я знаю нѣчто". Въ первомъ случаѣ вся суть переживанія именно въ его личномъ характерѣ. И, если почему либо желательно, чтобъ и другія личности повторяли за мной тѣ же сужденія эмоціональнаго порядка, то тутъ нельзя идти путемъ устраненія личнаго уравненія, ибо это значило бы устранить саму эмоцію, которую хотятъ сдѣлать общимъ достояніемъ. Въ эмоціональной жизни путь соціальнаго общенія — это внушеніе своего личнаго уравненія, а не устраненіе его.

Безличная, безстрастная демонстрація (демонстрація въ обоихъ смыслахъ: доказыванія и показыванія), и глубоко личное, часто полное страсти, внушеніе, зараженіе своимъ переживаніемъ—таковы два противоположныхъ полюса человѣческаго духа, полюсы интеллекта и чувства. Сообщеніе кому-нибудь математической теоремы и передача, скажемъ, талантливымъ актеромъ* какого-нибудь драматическаго положенія — вотъ примѣры, съ одной стороны, чистаго доказательства, а, съ другой, чистаго зараженія. Но это лишь предѣльные типы нашей духовной жизни, такъ сказать, лабораторные случаи ея, происходящіе въ особой, спеціально для того созданной, обстановкѣ. Обширнѣйшая же часть нашихъ переживаній, лежащая между двумя этими грани- цами, занята душевными образованіями смѣшаннаго, интеллектуально-эмоціональнаго типа, при чемъ смѣшеніе элементовъ интеллектуальныхъ съ элементами эмоціональными происходитъ въ самыхъ различныхъ пропорціяхъ.

Каждое чувство представляетъ собой нѣчто самодовлѣющее, цѣльное, неразложимое. Чувства не складываются въ стройныя силлогистическія цѣпи, какъ понятія. И аргументировать поэтому— т. е. доказывать истинность или неистинность высказываній— въ области чувствъ нельзя. Но можно заставить созвучно реагировать чужую душу, задѣвая связанныя съ чувствами представленія и идеи. Всѣ стороны нашей аффективной жизни ассоціированы самымъ сложнымъ и запутаннымъ образомъ съ моментами интеллектуальнаго порядка: ощущеніями, представленіями, воспоминаніями, понятіями. Пути этихъ ассоціацій у разныхъ индивидовъ различны, завися отъ условій организаціи, воспитанія, чтенія и пр. Все искусство „зараженія[1] другой личности извѣстнымъ чувствомъ состоитъ въ томъ, чтобъ напасть на пути этихъ ассоціацій и вызвать колебанія въ значительной системѣ ихъ.

Конечно, при всемъ разнообразіи интеллектуально-эмоціональныхъ ассоціацій, есть не мало элементовъ аффективной жизни — въ частности формальнаго характера — сходныхъ у различныхъ людей. Всѣ мы поддаемся вліянію горячо* и страстно сказаннаго слова, всѣ мы чувствительны къ красотѣ образной рѣчи, и пр. Благодаря этому, могутъ, напримѣръ, быть систематизированы нѣкоторыя правила словеснаго внушенія, можетъ быть созданъ какъ бы канонъ зараженія*). Установленіемъ такого канона занимались усердно въ риторскихъ школахъ древности, выработавшихъ сложные пріемы ораторскаго искусства.

Душевныя образованія этого смѣшаннаго интеллектуальноэмоціональнаго, доказательно-заразительнаго типа я буду условно называть идеологическими. Область понимаемой такимъ образомъ идеологіи необычайно широка и разнообразна. Въ нашей повседневной жизни сравнительно рѣдки случаи, когда мы хотимъ просто, „безкорыстно* установить и передать какой- либо фактъ. Чаще всего мы пытаемся сообщить другому свое настроеніе, внушить ему свои взгляды, но пользуемся для этого внушенія не „механическими* пріемами гипнотизера или музыканта, а тонкимъ аппаратомъ мысли и представленія.

Но сюда же относятся такія явленія, которыя, на первый взглядъ, стоятъ очень далеко отъ какихъ бы то ни было видовъ искусства убѣжденія. Однимъ изъ такихъ явленій, одной изъ важнѣйшихъ формъ идеологіи въ нашемъ условномъ смыслѣ слова, является философія.

II.

Причисляя философію къ типу идеологій, я имѣю въ виду не ту, все болѣе и болѣе разростающуюся, систему идей, которая носитъ названія теоріи познанія, гносеологіи, эпистемологій. Теорія познанія, можетъ быть, еще и не наука, ибо въ ней пока больше проблемъ, чѣмъ установленныхъ рѣшеній, больше сомнѣній, чѣмъ утвержденій, но она строится по типу наукъ, стремится стать наукой и, наконецъ, неразрывно, тѣсно связана съ различными частными науками. Углубленіе въ основы математики, механики, физики, исторіи ведетъ съ неудержимой силой къ постановкѣ проблемъ, выступающихъ уже изъ рамокъ этихъ отдѣльныхъ наукъ, — проблемъ теоретико - познавательнаго характера.

Понятія о числѣ, пространствѣ, времени, движеніи, массѣ, законѣ, причинности, которыми спокойно пользуются частныя науки, строя на нихъ выводы за выводами, становятся, въ свою очередь, предметомъ чисто теоретическаго, логическаго анализа, который далеко не привелъ къ какимъ-либо единообразнымъ результатамъ.

