РЕЦЕНЗИ

Рецензии, вошедшие в данный раздел, были впервые опубликованы в следующих изданиях:

Архангельское Евангелие 1092 года, издание Румянцевского музея. М., 1912 // Известия Отделения русского языка и словесности Санкт-Петербургской АН.

Ст. М. Кульбакин. Палеографска и jезичка испитаваньа о Мирославлье- вом jеван ельу // Slavia. 1927. Roc. V, ses. 3, с. 563—571.

С. П. Обнорский. Именное склонение в русском языке // Slavia. 1930. Roc. IX, ses. 2, с. 358—369.

В. М. Истрин. Книгу крелшиыыи и юврл^нуга Георгии мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе // Slavia. 1930. Roc. IX, ses. 4, с. 801—815.

Архангельское Евангелие 1092 года. Издание Румянцевского Музея. Москва 1912.

Настоящее издание выпущено Московским Публичным и Румян- цевским музеями по случаю 50-летнего юбилея музеев и представляет попытку воспроизвести подлинник с такой точностью, чтобы по внешности его трудно было отличить от оригинала. Для этой цели издатели воспользовались новым способом трехцветного фотоцинкографического печатания, по словам редактора издания, «еще не применявшимся нигде для таких целей». Этот способ замечательно удачно передает все оттенки цветов, встречающиеся в рукописи, притом как цвета чернил, так и цвета пергамена, досок переплета и т. д., давая полную иллюзию подлинника. Сходство издания с подлинником не ограничивается только этим. Самая бумага, на которой напечатано Евангелие, сделана приблизительно такой же по толщине, как и пергамен подлинника , и даже на ощупь несколько напоминает пергамен, но является более гладкой и ровной, чем пергамен подлинного Архангельского Евангелия.

В издании воспроизведен в точности обрез листов и все дырки на пергамене, даже мелкия дырки, проточенные червями. Наконец, переплет сделан такой же, с такими же ременными и веревочными сшивками, обрывками ременных застежек и т.

К изданию приложена небольшая, очень изящно изданная брошюрка в 8 страниц, почему-то не перенумерованных, содержащая предисловие к изданию. Здесь говорится об Архангельском евангелии и его научном значении и излагается история настоящего издания. Можно пожалеть, что составление предисловия не было поручено издателями специалисту в области славянской филологии; это избавило бы брошюру от 10 опечаток в 16 словах, напечатанных в ней церков-нославянским шрифтом , от таких выражений, как «фонетические требования языка и правописания» или «языкъ.., не имеющий в правописании» таких-то «особенностей» и т.

К недостаткам рассматриваемого предисловия к изданию А. Е. относится и то, что в нем вовсе не указана литература по изучению Архангельского евангелия .

Наконец, отмечу еще некоторые мелочи. Автор брошюры говорит, что «переплет, по-видимому, современный написанию рукописи». Раз рукопись писалась в разное время, замечание это недостаточно ясно; кроме того, вряд ли можно говорить о современности переплета и 1-му почерку: л. 1 очень выцвел; надо думать — до того, как рукопись была переплетена; но рукопись начиналась некогда не с этого листа. На переплете же нет никаких признаков, указывающих хотя бы при-близительно на время, когда он сделан.

В конце брошюры стоит дата, когда она закончена: «20 августа 1912 г.», а в тексте ее говорится, что первые экземпляры издания «были готовы 26 августа». Добавлю, что в рукописном отделении Румян- цевского музея не было ни одного экземпляра издания еще в начале января 1913 г., хотя в продажу оно поступило много раньше.

В заключение следует признать, что неудачно составленное предисловие к изданию А.

Мир. — один из древнейших памятников несомненно сербского письма; будучи написано между 1169 и 1197 гг., оно может уступать (а м. б., и превосходит) по древности из кирилл. памятников срб. письма только Кул.; третий по древности кирилл. памятник, Вук., по крайней мере, на 2 года моложе Мир. Оно уже было описано Стояновичем в приложении к изданию Мир., но, как указывает К., описание Стояно- вича не исключает необходимости в новом обследовании. Работа дополняет и во многом исправляет описание Стояновича.

В I главе «Палеографска страна споменика» (1—21) К. сначала пересматривает вопрос о писцах Мир. В согласии со Стояновичем, он думает, что основной текст первых 89 стр. писан тем же лицом, которое писало и дальнейшую часть рукописи, но позднейший правщик обвел чернилами написанное на первых 89 листах. Однако, в отличие от Стояновича, К. думает, что писец последних 2% стр. рукописи, Григорий, не тождествен с писцом остальной рукописи и что тому же Григорию принадлежит и большая часть киноварных заголовков, на отличие почерка которых от руки главного писца обратил внимание уже Лавров. Свои выводы К. подтверждает очень наглядным сопоставлением начертаний отдельных букв.

Далее К. указывает на то, что графические приемы Мир. сходятся с приемами боснийских памятников, отличаясь в некоторых отношениях от приемов Вук., и что употребление h в соответствии как h, так и га других кирилл.

Большая часть книги К. (21—95) посвящена выяснению характера несербского прототипа Мир. Таким прототипом, как устанавливает К., был не т. наз. среднеболг., а ст.-сл. текст, и притом не вост.-болг., а ма- кед. происхождения; между ним и Мир. был ряд промежуточных сербских списков. Со стороны морфологической и лексической он отличался большой архаичностью и стоял ближе всего к Мар., давая иногда даже более архиачные чтения. Под ст.-сл. текстом, как видим, К. понимает такой ю.-сл. текст XI в., в котором еще отсутствовали ср.- болг. и срб. черты, неизвестные дошедшим до нас ст.-сл. памятникам ю.-сл. письма XI в. Большая часть соображений К. о фактах, принадлежавших этому прототипу, возражений не вызывает.

Если я верно понимаю, К. выводит премо в Мир. из написания прототипа пр#мо (98). Однако памятники ю.-сл. письма такого написания не знают; оно известно только русским текстам и явилось, надо ду-мать, только на русской почве. Но совершенно правильно, что здесь е не из h. Такого же происхождения е в слове камень Мир. Ио. 2. 6, вм. кам^ъ ю.-сл. и кам#нъ русских евангельских текстов XI в., приводимом у Стояновича, но почему-то не упомянутом у К. В других случаях тот же суф. прилаг. в Мир. всюду с h.

Некоторые черты Мир., относимые К. на долю сербского писца, могли быть уже в его макед. прототипе, напр. одно р между согласными, ср. Зогр., Асс. и некот. русские тексты.

Из случаев с h в значении ja или a после мягких следовало выделить h в compar., как множ^ше и др. (30), т. к. в подобных случаях h и в кирилл. памятниках, правильно различающих h и га или а после мягких, между прочим, почти во всех русских рукописях XI и XII в.

Относительно loc. pl. на -h^ от основ на согласную К. осторожно замечает, что «^е могуЬно да их ]е унео ]едан од српских преписивача» (48). Против такой формулировки трудно что-нибудь возразить. Можно только заметить, что они изредка встречаются и в русских рукописях XI в., рядом с обычными на -ь^ъ и -е\ъ: неве^^ь по одному разу И 731. 45, АЕ1. 60, АЕ2. 169, У 142. 58, М 97, и 4 раза М 95, словес^ъ И 732. 116, плeмeнhхъ ib. 138, дрhвeсhxъ ib. 154.

Возможно, что и формы жeтeлhмь и гоморhмь, правильно читаемые К-ным как жетелгам и гоморгам и сопоставляемые им с гра амь и доук- ровхлмь Кул., восходят к макед. прототипу Мир. , ср. подобные формы в русских церковных памятниках XI в., восходящих к ю.-сл. прототипам, къ селоунлмь КИ 244, содомлгамъ АЕ2. 125, 174 об, иероусллимлгамъ

У 142. Но т. к. такие формы в русских церковных памятниках крайне редки, а в живом русском яз., несомненно, существовали, как показывают летописи, возможно, что в русские памятники XI в. они не перешли из ю.-сл. прототипов, а внесены русскими писцами из своего живого языка. В КИ, отражающих, по-видимому, срб. традицию, форма сєлоун#мь может тоже восходить и к этой традиции.

В главе о лексическом составе Мир. (65—95) К. сопоставляет лексику Мир. с лексикой евангельских текстов XI в. и некоторых более поздних и выясняет, что она в главных чертах совпадает с лексикой ста-рых глаг. памятников Мар., Зогр., Асс.; где ОЕ и Сав. отступают от глагол. традиции, Мир. «се на]чешЬе придружу]е глаголским спомени- цима, а не Остр. Сав.» (93); и лишь в немногих случаях дает новые чтения, отличные от чтения еванг. текстов или неизвестные из других текстов; случаев, где Мир. сходится c ОЕ или Сав., отступая от глагол. традиции, К. насчитывает 14, а случаев, где оно дает чтения, известные лишь из позднейших еванг. текстов или только из Мир.,— 24, тогда как случаев совпадения Мир. с глагол. еванг. текстами XI в. или с одним из них—более 250. Это показывает, что Мир. очень хорошо сохранило лек-сический состав прототипа и что последний «никао на македонском тере- ну» и был «прилично архаичан» (93). В перечень слов Мир., восходящих к этому прототипу, вкралась досадная обмолвка: упомянуто слово oz- мирьнено, будто бы сближающее Мир. с Асс. (75 и 67), тогда как в Мир. на соответствующем месте стоит оцт^но, как в Сав. (Мрк. 15. 23).

