Философія иллюзіи. (К вопросу о міровоззрѣніи Фр. Ницше).
в
I.
ъ своемъ извѣстномъ этюдѣ о Ницше А. Лихтенберже пишетъ, что „исканіе правды было великой, единственной страстью Ницше". Въ этомъ утвержденіи, весьма распространенномъ и какъ будто даже само собою разумѣющемся, таится, однако, значительное недоразумѣніе.
Ницше былъ, дѣйствительно, безстрашнымъ и глубоко правдивымъ мыслителемъ, въ высшей степени одареннымъ той интеллектуальной честностью, которую онъ не уставалъ превозносить. Ницше былъ въ то же время неутомимымъ искателемъ новыхъ путей и новыхъ цѣнностей жизни. И все-таки огіъ не былъ правдоискателемъ въ обычномъ значеніи этого слова, а былъ, скорѣе, иллюзіеискателемъ, и даже величайшимъ искателемъ и открывателемъ иллюзій нашего времени. Въ дѣловой и прозаическій вѣкъ — вѣкъ желѣзныхъ дорогъ, всеобщаго избирательнаго права и ежедневной прессы — онъ сумѣлъ творить легенды и создавать изумительно-яркіе миѳы, не поступаясь вмѣстѣ съ тѣмъ ничѣмъ въ пользу идеалистическаго міровоззрѣнія. Удачны ли были, или нѣтъ, созданные имъ миѳы и легенды — миѳъ о сверхчеловѣкѣ и Діонисѣ, легенда о возстаніи рабовъ и пр. — это особый вопросъ, на которомъ я останавливаться не буду. Но важно подчеркнуть тотъ фактъ, что миѳотворчество Ницше было сознательнымъ, что въ отличіе отъ такихъ искателей, какъ Толстой или Джемсъ, онъ не фетишизировалъ найденныхъ имъ отвѣтовъ на свои стремленія, не превращалъ своихъ идеаловъ въ идолы, не принималъ творческихъ и гармонизирующихъ жизнь иллюзій за какія-то особыя силы или сущности, стоящія внѣ людей и надъ людьми. Не имманентнаго смысла жизни и бытія искалъ Ницше—безцѣльность и хаотичность міра не вызывали въ немъ никакихъ сомнѣній — онъ хотѣлъ придать смыслъ существованію.Если подъ религіозной натурой понимать человѣка, жаждущаго повышеннаго, преображеннаго строя души, человѣка, ищущаго субботы жизни и „субботы субботъ" ея, по выраженію Августина, то Ницше былъ исключительной религіозной натурой, религіознымъ геніемъ перваго ранга.
„Убійство Бога", о которомъ кричитъ безумецъ въ „Веселой наукѣ" и которое совершила положительная наука XIX в., и вызванное этимъ убійствомъ опустошеніе современной души Ницше воспринялъ необыкновенно остро. И вся энергія его ушла на то, чтобы заполнить эту пустоту и найти ту иллюзію, тотъ „призракъ44, который могъ бы замѣнить умершее божество. Но, будучи „религіознымъ44 въ этомъ смыслѣ слова, Ницше не былъ однако вѣрующимъ. Наоборотъ, у него были необыкновенно зоркіе, рысьи глаза, чтобы отыскать самые незамѣтные слѣды теистической вѣры и разоблачить ее. Самъ прагматистъ въ своей теоріи истины—еще до возникновенія этого столь распространеннаго теперь философскаго теченія — Ницше, несомнѣнно, жестоко посмѣялся бы надъ джемсовскимъ прагматическимъ доказательствомъ бытія Божія или надъ сходными разсужденіями Толстого въ его „Исповѣди44. Какъ ни воевалъ съ „волей къ истинѣ44 великій лирикъ-философъ, какъ ни доказывалъ снъ подчиненное относительно жизни значеніе теоретическаго познанія и истины, онъ все-таки не могъ дать обмануть себя „волѣ къ вѣрѣ44 и признать несуществующее существующимъ только потому, что это необходимо было бы для душевнаго мира. Преображенія жизни Ницше искалъ путемъ иллюзій, но онъ ихъ бралъ завѣдомо, какъ таковыя, не придавая имъ никакого онтологическаго значенія. Живя почти исключительно въ мірѣ своихъ геніальныхъ поэтическихъ фикцій, Ницше, разумѣется, становился жертвой ихъ, терялъ перспективу жизни и дѣйствительности. Но онъ никогда не былъ жертвой ихъ въ томъ смыслѣ, что овеществлялъ ихъ и принималъ за реальности. Вся жизнь и творчество Ницше можетъ представиться какъ бы чисто аналитическимъ, хладнокровнымъ и упорнымъ рѣшеніемъ такого „уравненія жизни": дано, что всѣ прежнія цѣнности — Богъ, смыслъ жизни, истина — потеряли свое значеніе и что вмѣстѣ съ этимъ обезцѣнилось и существованіе человѣка; извѣстно далѣе, что никакихъ абсолютовъ нѣтъ, нѣтъ „истиннаго" міра, находящагося позади „кажущагося", нѣтъ ничего неизмѣннаго, субстанціальнаго, „вещи въ себѣ“, а есть лишь вѣчное становленіе и измѣненіе, вѣчная кажимость и иллюзія бытія; дана, наконецъ, извѣчная „воля къ иллюзіи" человѣка; какова, спрашивается, та система иллюзій, та „скрижаль цѣнностей", которая сможетъ сызнова придать смыслъ и значеніе обезцѣненной современнымъ „нигилизмомъ" жизни? Ницше могъ въ разные періоды жизни отклоняться въ тѣхъ или иныхъ чертахъ отъ этой постановки вопроса; онъ могъ давать тѣ или иныя рѣшенія заданнаго себѣ уравненія, но въ цѣломъ, по существу, онъ оставался вѣренъ себѣ, вѣренъ той основной постановкѣ вопроса, которая дѣлаетъ изъ произведеній Ницше одно своеобразное цѣлое, одну грандіозную попытку преодолѣнія съ помощью эстетическихъ иллюзій коренной иллю- зіонности бытія.II.