Разногласія по поводу всѣхъ почти проблемъ теоріи познанія имѣютъ своимъ источникомъ прежде всего, разумѣется, необычайную сложность и трудность всѣхъ подобныхъ, трактующихъ о первыхъ принципахъ, вопросовъ.

Эта двойственность (теорія познанія — міровоззрѣніе) объясняетъ намъ парадоксальный характеръ философіи, являющейся, съ одной стороны, спеціальнѣйшей наукой, полной техническихъ тонкостей и трудностей, а, съ другой, чѣмъ-то крайне универсальнымъ и общедоступнымъ. Теорія познанія — это дѣло немногочисленныхъ профессіоналовъ; міровоззрѣніе же, хотя бы крайне несовершенное, нерасчлененное, неосознанное, имѣетъ каждый человѣкъ. Говоря о философіи, я въ дальнѣйшемъ буду имѣть въ виду проблемы міровоззрѣнія.

Философія — это своеобразная цѣлостная психологическая реакція человѣка на совокупность сущаго. Основной философскій вопросъ гласитъ: „что есть все? Что значитъ это „все" для меня и что я значу въ немъ?". Отвѣтъ на этотъ вопросъ бываетъ различнымъ, въ зависимости отъ индивидуальности отвѣчающаго. Для одного „все" есть „единое", для другого оно — „многое". Согласно третьему, „все" „течетъ". Еще иной находитъ, что „все" есть „матерія"; для пятаго „все" это „духъ", или же „все" есть „воля", „разумъ", „жизнь", и т. д. и т. д. Почти всякое рѣшеніе проблемы міра можно свести къ такимъ краткимъ, чуть ли не афористическимъ, формуламъ таящимъ въ себѣ, однако, огромное эмоціональное содержаніе. По существу своему, философія не есть міро-созерцаніе въ смыслѣ спокойнаго, систематическаго, переходящаго послѣдовательно отъ одного пункта къ другому, описанія сущаго. Взятая въ своемъ жизненномъ ядрѣ философія это—„видѣніе*, яркая, интенсивная интуиція бытія въ цѣломъ.

Правильнѣе, впрочемъ, говорить о двусложности, двучленное™ философской интуиціи, такъ какъ она всегда состоитъ изъ образа и эмоціи. Ходячее выраженіе: „философскій об- разъ міра" очень удачно; его надо понимать буквально, ибо „все* дѣйствительно разсматривается философомъ всегда по аналогіи, заимствованной изъ какой-нибудь частичной системы міра. Явленія жизни, или какіе-нибудь выдающіеся факты неорганической природы, или же основные типы отношеній между людьми, и пр. — все это можетъ служить мотивомъ „философской гипер- эстезіи* и явиться источникомъ тѣхъ колоссальныхъ метафоръ, какими являются по существу философскія концепціи міра. И съ такой метафорой неизмѣнно соединена, какъ рефлексъ ея, та или иная эмоціональная окраска. „Міръ единъ. Какъ сладостно!“ (или же наоборотъ: „Міръ единъ. Какъ жутко, уныло!")—къ такимъ двучленнымъ формуламъ можетъ быть сведено всякое философское міровоззрѣніе.

Классическая древность сохранила намъ преданіе о „плачущемъ* Гераклитѣ и о „смѣющемся" Демокритѣ. Для насъ не- важно, насколько правильны эти эпитеты въ примѣненіи къ „темному* мудрецу изъ Эфеса и къ энциклопедически образованному философу изъ Абдеры. Въ этихъ характеристикахъ любопытнѣе правильное стремленіе выдѣлить основное эмоціональное ядро, ту специфическую реакцію, которую вызываетъ, въ той или иной индивидуальности „все*. Одинъ „плачетъ* на „все*, другой — „смѣется*.

Вотъ великая идеалистическая система Ведъ съ проникающимъ ее насквозь чувствомъ безмѣрной усталости и разочарованности, чувствомъ полной иллюзорности и призрачности бытія: весь міръ — это покрывало Майи, весь міръ — это обманъ, сно- видѣніе, иллюзія, марево. Какая, повидимому, несложная, умѣщающаяся въ двухъ строкахъ, „тема*І И, однако, этой простой интуиціей міра питалось въ теченіе болѣе двухъ тысячъ лѣтъ философское творчество.

Вотъ торжествующее, все брызжущее радостью бытія, міросозерцаніе Фехнера, одаряющее своимъ избыткомъ жизни все, къ чему оно ни прикоснется: растенія, камни, горы, земля, планеты, звѣзды — все здѣсь одушевлено, все здѣсь живетъ своей особой, индивидуальной, и общей, космической, жизнью.

Вотъ пораженная чудомъ числовыхъ комбинацій, нѣсколько наивная, мысль пиѳагорейцевъ, узрѣвшихъ во всемъ числовую гармонію, услышавшихъ музыку небесныхъ сферъ.

Вотъ величавая, безстрастная субстанція Спинозы, отъ которой несетъ такимъ холодомъ, но и такимъ спокойствіемъ...

Изъ многозвучной симфоніи сущаго каждая психическая организація выбираетъ, точно резонаторъ, одинъ-два созвучныхъ тона, на которые она и отзывается. Одинъ „вибрируетъ" почти исключительно на все то, чтб связываетъ и соединяетъ между собой разрозненнкя явленія, на все то, чтб ведетъ отъ одной части вселенной къ другимъ частямъ ея, — и онъ становится пѣвцомъ — больше того: энтузіастомъ — міровой связи, находя повсюду невидимыя для равнодушнаго взора нити, соединяющія элементы бытія. Другому западаетъ въ душу, поднимая его высоко надъ уровнемъ обыденности, все то, чтб въ явленіяхъ есть общаго, одинаковаго, сходнаго — и онъ дѣлается визіонеромъ единства, „мистикомъ" космическаго монизма. Въ міровоззрѣніи всегда есть такая доминирующая образно-эмоціональная нота, есть преобладающій тонъ, которымъ окрашено все отношеніе человѣка къ сущему.