К сожалению, К. не отделяет тех случаев, где в Мир. употреблено слово, не встречающееся с тем же или сходным значением вообще в глаг. текстах XI в., от случаев, где является слово, отсутствующее в данном месте еванг. текста, но встречающееся в глаг. текстах XI в. в других местах. Таковы, напр., стькл^ницл как перевод «aldpaCTtpov» и клюдо «papoyij». Первое встречается в глагол. еванг. текстах как перевод «POtr|piov» (Мф. 23.25.26, Мр. 7.4.8, Лк. 11.14), второе — «PivaX» (Мф. 23.25.26, Лк. 11.14). Те места Ев., где упоминаются лллвлстръ и стькл^ни- ца, не дают повода к замене одного слова другим; когда, где и почему возникла такая замена, остается неизвестным, но самое слово, очевидно, первоначальному переводу было известно. Замена слова наропсида словом клюдо могла легко возникнуть на почве самого еванг. текста, т. к. оба встречаются в почти тождественных фразах, ср. Мир. wцhsаe- те вьігЬшігЬл стькл^ице и клюдоу Мф. 23.25 (Мар. наропсид^, вігЬшиел стькл^ице и клюды оуифаете Лк. 11.39 (Зогр. клюдомъ, Мар. мисh). От-носительно соответствия Мир. в употреблении слова вратарь «Оирю- poj» Мр. 13.J4 с Сав. замечу, что это место в Сав. отсутствует; вратарь в Сав. есть, но в другом месте — Ио. 18.16, где в Мир. в согласии с глагол. текстами XI в. двьрници; в ОЕ в первом случае вратьникоу, во 2-м двьрь- ници, но в Ио. 10.3, в отличие от других текстов, вратарь, и только в русских текстах 1-й половины XII в. вратареви и Мр. 13.34.

Не отделены выражения, известные и из других памятников XII в., от выражений, известных только из Мир. Так, говоря о словах проходь, дькри огни, нарьда в'Ьрьил, дргЬводгЬлииь, вльиоул с#, единаколи, лькное, вльуьць, просити, плакати се (вм. хлжпати), К. не говорит, какие из них известны и другим еванг. и нееванг. текстам XII и позднейших веков и какие нет.

Следует пожалеть, что К-ну не удалось привлечь к сравнению русских текстов XI и XII в., как еванг., так и нееванг., а также нееванг. ю.-сл. текстов XII в.; кое-где указания на чтения русских текстов XII в. есть, но случайные и слишком малочисленные. Между тем эти тексты дают, мне кажется, ясные указания на то, что ряд указываемых К-ным новых выражений, как проходъ «dfeSprov», дрhводhлгa «ТЄКТЮУ», лъвьнок «Kpaviou», вльуьць «tpiboloj», м^ьница «lentov» проникли в еванг. текст не позже конца XI в., а вне еванг. текста, по крайней мере, некоторые из них были известны и раньше, как др^вод^лга, вльуь- ць, м^дьницд. Слово вьлуьць «tpiPoloj», по-видимому, было в первоначальном переводе паримейника, принадлежащем св. Кириллу . За исключением подобных слов, остаются и такие, которые можно считать внесенными уже на сербской почве. В понимании отношения Мир. к своему прототипу я несколько расхожусь с К. Последний представляет его себе как протограф, т. е. реальный список, первый в последовательном ряду сделанных один с другого списков, заканчивающемся Мир.; я же понимаю прототип как известного рода идеальный текст, тот старый usus еванг. текста, к какому восходит сербская традиция Мир. Опытные переписчики богослужебного еванг. текста, как Мир., должны были знать его почти наизусть и при переписке вряд ли руководились правописанием оригинала, лежавшего у них перед глазами, и воспроизводили не столько его, сколько тот текст, который отложился в их памяти. Непосредственный оригинал был только одним из привходящих элементов; чем опытнее был писец, тем меньше была его зависимость от непосредственного оригинала при переписке богослужебного еванг. текста и тем устойчивее выдерживалась писцом традиционная орфография, которая могла совершенно расходиться с правописанием непосредственного оригинала, так же как и с произношением писца. Тот идеальный или типичный текст, который сложился в памяти в представлении писца, мог быть не вполне устойчивым, т. к. слагался из представлений о различных текстах; в одном и том же реальном тексте повторялись сходные места, которые в представлении писца могли ассоциироваться друг с другом. Отсюда — неустойчивость еванг. текстов и неоднородность текстов, писцы которых, судя по их графике и правописанию, принадлежали к одной школе.

В последней главе (95—111) К. говорит о тех чертах Мир., которые соответствуют языку сербского писца, в том числе как о тех, которые несомненно внесены срб. переписчиком, так и о тех, относительно которых нельзя точно сказать, внесены ли они только на сербской почве или уже были в ст.-сл. прототипе. Здесь, между прочим, любопытны убедительные соображения в пользу того, что кы, гы, хы в срб. яз. совпали с ки, ги, хи раньше совпадения ы и и в других положениях и что в языке последнего писца Мир. ы и и уже совпали (96—97), далее,— что редкие случаи смешения e и h в словах, по-видимому, неизвестных живому яз. писца, могут указывать на церковное произношение h как e, тогда как в живом яз. e и h различались. Это предположение весьма вероятно, потому что можно думать, что в своем церковном произношении сербы того времени руководились произношением македонским или зап.-болг.; македонское же h, хотя и не совпало с e, но могло восприниматься как e теми сербами, в произношении которых разница между e и h была более значительной. Объяснения, даваемые К. отдельным случаям смешения h и е в Мир., по-моему, правильны; не могу согласиться лишь с мнением К., что в compar. множеишихъ «у ствари ту не би могло бити гласа h у изговору» .

Неясно, по каким соображениям К. считает старосербский диалект, отразившийся на правописании Мир., южносербским (хотя и с оговоркой «свакако»), потому что все указанные им сербские черты являются общесербскими, кроме, м. б., упрощения sc > c не в начале слова, но сам же К. считает возможным, что примеры такого упрощения в Мир. «нису били народни облици» и могут указывать только на книжное произношение (105—106). Кроме того, возможно, что нынешнее сербское -sc- позднейшего происхождения, частью из sbc, zbc, частью по аналогии с этими группами, а старое sc вообще было утрачено, заме-нившись в одних случаях через с, в других через st, и что написание сц в памятниках XI и XII в. читалось всеми сербами как ц. Из остальных сербских черт сохранение различия между h и е в памятнике XII в. вряд ли дает определенные указания на говор писца; написание слюн- цю тоже нельзя рассматривать для того времени как диалектическую черту: это написание могло передавать как произношение -1и-, так и произношение с Iu (т. е. I слоговое с окраской и); думаю, что именно к последнему восходит и нынешнее сербское и из I между согласными.

Некоторые особенности Мир. сближают его с частью русских рукописей XI и XII в.

Почти правильное употребление ж в ОЕ, ТЛ, Купр. и ГБ представляет резкий контраст с полным смешением ж и q или отсутствием ж в остальных русских рукописях и позволяет предположить, что первая группа памятников отражает иную ю.-сл. традицию, чем вторая, т. е. что вторая группа может восходить к ю.-сл. традиции, смешивавшей ж и q, т. е. традиции македонской или сербской.

В русских рукописях рядом со ст.-сл. dat. sg. adj. m. на -оуоумоу или -оумоу часто употребляется форма на -омоу, -емоу, реже -оомоу, -еомоу, в соответствии с живым яз. русских писцов, которым, несомненно, были известны только формы на -оти и т. п. Не исключена возмож-ность, что употребление этих форм поддерживалось не только живым языком писцов, но и ю.-сл. традицией, по крайней мере в части памятников.

В некоторых русских рукописях XI в. имеются более определенные указания на сербскую традицию, сходную с традицией Мир., т. е. восходящую к старой македонской традиции. Сюда относятся И 732, КИ и РЕ. Назову черты, сближающие их с Мир., как старые, восходящие к досербской традиции, так и такие, которые могли явиться скорее всего на сербской почве. Звездочкой отмечаю черты, известные сербским памятникам и необычные в македонских памятниках XI в.