Пусть говоритъ сперва самъ Ницше:
„Чѣмъ болѣе я познаю, именно въ природѣ, вышеупомянутые, всемогущіе художественные инстинкты и въ нихъ страстную жажду иллюзіи, жажду освобожденія при помощи иллюзіи, тѣмъ болѣе склоняюсь я къ метафизическому предположенію, что Истинно-Сущее и Первоединое, какъ вѣчно страждущее и полное противорѣчій, вмѣстѣ съ тѣмъ нуждается въ восхитительномъ видѣніи, въ отрадной иллюзіи для постояннаго самоосвобожденія; каковую иллюзію мы, вполнѣ въ нее погруженные и изъ нея состоящіе, принуждены воспринимать, какъ нѣчто въ дѣйствительности несуществующее, т. е. какъ продолжающееся во времени, пространствѣ и причинности становленіе, другими словами—какъ эмпирическую реальность. Но забудемъ на мгновеніе о нашей эмпирической „реальности*, будемъ понимать наше эмпирическое бытіе, а вмѣстѣ съ тѣмъ и бытіе міра вообще, какъ ежемгно- венно возникающее представленіе Первоединаго — и тогда, слѣдовательно, сонъ, какъ иллюзія въ иллюзіи, получитъ для насъ цѣнность высшаго удовлетворенія исконной жажды иллюзіи. По той же самой причинѣ внутренней сущности природы доставляетъ такую неописуемую отраду наивный художникъ и наивное художественное произведеніе, которое также есть лишь „иллюзія въ иллюзіи* („Происхожденіе трагедіи", пер. Полилова, с. 28).
„При всей цѣнности, какая можетъ подобать истинному, правдивому, безкорыстному, все же возможно, что иллюзіи, волѣ къ обману, своекорыстію и вожделѣнію должна быть приписана болѣе высокая и болѣе неоспоримая цѣнность для всей жизни" („По ту сторону добра и зла*, афор. 2, перев. Полилова).
„На какую бы философскую точку зрѣнія ни становились мы нынѣ, со всѣхъ сторонъ обманчивость міра, въ которомъ, какъ намъ кажется, мы живемъ, является самымъ вѣрнымъ изъ всего, что еще можетъ уловить нашъ взоръ: мы находимъ тому доводы за доводами, которые, пожалуй, могутъ соблазнить насъ на предположеніе, что принципъ обмана лежитъ въ „сущности вещей"...
Да что побуждаетъ насъ вообще къ предположенію, что есть существенная противоположность между „истиннымъ" и „ложнымъ"? Развѣ недостаточно предположить, что существуютъ степени кажимости, какъ бы болѣе свѣтлыя и болѣе темныя тѣни иллюзіи, — различныя valeurs, говоря языкомъ живописцевъ?„Мы не обладаемъ абсолютно органомъ для познаванія, для „истины": мы „знаемъ" (или, скорѣе, вѣримъ, что знаемъ) ровно столько, сколько полезно намъ знать въ интересахъ человѣческаго стада, вида; и даже то, что называется „полезнымъ", есть въ концѣ-концовъ лишь вѣра, игра воображенія и, можетъ быть, злосчастная глупость, благодаря которой мы когда-нибудь погибнемъ", („Веселая наука", афор. 354),
„Нѣтъ, у насъ отбита охота къ этому дурному вкусу, къ этой волѣ къ истинѣ, къ истинѣ „во что бы то ни стало", къ этому юношескому безумію въ любви къ истинѣ: для этого мы слишкомъ опытны, слишкомъ серьезны, слишкомъ веселы, слишкомъ прожжены, слишкомъ глубоки... Мы уже не вѣримъ болѣе тому, что истина останется истиной, если съ нея снять покр ывало, — мы достаточно жили, чтобы вѣрить этому... Нынче мы считаемъ это дѣломъ приличія не все видѣть обнаженнымъ, не при всемъ присутствовать, не все хотѣть понимать и „знать". Tout comprendre—c’est tout m6priser... „Правда ли, что Боженька находится вездѣ? спросила маленькая дѣвочка свою мать: но я нахожу это неприличнымъ44—намекъ философамъ!.. Слѣдовало бы больше уважать стыдъ, съ которымъ природа спряталась подъ загадки и пестрыя неизвѣстности. Быть можетъ, истина—женщина, у которой есть основанія не позволять смотрѣть своихъ основані й?... Быть можетъ, ея имя, говоря по гречески, Баубо?.. О, эти греки! они умѣли-таки жить! Для этого нужно храбро оставаться у поверхности, у складки, у кожи, поклоняться иллюзіи, вѣрить въ формы, звуки, слова, въ весь Олимпъ иллюзіи! Эти греки были поверхностны — вслѣдствіе глубины...