Съ этой стороны философія естественно сближается съ такими психологическими фактами, какъ темпераментъ. Философія— это тоже своего рода дѣло темперамента, но только темперамента, направленнаго на „все*. И, подобно тому, какъ есть небольшое количество типовъ аффективной жизни—меланхолики, сангвиники и пр.—такъ невеликъ, сравнительно, тотъ кругъ, въ которомъ вертятся въ теченіе уже тысячелѣтій философскія рѣшенія проблемы міра. Есть нѣсколько основныхъ формъ образно-эмоціональной реакціи на „все", которыя и возвращаются періодически въ исторіи, отличаясь между собою, главнымъ образомъ, teopeTHKo-познавательными варіаціями и узоромъ.

Аналогію съ темпераментомъ можно провести еще дальше и сказать, что, какъ, напримѣръ, меланхоликъ не видитъ причинъ той унылости и печали, которая пристаетъ ко всему, на чтб онъ ни кинетъ свой взоръ, въ себѣ, а ищетъ ихъ внѣ себя, въ объективныхъ условіяхъ окружающаго, такъ и философъ строитъ аргументацію, обосновывающую его отношеніе къ бытію. Философія, благодаря этому, превращается въ .оправданіе* человѣкомъ своей реакціи на міръ, въ оправданіе своей космически- темпераментной точки зрѣнія.

Это „оправданіе* въ зачаточной формѣ имѣется уже на первыхъ порахъ, когда первичная философская интуиція начинаетъ только пробиваться наружу. Становясь предметомъ высказыванія, фиксируясь въ рѣчи, всякая эмоція тѣмъ самымъ исторгается уже изъ сферы вполнѣ субъективнаго и ирраціональнаго. Слово неизбѣжно раціонализируетъ и объективируетъ выраженное въ немъ чувство, или, вѣрнѣе, въ словѣ сгущается и осаждается то, чтб есть въ чувствѣ общезначимаго, объективнаго, раціональнаго.

Но подлинное оправданіе начинается лишь вмѣстѣ съ аргументаціей, съ переходомъ отъ слова-образа къ слову-понятію. Только этотъ переходъ и производитъ обособленіе философской спекуляціи отъ столь близкаго ей во всѣхъ отношеніяхъ поэтическаго творчества. И поэтъ и философъ исходятъ, повидимому, изъ одного и того же: изъ образа, метафоры. Но философскій образъ міра рѣзко отличается своей серьезностью и неизмѣнностью, своимъ самодовлѣющимъ характеромъ, отъ неустойчивыхъ, протееобразныхъ метафоръ поэта. Поэтическій образъ — это средство, которое, разъ использованъ его эффектъ, немедленно отбрасывается и замѣняется другимъ, зачастую ему противоположнымъ.

Гамлетъ издѣвается надъ простоватымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ лукавымъ отцомъ Офеліи. Но поэтъ въ своемъ импрессіонизмѣ можетъ вполнѣ искренно ухватиться за всѣ эти, исключающія другъ друга, сравненія. „Все подобно всему"—это основной постулатъ образно-поэтическаго творчества; и дѣло лишь въ томъ, чтобы сумѣть съ силой выдвинуть пункты аналогіи, въ различные моменты разные. Поэтъ вѣтренъ и легкомысленъ въ своихъ художественныхъ видѣніяхъ, онъ Донъ-Жуанъ всѣхъ метафоръ. Философъ же—это поэтъ, неизмѣнно вѣрный и преданный разъ выбранному имъ образу, „рыцарь бѣдный и печальный" своего мірового тропа. Эта неизмѣнность и серьезность философскаго образа міра и сближаетъ его съ общезначимыми отвлеченными понятіями науки и проводитъ ясную демаркаціонную линію между философіей и поэзіей. Рѣчь поэта вся построена на различныхъ, самымъ капризнымъ образомъ смѣняющихъ другъ друга: „словно", „точно", „какъ бы“. У философа же — всегда одно и то же, неизмѣнное „какъ бы", которое благодаря своему постоянству перестаетъ вовсе ощущаться. Если бы попытаться выразить точно въ немногихъ словахъ сущность міровоззрѣнія какого-нибудь философа—напримѣръ, Шопенгауэра—то оно бы гласило собственно такъ: „когда мы собираемъ свои впечатлѣнія о мірѣ и пытаемся выразить ихъ въ краткой формулѣ, то мы чувствуемъ себя такъ, какъ если бы позади явленій скрывалась какая-то глухая, темная сила, напоминающая волю". Такимъ же образомъ платоновская формула міра была бы примѣрно такой: „углубляясь въ разсмотрѣніе порядка явленій видимаго міра, мы чувствуемъ себя точно въ мірѣ правильныхъ и идеальныхъ геометрическихъ формъ". Но всѣ такія „точно* и, „какъ если бы* убираются философами— этими поэтами минусъ „какъ бы" —и своеобразное эстетическое созерцаніе превращается въ логическую конструкцію. Это показываетъ, какъ еще несовершенно дифференцировалась въ насъ характеристика „истиннаго" отъ другихъ моментовъ духовной дѣятельности, особенно въ сферѣ интимныхъ, глубоко затрагивающихъ личность, переживаній.