И 732: 1. встречается начертание А; 2. при обычном у встречается и ы, ср. И 731, где ы преобладает; 3. при правильном в общем различении ъ и ь нередки и случаи смешения ъ и ь, независимо от положения, с преобладанием в последнем случае ь; 4. часто e вм. к; 5. часто ж вм. ж и ю; встречается q вм. ж, ю (см. выше); 6. встречается, хотя только 3 раза, h в значении га (не считая основ hд- и гад-): дhлh 155d, Khh^a 212е, живhhшe 259a (ср. в И 731: hzвл 51b, НЄ срлм^ СА 41a, OYhcara 61a); *7. А вм. e: имдть 3 sg. 93е, погамлють СА 212b, гавлганиихъ 261b (га < A); e вм. A: za мqжe а. pl. 147a, ОТЄ (ОТА ?) 101b; *8. q вм. въ и наоборот: В^ЄЛКИ^ и qсeлкндra (в И 731 — только qсeлкндra, но В^Є- лити), въгодити, въглждАли, въгожьшл 91с и d (в И 731 тоже: въгод1ть 85с), ОУПРЛШИЛШЄ «interrogabat» 146a, хотя возможно, что во всех случаях здесь — не смешение q и въ, а различные приставки; *9. смешение у и и: тръ^ну 92b; покривлк 3 sg. 185b, НЄПРЛВЬДИ g. sg. 104d, ЛХИМЄНУ- ду 154a, вуну 154е, zълъ си 109a, жнъ си 257a; впрочем, большая часть, по-видимому,— описки; относительно си см. К. 96—97; такое же си из русских рукописей XI в. встречается и в СПт: кezълoкивъ си 165 об.; *10. d. sg. adj. m. -омоу, вероятно, русизм, но может восходить и к сербской традиции; 11. нередки 3 sg. и pl. praes. без -ть; 12. часто 1 pl. на -му; 13. part. praet. типа пристоупль чаще, чем на -ивъ; 14. НЄКЄСЬСКУИ и НЄКЄСЬНУИ. В отличие от Мир. довольно много для русского памятника (не меньше 20) случаев отсутствия l' epenthet. после губных; отсутствует вовсе сильный аор.; всюду ТУСАШТЛ с А. Не-сомненно, что протограф был болг., но памятник мог дойти до Руси через сербское посредство. КИ: 1. Встречается начертание А; 2. ы гораздо чаще, чем у; 3. очень часто смешение ъ и ь с заметным преобладанием ь; 4. частое e вм. к, иногда наоборот; *5. ю вм. q, ж и, наоборот, q, ж вм. ю, ж; 6. h в значении га: ОУ^Л^ТЬ 12, нeдhлhxъ 123, дoкрhишh nom. pl. n. 178; прьвь- нhа hжe 66 об.; 7. трhва всюду с h; 8. q, по большей части, т, но встречается и f и ф; 9. на произношение ф как п могло бы указывать оусо- фомь «истстюпф» 19 bis, но здесь ф идет из первоначального текста перевода, ср. ософомь СПс.; *10. л вм. е: им# твол 3, не раскалть сл 94, принеслть же сл 3 sg. 242 об., е вм. л: клгословештоу 60, жр^ик a. pl. 149 об.; в последнем примере к могло явиться и на русской почве; *11. смешение q и въ: вьселкнага и оуселкнага, оудворить сл плауь 159, вь q трол^ 231 об.; примеры допускают и иное объяснение; *12. ы вм. и: сылы 236, тлклоименытыи 288, очевидно, описки; *13. dat. pl. се- лоунлмь 244 может быть и русизмом; 14. нередко 3 sg. к и е, также 3 sg. основ с тематич. е без -ть, и один раз 3 pl. без -ть: погыкнж 76 об; 15. хотя и редко, но встречаются 1 и 3 pl. сильного аориста: окрhтомь, окидоу и др.; 16. преобладают part. praet. типа сътворь, съкроушь; part. на -ивъ редки; 17. тъкоуфа чаще, чем тусАфа. На несербский прототип могут указывать немногие случаи отсутствия 1' epenthet. после губных; с другой стороны, имеются случаи с новым J после губных: дрьz- новленил 157. Правописание КИ отражает двоякую традицию: одна, однородная с традицией АЕ2, главного почерка У 142 и др., строго различала е и к, л и га, ъ и ь; другая употребляла только е или преимущественно перед к в значении je, не различала л и га и не различала также ъ и ь, употребляя преимущественно, а м. б., и исключительно вторую из этих букв.

РЕ: 1. Чисто механический раздел слов при переносе, даже между согласной буквой и следующей за ней гласной; 2. всюду ь (буква ъ не пишется); 3. всюду ы с точкой посередине; 4. всюду е (к не пишется); 5. всюду q или ж вм. ю, *6. л вм. е: днил 10, ГО наzарAфа 22; в слове врлмл 13 могла быть описка; если не описка, то л вм. того е, которое само — из h после р; в этом положении в некоторых сербских говорах Є могло изменяться в e раньше, чем в других положениях; е вм. л: испльниша е a. pl. m. 10, ГО НЄЄ 7, ^hxbI СВОЄ 19, сь оное 27; впрочем, это е могло быть и русизмом; *7. смешение ы и и: ныже 15, правьдивь си 7 (ср. выше И 732); *8. d. sg. adj. -омоу может быть русизмом; 9. 3 pl. без -ть: принесж 4 (т. е. пронесжть); 10. сильный аорист: ГОидоу 9—10, при- идж 10, oкрhтж 8; 11. НЄКЄСНЬІХЬ 9, -снhмь 30. Буква h в значении га и смешение q и вь не встречается.

Отмеченные сербизмы русских рукописей XI в. немногочисленны и, частью, могут быть объяснены иначе. Но малочисленность их вполне понятна при той архаичности сербской письменной традиции, какая отмечена К-ным в Мир. Названные рукописи на целое столетие старше Мир., а кроме того, попавши в русскую среду, под пером русских писцов могли утратить большую часть и без того редких сербиз- мов, не свойственных той русской орфографии, которая к этому времени уже более или менее установилась. С. П. Обнорский. Именное склонение в современном русском языке.

Выпуск 1. Единственное число. Ленинград 1927. Сборник Отделения русского языка и словесности Академии Наук СССР, т. С. №№ 3. XII + 324 стр.

Книга О. «представляет первую, попытку, ближе осветить явления современного русского (великорусского) именного склонения» (стр. I), а также «подвести известный итог материалу, находящемуся вообще в распоряжении для решения намеченной темы» (стр. II), т. е. собрать, по возможности, полнее материал, относящийся к именному склонению в «современном русском языке», т. е. русском литературном языке с XVIII до 20-х годов XX в. и в великорусских народных говорах по записям начиная со 2-й половины XIX в. Под освещением явлений со-временного русского языка О. понимает не их синхроническое освещение, а выяснение происхождения отдельных явлений и их отношения к фактам общеслав. языка. При этом он признает, что «отчасти неудовлетворительное, отчасти недостаточное состояние источников. не позволяет надеяться на возможность окончательного разрешения в данном исследовании тех или других проблем, входящих в круг интересующей темы», а потому «исследование может иметь значение лишь предварительного разрешения отдельных вопросов, связанных с судьбою русского именного склонения» (стр. I).

Для своей работы О. пересмотрел массу напечатанных и рукописных текстов литературных и диалектических. Напечатанный материал по великорусским говорам использован им почти весь; из рукописного он использовал полностью имевшиеся в Ленинграде материалы Академии Наук и Географического Общества . Использовать всё, напечатанное на русском литературном языке, понятно, было нельзя, и приходилось выбирать, ограничиваясь только некоторыми писателями, и то не в полном объеме. Естественно, что такой выбор не мог обойтись без случайных пропусков иногда очень ценных для целей автора текстов. Все же литературный материал, использованный Обнорским, огромный. В приложенном к книге неполном списке источников названо более 60 писателей; произведения некоторых из них, напр., Гоголя, Грибоедова, Державина, Жуковского, Лермонтова, Ломоносова, Некрасова, Пушкина и др., просмотрены им полностью; из других брались более крупные произведения или серии мелких. Обширный материал, извлеченный Обнорским из своих источников, занимает более половины книги, несмотря на мелкий шрифт и экономный способ цитации.

Систематизируя собранный им диалектологический материал, О. всюду, где возможно, определяет районы распространения рассматриваемых им явлений. Благодаря скудости имеющегося в научном обращении материала, далеко не всегда удавалось их определить точно, но всё же О. своей работой значительно подготовил почву для лингвистического атласа великорусского языка и для характеристики великорусских говоров и наречий со стороны их морфологической системы. Изоглоссы некоторых фактов в области именного склонения впервые указаны более или менее правильно только в книге О.

Огромная работа по выборке и систематизации материала, проведенная Обнорским и позволившая ему сделать, между прочим, ценные выводы о географическом распространении ряда диалектических явлений в области именного склонения и о диалектических элементах в русском литературном языке, составляет сама по себе большую заслугу автора, и его книга оставалась бы ценным вкладом в науку и в том случае, если бы он только этим и ограничился. Но О., сверх того, дал и исследование о происхождении некоторых явлений в области современного русского именного склонения. Правда, далеко не все факты, описанные им, нашли себе в его книге и историческое освещение, всё же ему удалось если не окончательно разрешить, то, по крайней мере, значительно приблизить к решению ряд вопросов, относящихся к намеченной им теме.

Книга О. разделена на главы по падежам: Именительный падеж (стр. 1—80), Родительный п. (80—248), Дательный п. (248—265), Винительный п. (265—278), Творительный п. (276—290), Местный п. (291—297) и Приложение (298—319), где приводится материал, относящийся к склонению имен ср. р. на -мя, имени дитя, имен со старыми основами на -er, -es и переносу ударения на предлог. Заглавия отделов не вполне соответствуют их содержанию: в главе «Именительный падеж» говорится о типах именного склонения, об отношении основы имен. пад. к основам остальных падежей, о категории рода, о колебании ударения в склонении; большая часть главы «Родительный падеж» посвящена формам род. и местн. ед. на -и; в той же главе говорится о дат.-местн. пад. на -у, -і от имен ж. р. на -а и о «беглых о, е в основах имен существительных».