И не возвращаемся ли мы именно къ этому, мы, духовные головорѣзы, которые влѣзли на самую высокую и самую опасную вершину нынѣшней мысли и осмотрѣлись оттуда, посмотрѣли оттуда внизъ? Не являемся ли мы именно въ этомъ — греками? Поклонниками формъ, звуковъ, словъ? Именно потому—художниками?44 („Ницше о Вагнерѣ14, перев. Полилова, с. 100).III.
Я могъ бы еще значительно увеличить число подобныхъ цитатъ, но и ихъ достаточно, чтобы выдѣлить три близкихъ и вѣчно переплетающихся между собой, но все-таки различныхъ, пониманія со стороны Ницше проблемы иллюзіи. Прежде всего дѣло идетъ объ иллюзіонномъ характерѣ бытія. Въ шопенгауэровскій періодъ своего развитія молодой Ницше вмѣстѣ съ авторомъ „Міръ, какъ воля" принимаетъ еще міръ „вещей въ себѣ“, міръ Истинно-Сущаго, представленіемъ и грезой котораго является наша феноменальная дѣйствительность. Впослѣдствіи Ницше окончательно освободится отъ вѣры въ вещь въ себѣ и вообще отъ всякаго рода субстанціализма, отъ того, чтб онъ образно называлъ „египтицизмомъ" и „ монотонотеизмомъа философовъ.
Гераклитовское ученіе о всеобщемъ теченіи и становленіи дѣйствительности сдѣлается всецѣло его собственнымъ ученіемъ, Ницше совсѣмъ порветъ и безъ того слабо стягивавшія его узы абсолютистскихъ доктринъ и станетъ смѣлымъ и непримиримымъ паладиномъ релативизма или, по заимствованному имъ изъ живописи термину, перспективизма.
Но вмѣстѣ съ отказомъ отъ вещи въ себѣ должно отпасть и ученіе объ иллюзіонности сущаго. Тамъ, гдѣ все—иллюзія, все— кажимость, нѣтъ вовсе иллюзіи, какъ таковой, т. е. какъ чего-то противоположнаго истинному міру. Иллюзія и подлинная реальность соотносительны другъ другу, и если устранено одно изъ этихъ понятій, то неизбѣжно падаетъ и другое. Это ясно понялъ и выразилъ самъ Ницше въ „Исторіи одного заблужденія (какъ „истинный міръ" наконецъ сталъ басней)", маленькомъ—въ двѣ странички — ницшевскомъ шедеврѣ, гдѣ въ шести пунктахъ переданы послѣдовательные этапы развитія идеалистической концепціи.
Вотъ какъ изображается здѣсь послѣдній этапъ этой исторической эволюціи:„6. Мы упразднили истинный міръ: Какой же міръ остался? быть можетъ, кажущійся?.. Но нѣтъ! вмѣстѣ съ истиннымъ міромъ мы упразднили также и кажущійся!
(Полдень; мгновеніе самой короткой тѣни; конецъ самаго долгаго заблужденія; кульминаціонный пунктъ человѣчества: INCI- РІТ ZARATHUSTRA)" („Сумерки идоловъ*, пер. Полилова, с. 33).
Заратустра въ этомъ открытіи собственно не при чемъ, такъ какъ современный позитивизмъ и вполнѣ самостоятельно пришелъ къ выключенію „вещи въ себѣ". Наоборотъ, именно у Ницше мы, не смотря на категорическое утвержденіе, что вмѣстѣ съ истиннымъ міромъ мы упразднили также кажущійся, встрѣчаемъ неоднократно смѣшеніе точки зрѣнія релативизма (перспективизма) съ точкой зрѣнія всеобщаго иллюзіонизма.
То же самое примѣнимо и къ вопросу объ иллюзіонномъ характерѣ истины. Истина и заблужденіе (иллюзія, ложь) — понятія соотносительныя. Кто отказывается отъ дуалистическаго и абсолютнаго пониманія ихъ, признавая только ,,степени кажимости41, тотъ не имѣетъ основаній называть истины иллюзіями, если слово „иллюзія14 берется въ его обычномъ пониманіи. Но и въ этомъ вопросѣ у Ницше нерѣдко точка зрѣнія относительности познанія подмѣнивается совсѣмъ иной концепціей объ иллюзіон- ности его.
Въ своей теоріи истины Ницше не ограничивается однимъ абстрактнымъ утвержденіемъ релятивизма. Онъ еще въ 1873 г. развилъ ученіе—близкое къ прагматизму и къ родственнымъ ему теоріямъ—которое въ познаніи видитъ особое біологическое приспособленіе человѣка. Ученикъ Шопенгауэра не могъ не видѣть въ функціи интеллекта чего-то производнаго, вторичнаго, являющагося придаткомъ и орудіемъ первореальности. Дарвиновское ученіе о приспособленіи падало здѣсь на вполнѣ подготовленную почву, и въ результатѣ Ницше пришелъ къ выводамъ, аналогичнымъ съ тѣми, къ которымъ приходили изъ дарвиновскихъ посылокъ Спенсеръ, Махъ, Зиммель и пр. Потребности жизни, и въ частности жизни въ обществѣ, вотъ изъ чего, согласно этой теоріи, возникло наше познаніе. Этому практическому, „прагматическому" пониманію проблемы истины Ницше не измѣнялъ всю свою жизнь. И если въ 1873 г. онъ писалъ, что „происхожденіе мышленія и его устройство должны быть выведены изъ нашего практическаго отношенія къ вещамъ" („Werke", т. X. с. 383), то черезъ 15 лѣтъ въ „Воля къ власти" онъ высказывался въ почти тождественныхъ выраженіяхъ:
,,Не „познавать", но схематизировать, придать хаосу столько регулярности и формъ, сколько потребно для нашихъ практическихъ цѣлей.