Въ реакціи личности на „все" затрагивается вся судьба ея. Что такое міръ? а, значитъ, и что такое жизнь? что такое я въ этомъ мірѣ? — все это вопросы, которые, какъ бы субъективно они ни рѣшались, не могутъ не имѣть первостепеннаго значенія для человѣка. И онъ не будетъ довольствоваться однимъ лишь произвольнымъ рѣшеніемъ ихъ, а будетъ стремиться сдѣлать свое субъективное рѣшеніе объектомъ знанія. Человѣку мало разсказать — хотя бы въ самой „заражающей* формѣ — о своихъ космическихъ переживаніяхъ, онъ хочетъ еще доказать ихъ. Образно-эмоціональные элементы поэтому будутъ здѣсь переплетаться съ обосновывающими и оправдывающими ихъ интеллектуальными элементами.

Какъ возможно это совмѣщеніе двухъ діаметрально противоположныхъ типовъ психической дѣятельности — чувства и мысли — въ какомъ отношеніи стоятъ другъ къ другу составныя части „идеологіи", — этого вопроса я здѣсь касаться не буду. Достаточно указать на то, что идеологическое переплетеніе — это фактъ, и даже универсальнѣйшій фактъ, нашей душевной жизни. Въ своемъ стремленіи къ раціонализированію, къ объективированію, философія стоитъ поэтому не одиноко. То же самое мы наблюдаемъ, напримѣръ, и въ такихъ претендующихъ на научный характеръ дисциплинахъ, какъ этика или эстетика (я имѣю здѣсь въ виду не положительныя науки того же наименованія, описывающія данные въ соціальной дѣйствительности факты этической и эстетической жизни, а „нормативныя* этику и эстетику, дедуцирующія изъ нѣсколькихъ общихъ посылокъ системы нравственнаго и прекраснаго). Не довольствуясь описаніемъ и систематизированіемъ тѣхъ понятій—вѣрнѣе» тѣхъ вкусовъ— о прекрасномъ и нравственномъ, которыя они застаютъ у себя и вокругъ себя, изслѣдователи стремятся еще раціонализировать ихъ, придать эстетическимъ и этическимъ сужденіямъ нѣкоторый общезначимый, обязательный для всѣхъ, характеръ. Въ области переживаній того же порядка, но менѣе важныхъ для соціальнаго цѣлаго (хотя нерѣдко болѣе важныхъ для отдѣльнаго индивида, чѣмъ всѣ этическіе и эстетическіе принципы, вмѣстѣ взятые),—въ области моды, обычаевъ, этикета, приличій, не замѣчается стремленія къ раціонализированію вкусовъ. Въ лучшемъ случаѣ здѣсь ограничиваются собираніемъ свода, каталога общепринятыхъ правилъ хорошаго тона.

Въ философіи, какъ и въ этикѣ и эстетикѣ, мы наблюдаемъ аналогичный процессъ раціонализированія, хотя, по строенію своему, она значительно отличается отъ обѣихъ этихъ „наукъ*. Философія не нормативна, она не указываетъ на „должное*, не предписываетъ, а претендуетъ описывать то, чтб есть. Этой стороной она сближается съ науками. Но ея описаніе „всего* не есть безличная систематизація даннаго, а, наоборотъ, изображеніе его сквозь призму „темперамента*. Да „все* вообще не поддается такой безличной систематизаціи; „все* не можетъ быть объектомъ научнаго изслѣдованія. Весьма возможно даже, что этого „всего* нѣтъ, т. е. что логически-неправильно говорить о какомъ-то міровомъ цѣломъ, о нѣкоторой всеохватывающей индивидуальности, называемой нами міромъ, космосомъ, универсумомъ, „всѣмъ*. Сужденіе обо „всемъ* есть, въ лучшемъ случаѣ, незакономѣрное умозаключеніе отъ ограниченной части опыта (какъ бы велика сама по себѣ ни была эта часть) къ необъятному цѣлому. Однако, это логически неправомѣрное, умозаключеніе имѣетъ для дѣлающаго его огромную эмоціональную цѣнность, да въ немъ собственно и заключается вся цѣнность міровоззрѣнія для человѣка. Человѣку, въ его космической реакціи, дорого не сужденіе о той или иной части вселенной, а о вселенной вообще, о вселенной въ цѣломъ. Ему важенъ скачокъ въ безконечность, это уничтоженіе всякой эмпирически данной границы. Въ эмоціональной жизни есть тоже своеобразный переходъ къ предѣлу, играющій въ ней не менѣе важную роль, чѣмъ переходъ къ предѣлу въ наукѣ, съ помощью котораго строятся научныя абстракціи и символы. „Все есть единое* — здѣсь по своему доводятся до предѣла — до созданія художественно-философскаго символа Космоса — эмпирически данныя явленія связи элементовъ сущаго. „Все — одушевленно*—тутъ опять-таки доведенъ до предѣла фактъ организаціи различной степени жизненности. Важно здѣсь то, что одушевленна (или „едина*, или „иллюзія*, и пр.) не земля, и не планетная система, и не звѣздная вселенная, а именно міровое „все* — это неопредѣленная, проблематичная— и именно въ своей неопредѣленности и проблематичности цѣнная — цѣлокупность.