Глава «Родительный падеж» занимает больше половины книги. Большая часть этой главы — стр. 98—232, т. е. немного меньше половины книги — посвящена исследованию о род. и местн. ед. на -и. Эта часть книги является самой ценной частью исследования. Путем тщательного анализа собранного им богатого материала О. приходит к выводу, что распространение флексии -и в род. и местн. ед. на первоначальные основы на -о в древнерусских говорах, лежащих в основе русского литературного языка и нынешних великорусских говоров, в первой стадии этого процесса было одновременно для обоих падежей и касалось одних и тех же имен, исключительно названий неодушевленных предметов с нисходящим (циркумфлексным) ударением на ос-нове, сохранявшимся в род. ед. и переносившимся на окончание в местн. ед., и что как распространение этой флексии в род. ед. в известных функциях на имена с другим типом или местом ударения, так и закрепление окончания -и в местн. ед. за существительными только после известных предлогов, равно как и ограничение употребления этих форм только известными функциями в литературном языке в се- верновеликорусских и переходных говорах — явления вторичные; вторичными считает О. и такие явления, свойственные только южновеликорусским говорам, как формы род. и местн. ед. на -и от имен одушев-ленных предметов и имен среднего рода и формы местн. ед. на -и с ударением на основе (см. стр. 230—232). Для решения вопроса о роли акцентологического момента в этом явлении О. привлекает данные сербского и чешского языков, указывающие на первоначальный характер ударения имен, имеющих в русском языке формы род. и местн. ед. на -и. Выводы автора, поскольку они относятся к фактам русского литературного языка и северновеликорусских и переходных говоров, представляются очень убедительными. Но для того, чтобы распро-странить их и на южновеликорусские говоры, данных, по моему мнению, у О. было недостаточно; эволюция соответствующих явлений в южновеликорусском могла с самого начала идти другим путем; для решения вопроса об этой эволюции полезно было бы сопоставить факты южновеликорусских говоров с фактами других русских языков — белорусского и малорусского, чего О. не делает.

Заслуживают внимания и некоторые второстепенные выводы О., напр., о неорганичности в северновеликорусских говорах имен муж. р. на -ка, -ла, -ра по женскому склонению (стр. 18—25), о сравнительной хронологии дат. ед. на -ы и род. ед. на -Є от имен ж. р. на -а с основой на твердую согласную (стр. 88, 96), о происхождении таких форм вин. ед. на -и, как жизню, матерю (стр. 267—268). Удовлетворительно объяснены многие колебания имен между различными типами склонения (стр. 33 слл.) и колебания в ударении: многие диалектические ударения, отличные от литературных, правильно объяснены как архаизмы путем сопоставления с показаниями сербского и чешского языков (стр. 67—80; впрочем, не все соображения автора одинаково удачны).

Из пробелов книги отмечу сначала явившиеся не по вине автора, а вызванные неполнотой имевшегося в его распоряжении материала. Как указано выше, О., перечисляя случаи употребления какой-нибудь формы, вообще всюду указывает на ее распространенность в народных говорах, называя все уезды, где она отмечена. Но благодаря крайней неполноте имеющихся в науке сведений многие диалектические формы, широко распространенные в великорусских говорах, в книге О. показаны как отмеченные только в немногих пунктах, иногда только в одном уезде, как, напр., ударения ремень (66), стреха (75), общество (89—90); на другие вовсе не указаны диалектические примеры, как, напр., на ударение осока, на формы род. ед. на -и от имен волос, гвоздь, груз, клад, мех, пласт, рот, скоп, слой (168—172); из этих форм ударение ремень известно мне из южновеликорусских говоров, остальные — из говоров Московской губ. и из южновеликорусских; кроме того, из говоров Московской губ. известны мне, между прочим, как широко распространенные такие формы, как вреда ж. р. (35), комарь с r мягким (43), мыш по муж. склонению (59), девочка с ударением на втором слоге (75), словечко с ударением на первом слоге (79); у О. примеров на эти формы из Московской губ. вовсе нет.

Говоря об употреблении той или другой формы в литературном языке, О. перечисляет писателей, употребляющих эту форму, или ограничивается простым указанием на ее общелитературность. Поэтому отсутствие такого указания или ссылки на писателей может пониматься в том смысле, что данная форма Обнорскому из литературного языка неизвестна. Но такими оказываются у О., между прочим, общеупотребительные в литературном языке формы местн. ед. на -и от имен дуб, кон, пай, под, терем, род. ед. на -и от имени волос, ударение стреха и т. п. Иногда О., не называя форму общелитературной, отмечает ее лишь у немногих, иногда одного-двух, писателей или только у писателей XVIII в. Читатель может подумать, что О. и такие формы не считает общелитературными, а признает свойственными только языку данных писателей или устарелыми. Между тем среди них имеется немало форм, общеупотребительных в нынешнем литературном языке, как, напр., местн. ед. на -и от имен бор, вал, воз, ветер, долг, жар, луг, мед, мир, мозг, строй и мн. др. Возможно, что подобные формы лишь случайно не встретились Обнорскому в его источниках.

Не совсем ясны принципы, которыми руководствовался О. при выборе примеров из литературного языка. Почему он ограничил свой выбор художественной литературой, оставив в стороне научную, публицистическую и эпистолярную прозу? Чем мотивируется предпочтение, оказанное одним писателям перед другими? Почему старым писателям оказывается явное предпочтение перед новыми, а писатели, выступившие на литературном поприще в XX в., почти вовсе не привлечены? Почему у Карамзина взяты только его стихотворения, а не использована его проза, сыгравшая в эволюции русского литературного языка более видную роль ?

Не совсем удачна композиция книги. Описательная часть не отделена от исторической. Историческое исследование входит в книгу в виде отдельных, не связанных между собою и не выделенных из описания экскурсов. Книга разбита на главы, по заглавиям которых нельзя составить ясного представления об их содержании: в главе «Именительный падеж» меньше всего говорится об этом падеже, а в главе «Ро-дительный падеж» о местном падеже говорится больше, чем о родительном. В главе «Именительный падеж» говорится главным образом о колебаниях между разными типами склонения, т. е. об именах, которые в разных говорах, у разных писателей или в разных значениях или функциях принадлежат к разным склонениям, как, напр., запевало и запевала, литер. вред, диалектич. вреда, литер. комар, диалект. комарь, литер. мышь, род. ед. мыши ж. р. и диалект. мыш, род. ед. мыша м. р. и т. п. Материал, относящийся к таким колебаниям, О. располагает применительно к нормам литературного языка, рассматривая, напр., случаи «колебания I со II типом», т. е. уклоняющиеся от норм литературного языка формы на -о, -е среднего рода при литературных формах муж. рода, как диалект. колоколо при литер. колокол и т. п. (стр. 32—34), отдельно от случаев «колебания II с I типом», т. е. употребления форм муж. рода при литературных формах средн. рода, как диалект. крылец при литер. крыльцо (стр. 45—47), или «колебания I с III типом», как диалект. вреда при литер. вред и т. п. (34—41) отдельно от «колебаний III с I типом», как диалект. берлог при литер. берлога и т. п. (54—56), и т. д. Было бы экономнее и научнее не отделять «колебания I со II типом» и т. п. от «колебаний II с I типом» и т. п., а рассматривать их вместе и во всяком случае не исходить из норм литературного языка, очень пестрого по своему составу, ввиду их неустойчивости. Тот же принцип применяет О. и к случаям расхождения в месте ударения, располагая их по таким рубрикам, как «передвижка ударения к началу слова» (стр. 66—67, 71—73, 79) и «передвижка ударения к концу слова» (стр. 68—69, 74—75, 79), понимая под «передвижкой» не исторический процесс, а постановку ударения не на том слоге, на котором оно, по мнению О., требуется нормами литературного языка. Такое расположение еще неудобнее и ненаучнее, потому что нормы литературного ударения еще менее устойчивы. Притом печатные прозаические тексты на место ударения указаний не дают, а стихотворные ударения могут иногда отличаться от прозаических; кроме того, многие слова, о которых говорится в книге, не встречаются в стихотворных произведениях, использованных Обнорским. Поэтому ему приходится руководствоваться собственным произношением или произношением интеллигенции своего города, которые нельзя отождествлять с нормами литературного произношения. Благодаря этому О. иногда принимает за общелитературные ударения, которые таковыми не являются, и рассматривает как уклонения от литературных норм такие общеупотребительные произношения, как лоскут, плетень, ледник (стр. 68), петля (стр. 72), стреха (стр. 75), русло, древко (стр. 79), угля (стр. 245, хотя это ударение сам О. отмечает у Пушкина).

Поставив главной своей задачей выяснение вопроса о происхождении известных форм именного склонения, О. слишком мало внимания уделяет синхроническому рассмотрению нынешней системы именного склонения в русском языке в ее целом и почти не делает попытки выяснить, в какой связи между собою стоят в этой системе разнородные факты, перечисляемые в его книге, и каковы их функции. Характерно, что посвятив почти полкниги рассмотрению форм род. и местн. ед. на -и, О. почти не ставит вопроса об отношении их к формам род. ед. на -а и местн. ед. на -Є в современной морфологической системе русского языка, о функциях тех или других и о других признаках, которыми обусловливается в настоящее время наличие или отсутствие род. и местн. ед. на -и. Мало того, высказываясь против попыток определить место этих форм в современной морфологической системе русского языка, делавшихся Ломоносовым, Востоковым, Шахматовым и др., О. главный недостаток этих попыток видит не в том, что не все факты, относящиеся к рассматриваемому явлению, укладываются в классификации этих ученых, а в том, что их объяснения не дают «ответа на ряд вопросов, вызываемых формами на -у, напр. об исходном моменте, исходных (т. е. первоначальных, не нынешних.—Н. Д.) нормах данного явления, о последующих процессах в его развитии и под.» (стр. 101), т. е. как будто не признает целесообразности чисто синхронического освещения фактов современного языка. Тот же недостаток синхронического подхода замечается и в суждениях Обнорского о других явле-ниях, рассматриваемых в его книге.