,,Въ образованіи разума, логики, категорій, опредѣляющей являлась потребность, потребность не „познавать4*, но суб- суммировать, схематизировать въ цѣляхъ взаимнаго пониманія, въ цѣляхъ учета (приспособленіе, измышленіе подобнаго, одинаковаго, т. е. тотъ же процессъ, который продѣлываетъ каждое чувственное впечатлѣніе, характеризуетъ и развитіе разума!)" (Афор. 515, т. IX перев. полнаго собранія сочиненій Ницше).
Въ своихъ взглядахъ на интеллектъ и его роль Ницше предвосхитилъ такимъ образомъ многое изъ того, чтб развивали впослѣдствіи прагматисты или такіе близкіе къ прагматизму мыслители, какъ Бергсонъ. Но между' ними и имъ есть существенное различіе. Признавая интеллектъ орудіемъ нашей практики, *не выражающимъ дѣйствительности, Бергсонъ выдвигаетъ за то интуицію, какъ ту способность, которая проникаетъ въ сущность вещей, схватывая само бѣгущее становленіе. Точно также, по Джемсу, въ религіозномъ переживаніи мы доходимъ до самаго сердца явленій. Ницше же не знаетъ такой высшей познавательной способности, передъ которой раскрывалось бы истинно-сущее. Правда, Ницше всегда ставилъ художественное творчество выше научнаго творчества съ помощью понятій, но — если имѣть въ виду проблему истины — не потому, что оно раскрываетъ передъ нами правильное положеніе вещей, не за истинность его, а за правдивость. Въ одной изъ работъ перваго періода Ницше указываетъ, что искусство покоится на обманѣ (Taiischung), но что мы, тѣмъ не менѣе, не бываемъ обмануты. „Откуда, спрашиваетъ онъ здѣсь, возникаетъ удовольствіе отъ испытаннаго обмана, отъ иллюзіи (Schein), которая познается всегда, какъ иллюзія? Искусство разсматриваетъ иллюзію, какъ иллюзію, значитъ, не хочетъ какъ разъ обманывать — оно правдиво (wahr). Чистое, безкорыстное разсмотрѣніе возможно лишь по отношенію къ иллюзіи, которая познается какъ иллюзія, которая не хочетъ вовсе вести къ вѣрѣ и, слѣдовательно, вовсе не возбуждаетъ нашей воли.
,/Только тотъ, кто могъ бы разсматривать весь міръ, какъ иллюзію, былъ бы въ состояніи глядѣть на него безкорыстно, безъ вожделѣній: художникъ и философъ. Здѣсь прекращается вожделѣніе. Пока въ мірѣ ищутъ истины, находятся подъ властью вожделѣнія: но оно желаетъ удовольствія, а не истины, оно желаетъ вѣры въ истину, слѣдовательно, пріятныхъ дѣйствій этой вѣры.
Міръ, какъ иллюзія — святой, художникъ, философъ41.
Здѣсь уже, вмѣстѣ съ вопросомъ о роли художественнаго обмана, мы подходимъ къ третьему — и наиболѣе для насъ важному—субъективному смыслу понятія иллюзіи у Ницше.
Въ приведенномъ выше отрывкѣ изъ „Происхожденіе трагедіи44 мы могли прочесть о „страстной жаждѣ иллюзіиw, „жаждѣ освобожденія при помощи иллюзіи44. Субъективный иллюзіонизмъ, иллюзія, какъ неискоренимая психологическая потребность, какъ всемогущая „воля къ иллюзіи44 — это одно изъ самыхъ основныхъ убѣжденій Ницше, которое онъ неоднократно высказывалъ во всѣхъ своихъ произведеніяхъ. Вотъ, напримѣръ, любопытное мѣсто изъ цитированной сейчасъ работы о борьбѣ искусства съ познаніемъ, мѣсто, содержащее въ себѣ какъ бы программу всей дальнѣйшей дѣятельности Ницше.
,.Философъ трагическаго познанія. Онъ укрощаетъ сбросившее съ себя узы стремленіе къ познанію, но не путемъ какой-нибудь новой метафизики. Онъ не устанавливаетъ никакой новой вѣры. Онъ ощущаетъ трагически потерю метафизики, но не можетъ найти удовлетворенія въ пестромъ калейдоскопѣ наукъ. Онъ строитъ на новой жизни: онъ возвращаетъ искусству его права.
„Философъ отчаявшагося (desperaten) познанія отдается весь слѣпой наукѣ: знаніе во что бы то ни стало.
„Для трагическаго философа картина бытія находитъ свое завершеніе въ томъ, что метафизика является только антропоморфически. Онъ не скептикъ. Здѣсь слѣдуетъ создать нѣкоторое понятіе: ибо скептицизмъ не есть цѣль. Стремленіе къ познанію, дойдя до своихъ границъ, обращается противъ самого себя, переходя въ критику знанія. Познаніе на службѣ у лучшей жизни. Нужно даже желать иллюзію — въ этомъ заключается трагичное".
Метафизика здѣсь убрана и разсматривается, какъ нѣчто антропоморфное. Вѣры тоже нѣтъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ нѣтъ и скептицизма. Пустое мѣсто, оставленное крушеніемъ метафизики и религіи („уставшей" религіи, какъ выражается въ другомъ отрывкѣ отъ того же года Ницше), должно быть занято чѣмъ-то, имени чего еще не знаетъ Ницше, но что будетъ, конечно, иллюзіей, продуктомъ исконной потребности человѣка къ иллюзіи.