Повторяю: я не буду здѣсь разбирать того, какъ возможно то своеобразное сочетаніе элементовъ эмоціональныхъ и интеллектуальныхъ, какимъ являются философскія конструкціи. Такъ называемая логика чувствъ, къ вѣдѣнію которой вообще относится анализъ идеологій, только лишь зарождается. Но сознаніе наличности и преобладающаго значенія въ философіи элементовъ не интеллектуальнаго характера (а эмоціональнаго, волевого) начинаетъ все болѣе распространяться. Параллельно съ этимъ усиливается и тенденція обособить теорію познанія—какъ особую науку среди другихъ наукъ — отъ того, чтб Ланге назвалъ „поэзіей понятій*, какое бы названіе ни носила эта послѣдняя: „метафизики*, „философской системы* „міросозерцанія* и т. д.

Въ этомъ сказывается лишь продолжающійся вѣковой процессъ партикуляризаціи всякаго рода эмоціональныхъ реакцій, которыя изъ вѣдѣнія коллективнаго сознанія мало-по-малу переходятъ въ вѣдѣніе индивидуальнаго сознанія. Первоначально сфера коллективнаго сознанія почти всеобъемлюща, и все въ ней носитъ религіозный, фетишистскій характеръ. Вопросы міровоззрѣнія, морали, эстетики и пр. — поскольку вообще они дифференцированы другъ отъ друга — какъ и ихъ рѣшенія, пропитаны адѣсь духомъ принудительныхъ, обязательныхъ санкцій. Исходя цѣликомъ отъ общества, они, по отношенію къ личности, представляются чѣмъ-то трансцендентнымъ и мистическимъ; ихъ оправданіе и обоснованіе кроется въ надъ-человѣческихъ силахъ (напр. божествахъ, являющихся своеобразной проекціей соціальнаго сознанія).

Въ дальнѣйшемъ, вмѣстѣ съ усложненіемъ общественной жизни, начинается выдѣленіе изъ этой первоначальной, все содержащей въ себѣ, религіозной туманности науки, философіи, морали и пр. Вмѣстѣ съ этимъ идетъ и ихъ освобожденіе отъ исключительнаго давленія соціальнаго авторитета. Тенденція къ объективности, однако, остается. Но основаній для общезначимости ищутъ теперь не въ ирраціональности трансцендентнаго авторитета а, наоборотъ, въ раціональномъ, въ логическомъ, въ согласномъ съ требованіями разума. Сюда относится почти вся писанная исторія философіи, начиная отъ спекуляцій древнѣйшихъ индусскихъ и греческихъ философовъ и до нашихъ дней.

Слѣдующей ступенью является, можетъ быть, намѣчающійся на нашихъ глазахъ отказъ отъ объективированія этихъ сторонъ жизни, превращеніе ихъ въ частное дѣло каждаго, въ свободное творчество личности. Какъ наука, философія (не говоря, разумѣется, о теоріи познанія) стремится превратиться въ исторію философіи, подобно тому, какъ нормативная этика превращается въ соціальную науку о фактахъ нравственности въ прошломъ и въ настоящемъ, а эстетика въ индуктивную науку о фактахъ эстетической жизни. Параллельно съ этимъ обособляется философія, какъ вольное міроощущеніе личности. Въ вопросахъ міровоззрѣнія личность беретъ на себя цѣликомъ — выражаясь терминомъ Гюйо— „метафизическій рискъ", который прежде лежалъ на плечахъ коллективности. Успѣхи знанія вообще и теоріи познанія въ частности ставятъ, разумѣется, этому риску извѣстныя границы. Мы не можемъ въ своемъ міроощущеніи игнорировать накопленные знаніемъ факты, какъ не можемъ мы въ своемъ эпосѣ или въ лирикѣ держаться на уровнѣ пройденныхъ уже ступеней развитія. Эмоціональный прыжокъ въ безконечность производится философомъ, такъ сказать, на грани наличной вселенной, а эта грань передвигается съ каждымъ крупнымъ успѣхомъ знанія. Вселенная Коперника не то, чтб вселенная Птоломея; міръ Дарвина отличенъ отъ міра Кювье. Такимъ образомъ философское „видѣніе" міра не можетъ не считаться съ результатами положительнаго знанія. Но границы, ставимыя положительной наукой философіи, довольно эластичны; и это, скорѣе, одностороннія границы, границы снизу, мѣшающія намъ опуститься, но не препятствующія полету вверхъ побуждаемой космическимъ темпераментомъ творческой фантазіи.

Развитіе идетъ, такимъ образомъ, въ сторону раскрѣпощенія міровоззрѣнія, въ сторону уничтоженія его императивности и принудительности. Сверхличный императивъ соціальнаго авторитета смѣняется безличнымъ императивомъ разума, который, повиди- мому, начинаетъ, въ свою очередь, уступать мѣсто вольному и вполнѣ личному формированію міросозерцанія. Для міровоззрѣнія при этомъ остается вполнѣ возможной общезначимость — но это не общезначимость вѣры, уклоненіе отъ которой влечетъ за собой тяжкія кары со стороны божества, и не принудительная общезначимость научнаго факта или научной теоріи, а сзободная общезначимость одинаковой космической реакціи, одинакового чувства, въ родственныхъ организаціяхъ.

Это приводитъ насъ къ одной, неразсмотрѣнной еще, сторонѣ проблемы міросозерцанія.

III.