Что касается исторической части работы О., то, как указано выше, автору удалось достигнуть в этой части некоторых крупных положительных результатов. К принципиальным недостаткам ее я бы отнес только некоторую неполноту в привлечении для сравнения данных из других славянских языков и слишком случайное и несистематическое использование старинных памятников языка. Прибегая для воссоздания фактов прошлого к сравнению русского (великорусского) языка с другими славянскими языками, О. привлекает к этому сравнению только языки сербский и чешский и почти не пользуется данными других русских языков — малорусского и белорусского — и языка польского, в морфологической системе которых много общего с морфологической системой великорусских говоров, в особенности южновеликорусского. В некоторых случаях, при решении вопроса о первоначальном характере ударения, могли быть полезны и данные словенского языка. Примеры, приводимые Обнорским из старых памятников русского языка, не старше XV в., совершенно случайны и не дают никаких указаний на то, когда и где засвидетельствованы впервые те или другие формы современного русского языка. Но так как старые памятники русского языка со стороны имеющегося в них материала для истории склонения почти не изучены, то, предъявляя к автору требование использовать этот неизученный матерал, мы возлагали бы на него, может быть, непосильную задачу и должны быть ему благодарны и за ту большую работу, которую он проделал.

Остановлюсь на некоторых отдельных местах книги.

Стр. 4—5. О. указывает, что в то время, как им. ед. имен ср. р. на -мя «в южновеликор. звучит, как в литературной речи, сохраняя в общем конечное а», в северновеликор. «слова этой категории полностью объединились с именами типа II (поле и т. п.) и звучат в имен. ед. на -е или чаще на -о (ё)». Но в южновеликор. и литературном конечное а неударяемое ассоциируется не только с ударяемым а, но и с ударяемым о; поэтому этимологически южновеликорусские и литературные формы на -мя не отличаются от северновеликорусских на -мё; отношение имя : поле в южновеликор. и литературном то же, что и в тех северновеликор. говорах, где говорят имё и полё.

Стр. 5. Отмечая, что произношение имё и пр. распространено только в ограниченной части северновеликорусской территории, О. не ставит этого произношения в связь с произношением других форм на старые безударные -е и -а после мягких, как форма им. ед. имен ср. р. на -е (поле и т. п.), 2-го л. мн. ч. на безударное -те (знаете и т. п.), возвратных глаголов на -ся (боимся и т. п.). Но формы типа имё приходится трактовать иначе в том случае, если произносят полё и пр., но не произносят знаетё, боимсё, чем в том случае, когда и в этих формах произносится о, т. е. говорят знаетё, боимсё и пр. Поэтому из наблюдения Обнорского никаких выводов сделать нельзя.

Стр. 6. Форма муж. р. пламень в литературном языке не «идет, начиная с Ломоносова», как утверждает О., а восходит непосредственно к церковнославянской традиции, идущей с XI в., и уже в XVIII в. ощущалась как форма высокого стиля, т. е. церковнославянская.

Стр. 9. О. ошибочно причисляет слова щенок и отрок к новообразованиям, заменившим «старые, эквиваленты их на -а(я)» ср. р. Слово щенок—не новообразование, заменившее старое щеня, а старое русское образование, параллельное старославянскому фєньць; слово отрок — старое общеславянское слово, имеющееся в старославянском языке и перешедшее в другие славянские языки; слово же отроча само является производным к этому слову.

Стр. 44. Диалектич. гвозд, жолуд (или только множ. ч. гвозды, жолу- ды?) нельзя объяснять, как это делает О., «отвердением конечных согласных», так как конечные мягкие зубные у других имен не отвердели. Можно предполагать, что или уже в общеславянском рядом с *gvozdb, *zelqdb существовали варианты *gvozdъ, *zelqdъ, или что эти имена первоначально принадлежали к основам на согласную*; такие основы образовывали род. мн. на -ъ и твор. мн. на -у. Так как оба имени употреблялись преимущественно во множ. числе, то эти формы могли вызвать переход их во множ. числе в склонение основ на твердые. Ср. вин. мн. гвозды в 1-й Новгор. летописи и др.

Стр. 47. Формы имен. ед. начал «начальство, руководство» и озер муж. рода, по мнению О., «произошли на фонетической почве (вызваны аканьем)». Но аканье не могло повлиять на изменение первоначальных начало, озеро в начал, озер. Кроме того, форма начал есть у Пе- черского, взявшего ее из северновеликорусского, т. е. окающего говора. Следовательно, причины, вызвавшие это изменение, не фонетические. Моршанское озер соблазнительно сопоставить с в.-луж. jezor, н.- луж. jazor, но более вероятно, что эта форма вторичная; возможно инородческое влияние.

Стр. 55. К числу «колебаний III с I типом», т. е. наличия двух вариантов одних и тех же существительных, одного ж. р. на -а, другого — муж. р. без окончания в им. ед., О. относит употребление в пословицах и песнях слова кур при литературном курица, диалект. курка. Но это не два варианта одного слова: кур — не «курица», а «петух»; отношение кур : курица такое же, как в парах лев : львица, волк : волчица и др.

Там же. Из двух вариантов — юноша и юнош — О. первое считает церковнославянизмом, а второе — образованием более древним. Но и второе в русском языке не исконное, а заимствованное из другого славянского языка**. Свое соответствующее слово звучало в старом русском языке без начального j.

Стр. 58. К случаям «колебаний внутри III типа, между твердым и мягким различием» имен ж. р. на -а, кроме указанного Обнорским ножна—ножня, относятся такие, как северновеликорусское байна при литературном и южновеликорусском баня, также слюна и слюня, коло- кольна и колокольня, милостина и милостыня, простина и простыня, ба- ришна и барышня, дыра и диря и др. Предлагаемое Обнорским объяснение мягкости н в ножня его ассимиляцией предшествующему мягкому ж неудовлетворительно. Ср. в тех же говорах нужной, сердешной, прежной.

Стр. 67. Диалект. (петрозаводск.) ударение олень О. считает более первоначальным, чем литературное олень, на основании малор. олень. Но большая часть великорусских и белорусских говоров и все южнославянские языки указывают на первоначальное ударение на 2-м слоге: срб. jёлен, слн. jelen, р. ед. jelena, бл. елёнъ. Петрозаводск. ударение на 1-м слоге может быть объяснено инородческим влиянием; в малор. ударение на первом слоге могло быть вторичным.

Стр. 82. О. приводит примеры на формы род. ед. камени, корени и корене из Ломоносова и Державина, не оговаривая, что это церковнославянизмы высокого стиля.

Там же. Говоря о том, что слово день «вошло в категорию имен на -о», О. без надобности включает в число примеров и наречие сегодня. Конечный гласный неударяемый звук, передаваемый буквою я, может восходить фонетически как к старому а, так и к старому е. См. следующее замечание.

Стр. 86. По Обнорскому, конечное е в северновеликор. диалектическом севодне и т. п. не восходит к е в старой форме род. ед. на -е, потому что «названные формы на -е почти сплошь падают лишь на наречные образования». Это не доказательство, потому что как раз в наречных образованиях сохранились многие старые формы, утраченные в живом склонении.

Стр. 90. В примере Не миновать бяде существительное скорее всего стоит в дательном падеже, а не родительном.

Стр. 87—97. Говоря о формах род. ед. на -Є от имен ж. р. на -а, О. не обращает внимания на то, что в южновеликор. и средневеликор. говорах (между прочим и в московском) эти формы употребляются почти исключительно после предлогов; не после предлогов род. ед. от имен на -а оканчивается обычно на -у у твердых основ и -і у мягких. Таким образом, форма род. ед. после предлогов может совпадать с формой дат.-местн. ед., отличаясь от формы род. ед. тех же имен без предлогов. Ср. в литературном языке первой половины XIX в. употребление местоименной формы ней не только после предлогов, сочетавшихся с дат. и местн. падежами, но и после предлогов, требующих род. падежа: у ней, для ней и др. рядом со сравнительно редкими у нее, для нее, тогда как без предлогов в род. падеже употреблялись исключительно формы ея и ее.

Отсутствие формы род. ед. на -Є в литературном языке при обычности ее в московском говоре О. объясняет «участием в развитии литературного языка уроженцев севера» (стр. 96), т. е. очевидно той части се- верновеликорусской территории, какая занята говорами вологодско- вятской и владимирско-поволжской группы, так как только в этих говорах формы род. ед. на -Є вовсе неизвестны. Но он не подкрепляет этого предположения указанием на родину писателей, оказавших наибольшее влияние на нормы русского литературного языка. Так как большинство таких писателей не были уроженцами ни северо-востока, ни Поволжья, то естественнее объяснять замеченное Обнорским рас-хождение между литературным языком и московским говором северовосточной основой московского KOlVT| XVII и XVIII вв.