Ницше былъ, разумѣется, философомъ не отчаявшагося, а трагическаго познанія. Но то „укрощеніе" науки, о которомъ онъ писалъ, или сарказмы надъ безумной и нескромной „волей къ истинѣ" не означаютъ, что Ницше искалъ спасенія въ самообманѣ и лжи. Познаніе не есть абсолютная цѣнность; познаніе лишь орудіе и часть, при томъ меньшая часть, жизни. Въ своей почтенной, но ограниченной, роли оно можетъ быть вполнѣ автономно и суверенно. Но оно погружено въ детали, не давая намъ цѣльной картины бытія. Оно не даетъ намъ отвѣта на самые важные и существенные для насъ запросы жизни. Оно не можетъ также ничѣмъ помочь намъ въ борьбѣ съ тѣмъ страшнымъ явленіемъ психологическаго развала, которое Ницше окрестилъ именемъ „нигилизма".
IV.
Проблема „нигилизма" съ исключительной силой занимала мысль Ницше. Что же такое собственно этотъ нигилизмъ, что онъ обозначаетъ?—„То, что высшія цѣнности теряютъ свою цѣнность. Нѣтъ цѣли. Нѣтъ отвѣта на вопросъ „зачѣмъ?" („Воля къ власти", афор. 2). Христіанская мораль, придавая человѣку абсолютную цѣнность въ противоположность его случайности въ потокѣ становленія, была великимъ средствомъ противодѣйствія практическому и теоретическому нигилизму. Но эта мораль взростила новую силу — правдивость — которая въ концѣ-концовъ обратилась противъ нея, противъ ея телеологіи и корыстнаго разсмотрѣнія вещей.
Нигилизмъ, какъ психологическое состояніе, имѣетъ, согласно Ницше, нѣсколько корней. Первымъ источникомъ его является открытіе, что въ бытіи нѣтъ смысла, нѣтъ никакой цѣли: становленіемъ ничего не достигается, ничего не обрѣтается.
Нигилизмъ, во-вторыхъ, появляется тогда, „когда во всемъ совершающемся и подо всѣмъ совершающимся предполагается нѣкая цѣльность, система, даже организ ація: такъ что душа, жаждущая восхищенія и благоговѣнія, упивается общимъ представленіемъ нѣкоторой высшей формы власти и управленія (если это душа логика, то достаточно уже абсолютной послѣдовательности и реальной діалектики, чтобы примирить ее со всѣмъ...) Какое-либо единство, какая-либо форма „монизма" и какъ послѣдствіе этой вѣры — человѣкъ, чувствующій себя въ тѣсной связи и глубокой зависимости отъ нѣкоего безконечно превышающаго его цѣлаго... — и вдругъ — такого „цѣлаго" н ѣ т ъ!.. (ib., аф. 12).
Третья форма нигилизма является вслѣдъ за крушеніемъ вѣры въ истинный міръ, отличный отъ нашего эмпирическаго, измѣнчиваго міра.
Такимъ образомъ, отказъ отъ понятій цѣли, единства и истины, какъ способовъ истолкованія общаго характера бытія, повлекъ за собой сознаніе отсутствія всякой цѣнности. Иначе говоря, источникъ нигилизма лежитъ въ крушеніи абсолютистскаго міросозерцанія, въ релативизаціи человѣка и всего сущаго.
Ницше самъ прошелъ хорошую школу этого нигилизма и сопутствующаго ему пессимизма. И, говоритъ онъ, чтобы вынести самый крайній, коренной „пессимизмъ (отзвуки котораго тутъ и тамъ слышатся въ моемъ „Рожденіи Трагедіи"), чтобы прожить одинокимъ, ,,безъ Бога и морали44, мнѣ пришлось изобрѣсти себѣ нѣчто противоположное. Быть можетъ, я лучше всѣхъ знаю, почему только человѣкъ смѣется: онъ одинъ страдаетъ такъ глубоко, что принужденъ былъ изобрѣсти смѣхъ“ (ib., афор. 91). Вотъ это ,,противоположное“, этотъ „смѣхъ44 — вспомнимъ, какую роль играетъ ,,священный смѣхъ“ въ Заратустрѣ—это недостающее „понятіе*, которое слѣдуетъ создать въ противоборство скептицизму, и были даны въ новой скрижали цѣнностей и иллюзій.
Углубляя свое ученіе о біологическомъ происхожденіи познанія, Ницше получилъ нѣкоторый универсальный критерій, съ точки зрѣнія котораго и расцѣнивалъ впослѣдствіи всѣ идеологическія явленія — мораль, искусство, философію и пр. Въ „Сумеркахъ Идоловъ44 Ницше замѣчаетъ, что онъ впервые указалъ на то, что не существуетъ вовсе моральныхъ фактовъ: „Моральное сужденіе имѣетъ то общее съ религіознымъ, что вѣритъ въ реальности, не являющіяся таковыми. Мораль есть лишь истолкованіе извѣстныхъ феноменовъ, говоря точнѣе, лжетолкованіе44. Моральное сужденіе, понимаемое буквально, содержитъ лишь нелѣпость. „Но оно остается неоцѣнимымъ, какъ семіотика: оно открываетъ, по крайней мѣрѣ, свѣдущему, цѣннѣйшія реальности культуръ и внутреннихъ переживаній, которыя не достаточно знали, чтобы „понимать44 самихъ себя. Мораль есть просто языкъ признаковъ, просто симптоматологія44 (с. 57).