Философія, сказалъ я, это космически-темпераментная точка зрѣнія. Однако, * темпераментъ" здѣсь слѣдуетъ понимать не исключительно въ индивидуально - психологическомъ значеніи, а и въ соціально - психологическомъ смыслѣ. Міров о з з р ѣ н і е, воззрѣніе на міръ — это всегда болѣе или менѣе (а первоначально и цѣликомъ) міровоззрѣніе, воззрѣніе „міра", т. е. коллективности, соціальнаго цѣлаго. Философскія системы, какъ и нравственныя доктрины, какъ и поэтическія произведенія и пр. — это, въ значительной мѣрѣ, центры сгущенія коллективныхъ представленій и эмоцій. Косвенное вліяніе соціальной группы не прекращается и тогда, когда философское міросозерцаніе выдѣляется изъ религіи и перестаетъ быть внѣшне-обязательнымъ. Философскія системы поэтому всегда имѣли не одно только индивидуальное значеніе, какъ продукты творчества той или иной личности, но и нѣкоторое общественное, симптоматическое значеніе. Такъ, въ отдаленіи исторической перспективы, мы соединяемъ теперь матеріализмъ французскихъ просвѣтителей XVIII вѣка съ стремленіями рвавшагося къ власти третьяго сословія. Точно такъ же философская концепція Гегеля предста- вляла не одну только личную реакцію ея творца на міръ, но имѣла—въ различной интерпретаціи ея различными боровшимися сторонами — опредѣленное общественное значеніе. Или же, беря болѣе близкій къ намъ й менѣе крупный по своему значенію примѣръ, въ русскомъ неоидеализмѣ при первомъ же выступленіи его была нащупана его соціальная подоплека.

Я взялъ первые попавшіеся подъ руку примѣры. На это фактъ всеобщій и касающійся не одной только философіи. Оказывается, что произведенія литературы, критики, публицистики, что художественная дѣятельность, философская спекуляція, религіозное творчество — словомъ, все то, чтб принято называть идеологіей, имѣетъ двоякое существованіе и двоякое значеніе: одно — буквальное, самостоятельное, имманентное, другое — метафорическое, производное и трансцендентное. Оказывается, что всякая идеологія есть въ большей или меньшей мѣрѣ аллегорія, притча, образъ, символъ, иносказаніе. И это тѣмъ вѣрнѣе, чѣмъ обширнѣе и цѣльнѣе тотъ идеологическій комплексъ, съ которымъ мы имѣемъ дѣло. Какъ и теорія словесности, соціальная жизнь распадается на два обширныхъ отдѣла: на прозу и на поэзію. Наряду съ „прозой" соціальной жизни есть еще и символизирующая ее — иногда упреждающая ее, иногда идущая рядомъ, иногда отстающая отъ нея — „поэзія". Это идеологическая жизнь во всей ея необъятной сложности.

Вико когда-то развивалъ теорію — въ значительной степени усвоенную современной наукой о языкѣ, — что первобытные люди были сплошь поэтами, что они говорили лишь образами и метафорами. О соціальныхъ группахъ приходится замѣтитъ то же самое: онѣ также всѣ говорятъ на языкѣ поэзіи. Онѣ не довольствуются однимъ прозаическимъ выраженіемъ своихъ Зкеланій и стремленій. Объ этихъ стремленіяхъ онѣ еще поютъ, слагаютъ о нихъ поэмы, строятъ въ связи съ ними невѣроятно запутанныя философскія и религіозныя системы и, вообще, всячески плетутъ богатый и сложный идеологическій уборъ, — такой сложный и богатый, что подъ-конецъ сами перестаютъ разбирать, гдѣ начало и гдѣ конецъ его, перестаютъ понимать значеніе его и — какъ вообще въ соціальной жизни—подпадаютъ подъ власть своихъ же собственныхъ коллективныхъ произведеній, становятся фетишистами ими же созданныхъ идеологій.

Идеологія есть „поэзія[2] и, какъ всякая поэзія, иносказаніе. Но здѣсь возникаетъ естественный вопросъ: зачѣмъ это иносказаніе? Почему соціальныя группы не говорятъ одной „прозой¹¹? Почему эта проза является удѣломъ научнаго творчества, такъ что никому не придетъ въ голову вопросъ, напримѣръ, о соціальной подоплекѣ бактеріологіи, или физической химіи, или неэвклидовой геометріи, между тѣмъ какъ у людей, даже далеко стоящихъ отъ ученія историческаго матеріализма, легко является мысль объ общественномъ значеніи, скажемъ, прагматизма, или ницшеанства, или религіознаго модернизма? *).

Этотъ иносказательный характеръ идеологіи вообще — и философіи въ частности — объясняется тѣмъ, во-первыхъ, что она представляетъ собой „идеологію“ въ нашемъ условномъ смыслѣ слова, т. е. смѣшанный, интеллектуально-эмоціональный типъ переживанія. Научная истина имѣетъ лишь одинъ смыслъ, она — однозначна. Какъ и Богъ, говорившій съ Моисеемъ у подошвы Хорива, она есть то, чтб она есть, и ничто другое. Идеологія же биполярна, двузначна. Она есть одновременно и мысль и чувство, знаніе и устремленіе, и своимъ чувственнымъ, эмоціональнымъ концомъ она легко связывается съ различными соціальными образованіями, вплетается въ ту безконечно-разно- образную систему потоковъ внушеній, изъ которыхъ состоитъ духовная жизнь обществъ. Благодаря этому-же, высшая изъ идеологій — философія — легко превращается изъ „оправданія* личной космически-темпераментной точки зрѣнія въ оправданіе тѣхъ или иныхъ классовыхъ или групповыхъ стремленій и идеаловъ.