Стр. 200. Отсутствие формы местн. ед. на -и у имен с род. ед. на -и, перечисленных на стр. 194—199, О. объясняет как «след. церковнославянского наслоения в нашем литературном языке». Но форма местн. ед. на -и от этих имен не отмечена, кроме на холоду, и в народных говорах. Очевидно, причина другая. Сам О. указывает в этом перечне, заключающем 89 слов, 9 слов с первоначально восходящим (акутовым) ударением на основе, от которых и по О. не могло возникнуть местн. ед. на -и. То же акутовое ударение на основе следует предполагать и для имен май (ср. чешск. maj) и трут (ср. чешск. troud); имена пуп, чёлн и плод имеют в косвенных падежах ударение на окончании и, следовательно, не могут иметь местн. ед. на -и . Остальные имена, кроме ворох, хворост, злак, терн, хлам и хрен, абстрактные, не встречаются с предлогами в и на в функции обстоятельств места и времени и уже в силу этого не могут образовать местн. ед. на -и. Слова злак и терн церковнославянского происхождения и могли при усвоении получить акутовую интонацию. В слове хворост нынешнее ударение могло быть вторичным, ср. малор. хворост, серб. храст, род. храста. От имени ворох мне известна из говоров форма местн. ед. вороху.

Стр. 216. Форму из дикарю в Юрьевском у. Владим. губ. О. считает «южновеликоруссизмом, зашедшим в полосу переходных говоров», как форму род. ед. на ударяемое -и «от имен существительных, не яв-ляющихся вещественными или собирательными». По-видимому, дикарь в данном случае не «погреб», как толкует Чернышев, а «дикий камень», т. е. имя с вещественным значением (в таком значении это слово известно мне из говоров Московской губ.).

Стр. 243. Из рассмотрения примеров, относящихся к чередованию основ с т. наз. «беглыми» о и е, присутствующими в форме им. ед. имен муж. р. и отсутствующими в остальных падежах, О. делает такие выводы: 1. Замечается «общее тяготение в литературном языке к употреблению чередующихся, полных и укороченных тем, в народной речи — к преимущественному употреблению тем полного вида». 2. «Последняя черта народного языка. ограничивается пределами северновели- корусской области» и области переходных говоров, а соответствующие южновеликорусские примеры «почти сплошь принадлежат песенному языку» и являются архаизмами. 3. Случаи чередования «полных и укороченных тем» в южновеликорусском и литературном языке объясняются «условиями акающего произношения». Однако эти выводы не подтверждаются материалом. 1. В народных говорах наблюдаются случаи расхождения с литературным языком не только в сторону отсутствия чередований, имеющихся в литературном языке, но и в сторону наличия чередований, отсутствующих в литературном языке. Ср. примеры, названные у О. на стр. 235, а также на стр. 59, 162—163, 241, 243; кроме них можно указать и другие примеры. Сюда же относятся и такие частые в север- новеликорусских говорах чередования, как бобёр—бобра, верёх—верха и т. п. В то же время из примеров на отсутствие подобных чередований, указанных у О., некоторые, как деня, огонем, сону, представлены единичными примерами в загадках и пословицах и вне их ни в каких говорах не встречаются; значительная часть остальных отмечена только в очень немногих говорах, причем и в этих говорах формы с отсутствием чередования основ часто употребляются рядом с формами тех же имен с чередованием основ, ср., напр., лёду и льду или льдю в говорах б. Олонецкой, Архангельской и Вологодской губ. и др. Вообще случаи отсутствия в народных говорах чередования основ, имеющихся в литературном языке, пожалуй, не чаще, чем наличия такого чередо-вания там, где в литературном языке оно отсутствует.

2. Из 16 перечисленных у О. на стр. 235—239 имен, сохраняющих гласную основы в косвенных падежах, 5 (лоб, мох, ров, рот, потолок) встречаются в таком виде и в южновеликорусских говорах, как в песнях, пословицах и сказках, так и в разговорной речи; форма огонем отмечена только вне севернорусской территории; пепел — слово церков-нославянское; косв. падежи пепла и пр. известны мне только из литературного языка; в южновеликор. и части северновеликор.—только попел, род. ед. попела и т. д.; слово рели вовсе неизвестно литературному языку; косв. падежи от лев с гласным звуком в основе — лёва и пр.— только в песнях и сказках и в северновеликор., и в южновеликор.; остальные 7 имен с гласным звуком в основе косв. падежей в южновеликорусской разговорной речи действительно не отмечены (лёду отмечено в песнях и поговорках), но 5 из них (деня, лёну, рожи, сона, заяца) представлены у О. лишь единичными примерами, и то частью из зага-док и пословиц, и очевидно в северновеликорусских говорах мало рас-пространены; форма лёду в Поволжье вовсе не отмечена, а в поморских, олонецких и сев.-восточных говорах отмечена рядом с формами льду и льдю. Большая часть примеров на сохранение е в косв. падежах имен на -ень, приведенных у О. на стр. 240—241, как южновеликорусских, так и северновеликорусских, взята из песен и сказок, но есть примеры без такого указания и из северновеликорусских, и из южновеликорусских говоров; общее впечатление от этих примеров такое, что и в северновеликорусских говорах, как и в южновеликорусских, формы типа камня более употребительны. Формы типа мизинеца отмечены, правда, только в северновеликорусских говорах (в единичных примерах), зато формы типа телёнака — только в южновеликорусских.

К этим примерам можно добавить такие, как южновеликорусское склонение колодесь — колодезя (из первонач. колодязь) в соответствии с литературным и северновеликорусским колодец — колодца.

3. Чередование основ с беглыми гласными из общеслав. ъ, ь возникло до появления аканья. Такие же формы, как льду (льдю), рва, зайца, потолка, гребня, камня и пр., в северновеликор. гораздо употребительнее, чем формы с сохранением гласной, и притом там, где не может быть и речи о влиянии акающих говоров. В формах льду, рва, потолка, кремня, ремня, назьму, зву выпала ударяемая гласная; очевидно, аканье здесь ни при чем. На то, что аканье само по себе не вызывало при склонении выпадения послеударных гласных, указывают такие случаи, как южновеликорусские формы колодезя, попела и т. д.

Стр. 244. Форма пепела у Ломоносова скорее всего не северновели- корусский диалектизм, как думает О., а церковнославянизм. Во всяком случае для такого утверждения следовало проверить употребление этого слова у современников Ломоносова.

Стр. 250—251 и 292—293. О. говорит об употреблении форм дат.- местн. ед. имен ж. р. и местн. ед. муж. р. на ударяемое -і в южновеликорусских говорах и почти не упоминает о подобных формах в север- новеликорусских, ограничиваясь замечанием, что они здесь «возникли фонетически из -Є», и не указывая района их распространения. Так как во многих говорах Архангельской и Олонецкой губ. і из Є является только в окончании дат.-местн. и местн. ед. существительных и место-имений, то мы не располагаем достаточными данными для того, чтобы считать такое і возникшим из Є фонетически, а потому следовало использовать полностью и материал, относящийся к такому произношению, и из этих говоров.

Стр. 267—268. О., по моему мнению, правильно объясняет вин. ед. жизню и т. п. стремлением языка «избегнуть произношения в исходе слов группы согласных». Я бы только добавил: «группы согласных на сонорную».

Стр. 276. Напрасно О. говорит про «старые окончания (твор. ед.) -омь, -ъмь, -ьмь, принадлежавшие разным типам склонения» и давшие «фонетически закономерный общий результат — окончание -ом, -ем». Старые окончания -омь, с одной стороны, -ъмь — с другой не могли дать «закономерно общего результата» во всех великорусских говорах, потому что о и ъ не в первом слоге слова в значительной части великорусских говоров имели разную судьбу. Все великорусские говоры, различающие два вида о, указывают на то, что окончание твор. ед. -ом в великорусском, как и малорусском, южновеликорусском и западнославянских языках восходит к общеславянскому -ъмь, а не к общеславян-скому -омь; на то же указывают и старшие памятники русских языков. В современном великорусском (и в русском литературном) языке форма твор. ед. имен муж. и ср. р. оканчивается только на -ом под ударением и его неударяемые корреляты без ударения; окончание -ем только орфографическое.

Стр. 282. Нет оснований приписывать средневеликорусским и южновеликорусским формам твор. ед. на -jui (осеньюй) и т. п. несомненное северновеликорусское происхождение, хотя бы уже потому, что территория говоров с этими формами не примыкает к территории северно- великорусских говоров с формами твор. ед. на -joi (осеньёй), с которыми О. связывает формы на -jui. Для утверждения же, что «тип данных форм (на -joi) был свойствен и владимирско-поволжской группе север- новеликорусских говоров», нет никаких оснований, так как в подобном случае исчезновение этих форм и замена их уже снова архаическими формами на -ju были бы совершенно необъяснимы.

Стр. 284. О. ошибочно считает е в окончании твор. ед. имен ж. р. на -эй (пшонэй, бабэй и пр.) рефлексом «исконного восходяще-долгого о», так как такое е после твердых имеется в великорусских и белорусских говорах и в окончаниях им. ед. муж. рода и множ. числа местоимений и прилагательных: злэй, худэй, злэи, худэи и пр.

Стр. 293. О. говорит: «В случае ударяемости слов (в местн. ед.) не на флексии, а на основе в литературном языке сохраняется орфографическое е (Є)». Но это факт чисто орфографический. В безударном окончании местного падежа орфографическому е (Є) в литературном произношении, как и в значительной части северновеликорусских и южновеликорусских говорах, соответствует і; только в некоторых южновеликорусских говорах в этом случае является -а (па дарогя и пр.). Но О. не касается вовсе вопроса об окончании местн. ед. существительных при ударении на основе в великорусских говорах.