Въ этомъ ученіи о семіотикѣ морали, и вообще идеологіи, Ницше опять-таки подаетъ руку прагматизму, который, руководясь принципомъ Пирса, ^сводитъ значеніе и смыслъ различныхъ теорій къ ихъ практическимъ результатамъ и эквивалентамъ. Близокъ онъ, пожалуй, и къ концепціи историческаго матеріализма, согласно которой идеологія, какъ „надстройка44, является чѣмъ-то производнымъ отъ экономическаго базиса, въ которомъ только и находитъ свое исчерпывающее разъясненіе. Принципъ семіотики, принципъ иносказательнаго характера идеологій, общъ всѣмъ этимъ тремъ различнымъ доктринамъ: но тогда, какъ джемсовскій прагматизмъ ищетъ эмоціональнаго ядра философскихъ концепцій, а экономическій матеріализмъ даетъ соціальную интерпретацію идеологіи въ терминахъ экономики, Ницше толкуетъ разсматриваемыя имъ явленія въ общихъ физіологическихъ терминахъ здоровья и болѣзни, восходящей или нисходящей жизни, роста жизни или декаданса.
Впрочемъ, говоря объ этомъ верховномъ критеріи Ницше, слѣдуетъ помнить о коренной, заключающейся въ немъ, неясности: о какой это собственно жизни, о жизни чего идетъ рѣчь при семіотическомъ истолкованіи какихъ нибудь идеологій? Если мораль есть признакъ декаданса, то декаданса чего: біологическаго ли вида „человѣкъ*, извѣстнаго ли общественнаго цѣлаго, или отдѣльныхъ особей? Кто субъектъ той „жизни*, о преизбыткѣ или оскудѣніи которой свидѣтельствуютъ всѣ явленія культуры: общественныя ли группы, отдѣльная ли личность — нѣчто въ родѣ штирнеровскаго „единственнаго* — или же находящійся въ состояній постояннато развитія біологическій типъ? Въ произведеніяхъ Ницще легко найти доказательства въ пользу любого изъ этихъ толкованій. Но, можетъ быть, правильнѣе всего не брать гіи одного изъ нихъ, и оставить понятіе „жизни* въ его неопредѣленномъ состояніи скорѣе поэтическаго символа, чѣмъ точнаго научнаго термина.
Этотъ семіотическій критерій былъ примѣненъ Ницше и къ основной проблемѣ нигилизма. Вѣдь обезцѣненіе міра произошло отъ абсолютнаго примѣненія къ нему такихъ категорій, какъ смыслъ, истина, цѣлое. Но что будетъ, если взглянуть на эти категоріи съ точки зрѣнія релативизма? Тогда онѣ, въ свою очередь, будутъ обезцѣнены, а, значитъ, будетъ возстановлена въ своихъ правахъ цѣнность міра. Міру можно сказать „да", какъ этого требуетъ инстинктъ здоровой жизни. Нигилизмъ же со своимъ пессимизмомъ и отрицаніемъ цѣнности существованія предстанетъ тогда, какъ продуктъ декаданса.
Противъ этого декаданса Ницше, со всей силой своего миѳотворческаго генія — не даромъ въ молодости онъ требовалъ отъ философа преодолѣнія знанія съ помощью миѳотворческихъ (mythenbildend) силъ — создаетъ символизирующій восходящую, избыточествующую жизнь миѳъ о сверхчеловѣкѣ. Именно миѳъ. Не слѣдуетъ ловить Ницше на словѣ, когда онъ, собственно измѣняя самъ себѣ и принимая свою поэтическую фикцію за извѣстную высшую ступень біологическаго развитія, изъ области солнечнаго миѳа вдругъ спускаетъ насъ въ строго іерархизован- ное кастовое общество, на верхахъ котораго происходитъ отборъ и выращиваніе сверхлюдей. По существу же сверхчеловѣкъ — это миѳъ, какъ миѳомъ былъ въ свое время „человѣкъ природы" Руссо или—беря примѣръ изъ нашего недавняго прошлаго—„босякъ" Горькаго, такъ близкаго во многомъ къ кругу идей Ницше[18]). Всякая конкретизація и буквальное пониманіе подобныхъ символическихъ образовъ неизбѣжно ведутъ къ гибели ихъ, являясь нарушеніемъ необходимой для такихъ гармонизирующихъ иллюзій психологической перспективы.
Это самое можно сказать и о той „религіи религій", томъ ученіи о вѣчномъ возвращеніи, которое составляетъ центральную и кульминаціонную идею „Заратустры". Вѣроятно, правы тѣ, кто видятъ въ немъ просто художественный символъ паѳоса пріятія жизни со всѣми тѣми радостями и страданіями, что она несетъ съ собой, хотя для самого Ницше, даже когда онъ пересталъ впослѣдствіи разсматривать это ученіе, какъ нѣчто математически достовѣрное, оно оставалось все-таки одной изъ наиболѣе вѣроятныхъ гипотезъ о круговоротѣ бытія. Трудно сказать, почему Ницше цѣнилъ такъ необычайно высоко эту идею, идущую еще изъ классической древности. Можетъ быть, здѣсь сказалось какое-нибудь необыкновенно яркое личное переживаніе, одно изъ тѣхъ своеобразныхъ и всегда по новому поражающихъ насъ явленій парамнезіи, когда мы съ исключающимъ всякія колебанія чувствомъ увѣренности и достовѣрности вдругъ ощущаемъ, что испытываемъ нѣчто, бывшее уже когда-то — и не однажды — съ нами въ точно такой-же формѣ, при точно такой же обстановкѣ. Или здѣсь далъ себя знать amor Fati, столь характерная, по неоднократному свидѣтельству Ницше, для него. Или, можетъ быть,
это оказалось единственной формой вѣчности, пріемлемой крити ■ ческой мыслью Ницше, вѣчности, по которой, долженъ былъ томиться и онъ, ибо, какъ поется въ круговой пѣснѣ Заратустры: АИе Lust will Ewigkeit, will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Какъ бы то ни было, но Ницше очень дорожилъ этимъ ученіемъ о вѣчномъ возвращеніи, которое оказывалось къ тому же неоцѣнимымъ пробнымъ камнемъ для испытанія людей.