Возьмемъ конкретный примѣръ. Возьмемъ наше народничество. Здѣсь вокругъ интересовъ „народа", т. е. крестьянства, создалась своя беллетристика, своя критика, публицистика, исторія, исторіософія, соціологія, политическая экономія, поэзія, сатира, философія — словомъ, создалась на рѣдкость развитая и разносторонняя идеологія, затрагивавшая почти всѣ стороны духовной жизни. Почему въ эпоху народничества не было одной „прозы" соціальной борьбы? Какую роль игралъ весь этотъ сложный идеологическій механизмъ? Спрашивая это, я имѣю въ виду не содержаніе народничества, не тѣ или иныя конкретныя доктрины его (теорія „долга" передъ народомъ, ученіе о „критически мыслящей личности", и пр.), а формальную сторону народничества, какъ идеологіи. Могутъ сказать, что въ тѣ времена отсутствовали „прозаическія" формы регулярной политической жизни и что значительная часть соотвѣтствующей энергіи уходила на болѣе туманныя формы соціальной борьбы. Общія разсужденія о „формулѣ прогресса" играли поэтому тогда такую же роль, какую играютъ теперь парламентскія рѣчи или политическія передовицы газетъ. Могутъ указать также на то, что главнымъ героемъ разыгрывавшейся исторической драмы была интеллигенція, съ отличающей ее чертой идеологическаго искательства. Все это такъ, все это вѣрно. Но и за всѣмъ тѣмъ есть неразложимый остатокъ, который можно формулировать въ слѣдующемъ вопросѣ: нуженъ ли былъ Михайловскій (и Лавровъ, и Успенскій, и пр.), какъ коррелатъ, скажемъ, Желябова (и Перовской и др.)?

Врядъ ли можно отвѣтить отрицательно на этотъ вопросъ. Безъ Михайловскаго и его единомышленниковъ и предшественниковъ, безъ созданнаго ими богатаго міра идеологіи не имѣла бы мѣста практическая революціонная дѣятельность народниковъ. Конкретная до необычайности практика Народной Воли какими-то своеобразными психологическими путями питалась въ абстрактныхъ и неопредѣленныхъ формулахъ біологической и субъективной соціологіи Михайловскаго. Въ ней, въ этой субъективной соціологіи — бывшей, какъ извѣстно, по своему стройнымъ міровоззрѣніемъ—находила свое „оправданіе" и освященіе народническая практика.

И съ этой стороны народничество было необходимо. Выражаясь схематически: никто не положитъ добровольно свою душу за „мужика", но засвою мечту о мужикѣ, засвой „призракъ", какъ говоритъ Ницше, за свой символъ, свой идеалъ. Соціальная функція идеологіи и состоитъ въ томъ, чтобы создать эту „мечту", разукрасить ее, сдѣлать богатой, сложной, со многими щупальцами въ мозгъ и душу внушаемаго. Вильгельмъ Гумбольдтъ выставилъ когда-то знаменитое положеніе, что говорить— это значитъ пріобщать свое индивидуальное мышленіе къ общенародной, къ соціальной мысли. Такую же посредническую роль играетъ и идеологія, какъ форма коллективнаго мышленія и чувствованія. Черезъ идеологію личность переходитъ за предѣлы своихъ индивидуальныхъ цѣлей, вовлекаясь и пріобщаясь къ задачамъ групповымъ, коллективнымъ. А переходъ за предѣлы индивидуальности — это есть, съ эмоціональной стороны, своего рода скачокъ въ безконечность, постановка проблемъ „подъ видомъ вѣчности*. Поэтому-то развитыя идеологіи и носятъ, вообще говоря, философскій или же — особенно на болѣе раннихъ ступеняхъ развитія — религіозный характеръ.

Въ случаѣ съ народничествомъ мы имѣемъ передъ собой типъ вполнѣ развернутой соціальной идеологіи. Но гораздо чаще идеологіи выступаютъ передъ наблюдателемъ въ сокращенномъ видѣ. Въ нихъ не хватаетъ того или иного члена. Нерѣдко отсутствуетъ и философскій членъ, но отсутствуетъ обыкновенно мнимымъ образомъ, ибо потенціально онъ содержится въ данной идеологіи. И почти всегда можно выявить моментъ міросозерцанія въ соціальной идеологіи, въ которой онъ не данъ прямо налицо.

Особенности историческаго развитія опредѣляютъ въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ, какой членъ идеологическаго ряда является въ извѣстный моментъ особенно „репрезентативнымъ" и несетъ на себѣ главное бремя соціальнаго „иносказанія". Иногда эта роль достается художественной литературѣ, въ другихъ случаяхъ она выпадаетъ на долю публицистики, или критики, или даже науки, поскольку послѣдняя непосредственно соприкасается съ міромъ человѣческихъ интересовъ и эмоцій (вспомнимъ соціальное значеніе различныхъ политико-экономическихъ доктринъ или біологическихъ концепцій дарвинизма, витализма и пр.). Но только философія является репрезентативной по преимуществу идеологіей, только она соединяетъ въ одно стройное цѣлое разрозненные элементы идеологическаго комплекса.