Стр. 294—295. Окончания -ии, -ьи безударные в местн. ед. имен на -ие, -ье О. объясняет как «церковнославянское наследие». Орфографически это так, но в живом языке здесь то же і, что в безударном окончании местн. ед. других имен.

Стр. 296. По вопросу об ударении в форме местн. ед. ж. р. старых основ на -і О. ограничивается указанием, что «окончание местного ед. -и (т. е. і.—Н. Д.), имевшее на себе восходящую интонацию, закономерно перетягивало на себя ударение с основы, содержавшей короткую или нисходящедолгую гласную», и немногими примерами на имена, имеющие ударение в местн. ед. на конце: из этих имен в его список примеров попало только 15, тогда как всех подобных имен около 50; только полный список их позволил бы точнее определить современные условия постановки ударения на окончании местн. ед. у имен ж. р. с имен. ед. на мягкую или шипящую согласную.

Примечания

В оттиске рецензии на книгу С. П. Обнорского «Именное склонение в современном русском языке. Выпуск I. Единственное число», находящемся в библиотеке Института русского языка РАН, имеет место правка, сделанная Н. Н. Дурново. Приводим эту правку:

* В этом месте Н. Н. Дурново вставляет следующие слова: «, как показывают русские письменные памятники XI—XII вв., в которых часто встречается форма твор. множ. гво^ДУ;».

** В этом месте Н. Н. Дурново вставляет сноску: «Ср. с.-х. іунош». В. М. Истрин. Книгу врємєньнуга и шкрл^нуга Гешргига мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе. Текст, исследование и словарь. Том III. Греческо-славянский и славянско- греческий словари. Ленинград. Издательство Академии Наук СССР. 1930. L + 348 стр.

Третьим томом заканчивается капитальный труд акад. Истрина, посвященный Хронике Георгия Амартола. Нет надобности говорить о том огромном значении, какое имеет для истории славянской письменности и славянских литературных языков издание словаря к славянскому переводу этой Хроники, одному из самых крупных памятников старославянской переводной литературы, возникшему не позже середины XI в. Составление словаря к такому обширному памятнику требовало огромного труда и самого напряженного внимания. Перед составителем стояла почти непосильная для одного человека задача выбрать все слова из памятника, занимающего в издании более 500 стран. текста, напечатанного гражданским шрифтом, и указать все соответствия между несколькими тысячами слов греческого оригинала и славянского перевода, не пропустив ни одного слова, так как только одна возможность не найти в словаре какое-нибудь слово, имеющееся в памятнике, сильно понижает ценность словаря. Решимость взять на себя эту работу и выполнить ее одному была со стороны Истрина подвигом. И трудно ставить ему в вину то обстоятельство, что в слова-рях, обнимающих приблизительно 8500 греческих слов и 6800 славянских, оказались все-таки пропуски (см. ниже).

В предисловии к словарям (стр. I—II) И. пишет, что первоначально он предполагал «указать в Словаре все случаи, где греческое слово передано тем или другим славянским», по типу словарей к таким памятникам, как Сав., Син. Пс. и т. п., но потом от этого плана «пришлось отказаться и довольствоваться указаниями лишь на один пример каждого значения». И. оправдывает это решение тем, что «для определения степени литературной начитанности переводчика и его уменья владеть богатым словарным материалом, достаточно иметь налицо весь запас слов Хроники, хотя бы и в единичных примерах». Но главная задача подобных словарей — вовсе не определение образованности переводчика, а знание словаря языка. Если греческое слово переводится разными славянскими словами, то чтобы понимать их значение, надо выяснить, стоит ли употребление в переводе разных славян-ских слов (в связи) с различными оттенками значения греческого слова или не стоит. Кроме того, не одно и то же, если какое-нибудь греческое слово сто раз переведено одним славянским словом и один раз другим и если оба славянских слова как перевод одного греческого встречаются одинаково часто. Нет надобности в словаре указывать все случаи перевода одного греческого слова одним славянским — в словаре такого обширного памятника эта задача была бы невыполнима,— но отличать обычный перевод от необычного необходимо, и это не очень увеличило бы объем словаря: достаточно, приведя ссылку на одно место, сделать указание на то, что данное слово в данном значении (или с данным переводом) встречается часто, во всем памятнике, или редко, в такой-то части памятника, или столько-то раз, если случаи такого перевода единичны. Может оказаться, что в одной части памятника известное греческое слово переводится иначе, чем в другой части, что могло бы указывать на разных переводчиков. Ссылка на один случай употребления слова всего этого не позволяет сделать.

При издании словаря к памятнику очень важно приводить не только ссылку, но и цитату, чтобы не приходилось для понимания слова каждый раз обращаться к тексту памятника. Но так как настоящий словарь является не самостоятельным изданием, а приложением к изданию текста, то этот пробел в данном случае несуществен.

Для выяснения полноты словаря и принципов, положенных Ист- риным в основу словаря, я сверил данные словаря с несколькими страницами изданного Истриным в I томе текста памятника, именно, со стр. 27, 31, 63, 64, 265, 503, 509 и 532, причем стр. 503, 509 и 532 сверил и с греческим текстом продолжения хроники Георгия Амартола, изданным во II томе труда И. Это сличение позволило выяснить те принципы, положенные Истриным в основу при составлении словаря, о которых не говорится в предисловии, и получить представление о некоторых пробелах словаря.

Принцип занесения слов в словарь у И. обычный: существительные заносятся в именит. пад. ед. ч., прилагательные — в бесчленной форме ед. ч. муж. рода, глаголы — в инфинитиве и т. д. Но при этом греческие глаголы вносятся в словарь по иному принципу, чем славянские. В то время как несовершенный и совершенный виды славянских гла-голов заносятся в словарь каждый отдельно, напр., покадити и пок^ждлти, пр^льстити и пр^льфлти, приклонити и прикллнгати, придти и приимлти и т. п., греческие глаголы заносятся только в форме имперфективного вида; поэтому нет ни elOeiv, ни єгяєгу, ни eiphKevai и т. д., а только єрхєстОаг, leyeiv и т. д.; в качестве греческих соответствий славянским приити, р€фи, прогллголлти, оувид^ти и т. п. указываются, между прочим, єрхєстОаі, legeiv, ppolegeiv, opav, хотя в тексте этим глаголам совершенного вида соответствуют формы аориста или перфекта. Исключение сделано только для глагола перфективного вида fkeiv, который в словаре имеется. Почему-то оказался в словаре и аорист- ный инфинитив iSeiv для одного случая, где аорист єі5є переведен настоящим временем в^длеть. Но для тех случаев, когда этому аористу соответствуют славянские глаголы соверш. вида оувид^ти, оу^ьр^ти, во^ьр^ти, в качестве греч. соответствия указано только opav. Такое несоответствие во всяком случае не может быть названо правильным: если разные виды славянского глагола в словаре разделены, то же надо было сделать и для греческого глагола.

При составлении словаря нельзя было сохранить написания рукописи, так как слова могли оказываться в словаре в таких формах, какие в самом тексте памятника не встречаются; надо было правописание так или иначе нормировать. Но здесь перед составителем стоял трудный вопрос: как нормировать? Перевод был сделан на старославянский язык. Но старославянское правописание было одно в Восточной Болгарии, другое в Македонии, третье в Моравии. На Руси старо-славянское правописание уже в середине XI в., как показывает Остро- мирово евангелие, отличалось от болгарского. Кроме того, перевод Хроники бытовал на Руси в XII, XIII вв. и позднее, сохранился в списках не раньше XIII в.; стоит ли применять к словарю этого памятника правописание времени его возникновения? Нормы восточнобол- гарского, македонского и моравского правописания XI в. нам известны. В русском правописании старославянских и церковнославянских текстов XI—XIII в., если мы будем исходить из текстов, написанных грамотно , можно различать 3 стадии, не считая переходных. Все они характеризуются отсутствием смешения ж с А и ъ с ь, правильным, за исключением строго определенных случаев, употреблением отличного и от e, и от га, болгарским употреблением ф (св^фл), употреблением гласной перед плавной в сочетаниях из о.-сл. I, г (вълкъ, пьрвыи), употреблением А в основе ПОМАН- и в прилагательных на -АНЪ. Полногласие или его отсутствие в систему правописания не входили: русские слова писались с полногласием, южнославянские и чешские с гласной после плавной. Древнейшая стадия русского правописания (ср. Остр. ев.) правильно отличает ж, ж, А, ^ от оу, ю, л, га, правильно сохраняет ъ и ь сильные и слабые, пишет по-болгарски жд на месте о.-сл. dj и различает к и e . В следующей стадии отличия сводятся к тому, что ж, ж, ^ последовательно заменяются через оу, ю, га, гласная А совпала после старых мягких с л или га, а болгарское жд из dj последовательно заменяется через ж. Вариантом этой стадии является правописание, пропускающее ъ и ь слабые в первом слоге основы (не в приставках и суффиксах!). Следующая 3-я стадия русского правописания — та, какая явилась после падения т. наз. глухих. Если не считать провинциальных галицко-волынского и новгородского правописаний, то всё отличие русского правописания 3-й стадии от предыдущей состоит в том, что старые ъ и ь сильные и перед плавными заменяются через О и e, а ъ и ь слабые часто пропускаются, сохраняясь главным образом в приставках, в конце слова и там, где могут иметь фонетическое значение, обозначая твердость или мягкость.