„Продумаемъ эту мысль въ самой страшной ея формѣ: жизнь, какъ она есть—безъ смысла, безъ цѣли, но возвращающаяся неизбѣжно, безъ заключительнаго „ничто": „вѣчный возвратъ".
„Это самая крайняя форма нигилизма: „ничто" („безсмысленное") — вѣчно"!
(„Воля къ власти", аф. 55).
Вѣчное возвращеніе—это неугасимый адскій огонь для всего неудавшагося, для декаданса. Но оно—вѣчно возобновляющаяся радость для здоровой и мощной жизни.
Можно различнымъ образомъ интерпретировать эти ученія Ницше. Можно понимать ихъ буквально—и тогда теорія вѣчнаго возвращенія вмѣстѣ съ доктриной семіотики образуютъ какъ бы два постамента для возведенія арки абсолютнаго надъ бездной міроваго иллюзіонизма. И такимъ образомъ изгнанные прежде, благодаря гераклитовскому теченію, принципы тождественнаго и неизмѣннаго возвращаются черезъ широкое отверстіе ученія о „Кольцѣ Колецъ".
Но можно взглянуть на всѣ эти концепціи иначе. Можно видѣть въ нихъ не проявленія ницшевской „воли къ абсолютному", а все той же его „воли къ иллюзіи". И такое пониманіе, думаю я, правильнѣе, ибо въ рукахъ Ницше — этого современнаго Мидаса— все, даже точныя понятія науки, превращалось въ золото поэзіи и миѳологіи.
V.
То „противоположное" и „смѣхъ", которые были необходимы Ницше, чтобы жить „безъ Бога и морали", были найдены имъ въ системѣ образовъ, только поверхностно похожихъ на теоретическія концепціи, а по существу являющихся своеобразными эстетико-религіозными символами. Если въ первый періодъ творчества
Ницше міръ оправдывается, какъ эстетическій феноменъ, и страдающій богъ освобождается только въ иллюзіи, то теперь иллю- зіонность и нигилизмъ существованія преодолѣваются съ помощью спасительныхъ художественныхъ иллюзій о сверхчеловѣкѣ и вѣчномъ возвращеніи. Ницше остается вѣренъ программѣ своей молодости: метафизика и религія исключены изъ его міросозерцанія; спасеніе несетъ съ собой искусство, оно въ высокихъ символахъ художника-философа.
Но подлинное ли это спасеніе? Подлинный ли это отвѣтъ на поставленную себѣ Ницше задачу? Конечно, если рѣчь идетъ только о творцѣ Заратустры, то, можетъ быть, для себя лично онъ уравновѣсилъ путемъ своихъ фикцій обезцѣненіе жизни, вызванное въ немъ „убійствомъ Бога" и надвинувшимся на культурное европейское общество нигилизмомъ. Но разрѣшена ли этимъ общая проблема нигилизма? И можно ли даже говорить объ этой проблемѣ въ общемъ видѣ, когда чувствуешь себя всегда, подобно Ницше, на высотѣ 6000 футъ надъ вещами и людьми? Въ Ницше было много противорѣчивыхъ стремленій. О немъ можно сказать съ извѣстнымъ правомъ то, чтб говорится въ „Антихристѣ" о современникѣ: „я не знаю, какъ выпутаться; я все, что не знаетъ, какъ ему выпутаться" — вздыхаетъ современный человѣкъ". Но самая роковая и подтачивавшая дѣло Ницше антиномія заключалась въ непримиримомъ противорѣчіи между занимавшей его всегда, глубоко соціальной по своему внутреннему существу, проблемой о смыслѣ существованія, и его рѣзко антисоціальнымъ настроеніемъ (въ чемъ, какъ и въ признаніи полнаго динамизма сущаго, онъ такъ близокъ къ Гераклиту).
Существуютъ патологическія состоянія, когда впечатлѣнія отъ внѣшняго міра воспринимаются крайне блѣдными, матовыми, тусклыми, когда они получаютъ призрачный, грезоподобный характеръ. Ничто не даетъ такого яркаго, непосредственнаго впечатлѣнія объ иллюзіонности бытія, какъ эти переживанія, когда какъ бы разрушено чувство физической дѣйствительности. Аналогичнымъ образомъ бываетъ нерѣдко нарушено и чувство соціальной реальности, — и это тѣмъ легче, что соціальные объекты это комплексы, гораздо менѣе устойчивые и менѣе поддающіеся непосредственному охвату, чѣмъ комплексы физическаго міра.