Любопытны далѣе случаи, когда идеологическая формула сводится, повидимому, къ одной философіи (или — что то же самое — къ религіи), когда философія является, такимъ образомъ, идеологическимъ эквивалентомъ, замѣстителемъ нѣкотораго соціальнаго сдвига. Въ этихъ случаяхъ особенно ярко обнаруживается „иносказательный" характеръ философіи. Такой сокращенной идеологіей былъ, напримѣръ, на первыхъ порахъ, зародившійся въ нѣдрахъ марксизма русскій идеализмъ. Лишь нѣсколько позже раскрылось его общественное содержаніе, причемъ „поэзія" философіи была переведена на „прозаическій" языкъ политическихъ и соціальныхъ формулъ. Философское „иносказаніе" замѣнилось тогда соціально-политическимъ „описаніемъ".

Идеологія, сказалъ я, благодаря своему эмоціональному концу, легко соединяется съ явленіями общественной жизни и втягивается въ круговоротъ многоразличныхъ соціальныхъ вну* шеній. И поскольку каждое измѣненіе въ коллективной психикѣ (вызванное, можетъ быть, въ свою очередь, измѣненіями въ общественной структурѣ) имѣетъ стремленіе разойтись концентрическими кругами и принять универсальный характеръ, постольку и соціальная идеологія принимаетъ иносказательный характеръ. Но надо принять во вниманіе и тотъ первостепенной важности факторъ, который вслѣдъ за Марксомъ можно назвать фетишизмомъ соціальной жизни. Безсознательный, стихійный характеръ общественнаго процесса, несознанность людьми ихъ взаимныхъ отношеній, влечетъ за собой всякаго рода искаженія въ сферѣ соціальной психики и идеологическіе миражи. Подобно ребенку, плохо локализирующему свои чувства боли, младенческое коллективное сознаніе неясно разбирается въ своихъ собственныхъ ощущеніяхъ: у соціальной группы „болитъ"—если можно такъ выразиться — политика, а она „жалуется" на философію, или религію, или соціологію, и пр.

Не вдаваясь въ обсужденіе всей сложной и огромной проблемы соціальнаго фетишизма, я замѣчу лишь слѣдующее. Если этотъ фетишизмъ является главнымъ источникомъ иносказательнаго характера философіи (и вообще идеологіи), то ясно, что, по мѣрѣ уничтоженія фетишизма, будетъ стираться и эта черта иносказанія. По мѣрѣ того, какъ люди станутъ сознавать характеръ своихъ взаимоотношеній и начнутъ овладѣвать механизмомъ того соціальнаго процесса, участниками котораго они являются, они все меньше будутъ имѣть нужду выражать свои соціальныя алканія и чаянія въ ложной формѣ философскихъ или религіозныхъ исканій. Это не значитъ, конечно, что вмѣстѣ съ этимъ атрофируется и эмоціональное устремленіе ко „всему", что исчезнетъ космическая реакція. Проблемы міровоззрѣнія только освободятся отъ своей подсобной, служебной роли. Философія перестанетъ быть „служанкой" политики въ томъ смыслѣ, какъ она была когда-то служанкой теологіи. Изъ „иносказанія" философія будетъ стремиться стать „описаніемъ", описаніемъ какъ индивидуальной, такъ и соціальной, реакціи на „все".

Это процессъ безконечный, не имѣющій границъ. Людямъ никогда не удастся раціонализировать насквозь общественнаго бытія; всегда, думаю я, останется нѣкоторый неподдающійся регулировкѣ и учету остатокъ. Мѣрой этого остатка ирраціональности и будетъ измѣряться вліяніе фетишистскихъ факторовъ общественной жизни. Существуетъ извѣстный „естественный" минимумъ иносказанія, отъ котораго врядъ ли удастся освободить когда-нибудь соціальную идеологію. Но огромное разстояніе отдѣляетъ этотъ естественный минимумъ отъ того „искусственнаго" максимума, который еще имѣется въ современныхъ, пропитанныхъ фетишизмомъ, обществахъ. Для работы раціонализаціи общественной жизни, а, значитъ, и освобожденіи философіи (и прочихъ идеологій) отъ служенія „политикѣ" имѣется еще достаточный просторъ.

IV.

Резюмирую. Разсматривая философію, мы наблюдаемъ въ ней, если можно такъ выразиться, явленіе „двойного преломле- нія", одного—въ плоскости индивидуально - психологической, другого—въ плоскости соціально-психологической. Прежде всего намъ бросается въ глаза процессъ философской раціонализаціи. Подобно тѣмъ флуоресцирующимъ тѣламъ физики, которые поглощаютъ лучи одной длины волны и превращаютъ ихъ при лучеиспусканіи въ лучи другой длины, философъ превращаетъ образно-эмоціональные элементы (которые часто онъ „поглощаетъ" изъ окружающей его соціальной среды) въ элементы интеллектуальные. Изъ образа - эмоціи онъ дѣлаетъ понятіе.

Другое „преломленіе", другое смѣщеніе, заключается въ томъ, что философскія концепціи становятся, въ свою очередь, образомъ и символомъ нѣкоторыхъ соціальныхъ процессовъ. Историческое развитіе совершается — но совершается ассимптотически, никогда не достигая цѣли, а только безпредѣльно приближаясь къ ней—■ въ сторону уничтоженія „преломленія" обоихъ видовъ. Въ сферѣ индивидуально - психологической философія идетъ отъ понятія къ образу, въ сферѣ соціально-психологической — отъ образа и иносказанія къ прямому описанію космической эмоціи. Передъ нами какъ будто бы два противоположныхъ движенія — уменьшеніе раціонализаціи въ личной жизни и ростъ ея въ жизни общественной— но по существу это только двѣ стороны одного и того же вѣкового процесса эмансипаціи міровоззрѣнія и приближенія его къ идеалу вольнаго формированія.