У Ницше было лишь рудиментарное чувство соціальной дѣйствитеьности; онъ страдалъ своего рода соціальной слѣпотой, соціальнымъ помѣшательствомъ — и это-то больше всего обезцѣниваетъ принесенную имъ со своихъ горъ скрижаль цѣнностей. Настоящая трагедія нашего трагическаго мыслителя началась лишь послѣ признанія его. Фактически дѣйствовали до сихъ поръ, пользуясь превосходнымъ терминомъ Розанова, главнымъ образомъ, „темные лучи" ницшеанства, „темный ликъ" его. Въ соціальной транскрипціи сверхчеловѣкъ оказался или грубымъ насильникомъ и хищникомъ, или, въ лучшемъ случаѣ, безсильнымъ и безвольнымъ созерцателемъ-художникомъ. Ницше выпало на долю худшее, что могло постигнуть творца новыхъ идей и цѣнностей, такъ презиравшаго „стадо": онъ былъ раздерганъ по перышку, по афоризму, по яркому образу, чтобы прикрыть убожество и наготу особой разновидности культурнаго филистерства. Дивные образы „Заратустры", всѣ эти чистѣйшія драгоцѣнности поэзіи, были раздроблены, измельчены, и осколки ихъ пошли на дешевое украшеніе стада современныхъ раффинированныхъ и эстетовъ. Безстрашнѣйшій и правдивѣйшій мыслитель сталъ отцомъ безчисленныхъ гистріоновъ литературы и жизни. Апостолъ избыточествующей жизни увлекъ за собой всѣхъ дряблыхъ, упадочниковъ, оскудѣвшихъ.
А главная, самая задушевная, никогда не покидавшая Ницше задача — проблема нигилизма, проблема опустошенія современной души и приспособленія къ релативизація бытія — какъ-то стушевалась, осталась въ тѣни. Въ этомъ превращеніи идей Ницше въ свою противоположность и каррикатуру какъ бы сказалась месть попраннаго закона соціальнаго коррелативизма, по которому „я" и „ты", индивидъ и общество неотдѣлимы другъ отъ друга. Миѳы Ницше, пропитанные враждебной соціальнымъ силамъ современности тенденціей, не освобожденные отъ этихъ антиобщественныхъ наслоеній, не могли стать соціальными миѳами, культурными силами и цѣнностями. Идеалы, „призраки", цѣнности, символы, иллюзіи, миѳы—или какъ бы еще ни называть эти преображающія жизнь и поднимающія ее на высшую ступень душевныя образованія—можетъ быть, все это продукты присущей человѣку „воли къ иллюзіи", или даже, беря болѣе элементарный біологическій феноменъ, все это — превращенныя формы первичной потребности и инстинкта игры. Но формы — превращенныя и получившія все свое значеніе въ общественной жизни и по отношенію къ ней. Вырванныя изъ этой связи отношенія, онѣ превращаются въ иллюзіи въ худшемъ смыслѣ слова. „Человѣкъ предпочитаетъ лучше желать ничто, чѣмъ ничего не желать" — этимъ перифразомъ мысли о волѣ къ иллюзіи заканчивается. „Генеалогія морали". Такимъ же „ничто", однимъ изъ способовъ одурманить себя, являются и художественные символы и миѳы Ницше, оторванные отъ той почвы, на которой только они и могли бы расцвѣсть, оторванные отъ животворнаго вліянія коллективной психики.
„Нигилизмъ стоитъ за дверями: откуда идетъ къ намъ этотъ самый жуткій изъ всѣхъ гостей?"
Этимъ вступленіемъ открывается книга о „Волѣ къ власти",— колоссальный музей фрагментовъ ницшевской мысли. Когда я читаю эти предостерегающія и зловѣще звучащія слова великаго добровольнаго изгнанника изъ общества, какая-то ассоціація мысли невольно напоминаетъ мнѣ, тоже точно изъ металла вылитыя, слова изъ книги двухъ другихъ великихъ — недобровольныхъ — изгнанниковъ изъ свой родины.
„Красный призракъ носится надъ Европой: призракъ Коммунизма".
Такъ начинается книга современнаго благовѣстія, при появленіи своемъ едва замѣченная, а теперь собравшая уже вокругъ себя милліоны и милліоны людей. Мысль забываетъ огромное различіе двухъ полярныхъ міросозерцаніи и ведетъ нить отъ небольшой книжки къ другой, отдѣленной отъ нея полустолѣтіемъ и отвергающей идеи первой со всей доступной человѣку яростью и необузданностью. И дѣйствуетъ здѣсь не одна случайная, внѣшняя ассоціація. Есть связь—и тѣсная связь—между двумя этими какъ будто различными и находящимися въ различныхъ сферахъ мысли заявленіями, такая же связь, какъ между вопросомъ и отвѣтомъ, между задачей и рѣшеніемъ ея. Въ нигилизмѣ Ницше видитъ симптомъ декаданса—и его діагнозъ вѣренъ. Но декадансъ этотъ — не жизни вообще, не той абстрактной и собственно миѳологической силы, которой оперируетъ все время Ницше—а жизни буржуазнаго общества, идиллія и покой разложенія котораго безвозвратно нарушены появленіемъ новаго, растущаго къ избыточествующей жизни, класса. И этотъ же классъ призванъ къ преодолѣнію тѣхъ сумерокъ жизни, которые охватили верхи европейскаго общества. „Красный призракъ" — и только онъ одинъ — способенъ еще создавать тѣ соціальные миѳы, тѣ универсальныя иллюзіи и влекущіе въ даль „призраки", которые могутъ прогнать стоящаго за дверьми нашей культуры и подстерегающаго ее чернаго и жуткаго гостя — нигилизмъ.
| =U LF |