Истрину оставалось применить одну из названных систем. Но вместо этого он дает собственную систему, которую притом не выдерживает последовательно. Согласно русскому правописанию, господствовавшему на Руси с конца XI в., в отличие от старославянского, он вовсе не употребляет букв ж и ж, заменяя их всюду буквами оу и ю, но в отличие от этого правописания различает буквы А и с одной стороны, л и га—с другой: улсъ, КОНЬУЛТИ, шлтьръ, жлкл, царь, колгаринъ, гав- лгати, погасъ и т. п., но УАДО, НЛУАГИ, ЦАТЛ, ЛАДВИК, ^ти, по^ти и т. п.;

однако употребление этих букв не соответствует ни старославянским, ни древнерусским нормам; так, он пишет л и га вместо этимологических А и жлтвл, га^ыкъ и др. и, наоборот, А вместо этимологического га: КЛЛНАТИСА и др. Так как л и А стоят в разных концах алфавита, то такая непоследовательность затрудняет отыскание слов. На месте о.- сл. dj И. везде пишет по-болгарски жд, хотя в русских памятниках, не употребляющих ж, с XI до XV в., в этом случае последовательно пишется ж. В начале слов и после гласных И. пишет к даже в таких словах, в которых русские рукописи XI и XII вв. пишут обыкновенно e: ки, КТЄР^ K^epo, КЛЄНЬ, КРЄГИУЬСГВО. Проще было бы, раз словарь печатался гражданским шрифтом, букву к вовсе не вводить.

В соответствии со старославянскими ъ и ь сильными И. вообще пишет ъ и ь, следуя, т. о., правописанию, господствовавшему на Руси до середины XII в.: дъждь, смокъвьницл, дьнь и пр., но этого правописания не выдерживает и пишет О не только в довольнъ и оуповлти вм. довъльнъ и оупъвлти , согласно с правописанием некоторых русских рукописей конца XI в., но и в таких словах, как: КЄ^ крови, въ^опити, ^локо^ньнъ (но къ^нь), локоть, люковь, ТОУИЮ (но тъкъмо) и др., а e в словах В^РЄВЬНОВЛТИ, МОЛЄКЬНИКЬ (но молькьнъ) и др., что опять-таки затрудняет нахождение слова. Слово въскрил^ приходится искать в словаре под О: оскрилик. Правда, в Троицком списке XIII в. читается в шскрилии, но это, надо думать, ошибка. Чтобы не навязывать читателю своего толкования, можно было оставить в словаре и то, и другое.

Ъ и ь слабые И. старается писать правильно, пропуская их часто только в первом слоге основы, т. е. следуя в этом случае правописанию, известному из русских рукописей уже с конца XI в. (напр., во 2-м почерке Арханг. ев.) и неизвестному южнославянским рукописям XI в., пропускающим ь чаще в суффиксах. Но и это правописание И. не выдерживает. Рядом с такими написаниями с пропуском ъ и ь в первом слоге основы, как крлти, гнлти, ^влти, ^р^ти, въспр^ти, довл^- ти, ЗДЛНИЄ, книгл, КНА^Ь, много, УГО и др., в Словаре имеются написания с сохранением ъ и ь: къд^ти, кътлрь, ВЬСЄГДЛ, ВЬСЄ, вьсгако, повьсю- доу, дьньсь, жьгомл, жьдлти, ^Л^ВЄНИК, лъглти, мьн^ти, вьдовл, оквъ- довбти, посъллти, къто и др. И в этом случае, благодаря такой непо-следовательности, одно слово приходится искать в двух местах. Не в первом слоге основы (в приставках, суффиксах, конце слова) И. вообще сохраняет ъ, ь слабые, но иногда пропускает их там, где они в памятниках XI в. не пропускались, напр., в приставках ни^ъ, пр^дъ, или, наоборот, пишет их и там, где их никогда не было: десьницл, десьнъ, жел^ьнъ, ^лмысьлъ, присьно, что опять-таки затрудняет отыскание слова, попадающего не на свое место.

На месте древнерусских ъл, ър, ьр, лъ, ль, ръ, рь или древнеболгар- ских лъ, ль, ръ, рь между согласными И. всюду пишет лъ, ль, ръ, причем ль — только в соответствии с древнерусским ль, позднейшим ле: кльст^- ти, сль^л, но млъулти, влъкъ, плъть, съмръть, кръстъ и пр. Но подобное (и то не совсем такое) правописание этих сочетаний из русских рукописей имеется только в Пандектах Антиоха XI в., да и в южнославянских рукописях XI в. не встречается (в Мар. пишется слъ^ы, в ос-тальных имеется не только ръ, но и рь).

Сильно затрудняется отыскание слов благодаря смешению глухих и звонких согласных. Так, И. пишет здрлвъ, здрлвик вм. съдрлв- (в тексте Хроники всюду, не менее 7 раз, сдрлв-), въспити при въ^опити вм. въ^ъпити (в тексте, в указанных И-м местах, 6 раз въ^пи- и по одному разу въспи-, въ^опи- и возопи-), вьзд^ вм. вьсъде (в тексте весде), н^где вм. н^къде (в тексте н^кде) и др.

Иногда И. неправильно восстанавливает слово, что тоже затрудняет его отыскание; так, вм. съкрило (в Троицком списке t скрилл АронА 15613) дано вскрило на основании явно ошибочного чтения поздних списков. Удобнее было дать в словаре оба варианта.

Слова, встречающиеся в Хронике в полногласном виде или с начальным о вместо ст.-сл. е, И. правильно помещает в словаре в том же виде.

Словари содержат не все слова, встречающиеся в славянском переводе Хроники. В нем отсутствуют собственные имена, даже в том случае, если они в славянском тексте даны в славянском переводе; таковы, напр., имена Хроушл "Apij 6318, 6411 и др., Окрл^ьникъ EIKOVIOV 3523, ^лгауиуь Лауои 1992, Волнлтлго (козла) MevS^siov 6319, Ножевь- никъ Maxaipaj 50926 и др.

Отсутствуют полностью слова, представляющие транскрипцию или видоизменение, хотя бы значительное, соответствующих греческих слов, равно как и образованные от них прилагательные, как, напр., лн- гелъ, лпостолъ, гиглнтьскыи, длскллъ (SiSaoKaloj), дилвольскыи, ероулы, (ailoupoi), еретичьскый, идолъ, икона, кесарь, млгистръ, плтрилршьскъ и мн. др. , хотя есть подроумик ippoSpom^ov. Сюда же, очевидно, И. относит и слова ол^и, плпежъ и поллтл, имеющиеся в славянском тексте Хроники, но отсутствующие в обоих словарях, хотя ол^и и плпежъ, не-сомненно, в славянский язык перешли не из греческого языка, отношение же поллтл к греч. palatiov, переводом которого является это слово в Хронике , и к латинск. palatium остается не вполне выясненным. Если слово, взятое из греческого языка, является в славянском тексте переводом другого греческого слова, оно в словарях дается. Так, там есть слово млнлстырь, но только как перевод греч. movr|, хотя этим словом не менее часто в славянском тексте Хроники передается и греч. movaCTt^piov , вовсе отсутствующее в словарях. Однако слова ар- Хистрлтигъ CTtpatiapxhj 50314 в обоих словарях нет. В греческо-сла- вянском словаре при тех греческих словах, которые в славянском тексте Хроники в одних местах переведены, в других только транскрибированы или несколько видоизменены, даются только те славянские параллели, которые представляют перевод; так, при eiSwIov указано коумиръ и нет обычного идолъ (ср. 6313, 6422, 23, 26), при eiKrov указано видъ, окрл^ъ и нет не менее частого иконл (ср. 5039 и др.) и т. д. Таким образом, читатель, пользующийся словарями Истрина, может получить совершенно превратное представление о словарном составе славянского перевода Хроники, предположив, напр., что в нем eiSwIov везде переведено словом коумиръ, что словом млнлстырь передается только греч. mov3 и т. д.

По-видимому, нет в славянской части Словаря и тех славянских слов, которым нет соответствия в греческом тексте Хроники. По крайней мере, так можно понимать отсутствие слова нер^чистъ в Словаре: в славянском тексте читается: к^ же родл нереуистл 2654; в греческом соответствующих слов нет, а вместо этого стоит uioj Nepwvoj.

Отсутствует в словаре большая часть предлогов, союзов и других частиц. Такой пропуск представляет большое неудобство, потому что в употреблении этих слов между славянскими языками издавна существовали различия, которые отразились и на старославянских па-мятниках.

Пропущены местоимения личные, притяжательные и некоторые другие. Какими принципами руководился И., пропуская или вводя в словарь те или другие местоимения, неясно; так, в словаре есть къто и нет УЬГО, УИИ.

Отсутствуют все числительные (и порядковые, и количественные, и собирательные), кроме кдинъ (но в греческо-славянском словаре числительного eij нет) и окл. Таким образом, в словарях нельзя даже справиться, есть ли и какими словами обозначаются в Хронике числа 40, 90 и 1000, что очень важно для определения национальности переводчика.

Кроме названных пропусков есть и пропуски случайные. На просмотренных мною 8 страницах (около 0,015 всей Хроники) я заметил следующие пропуски.

1. В обоих словарях, и греческо-славянском, и славянско-греческом, отсутствуют следующие соответствия:

бивъшеся nolemou CTuyKpothqбрань nolemiov 50918 (слова nolemiov вовсе нет),

бъчельныи meliCTCT&v 631 (обоих слов, как и слова бъчела, вовсе нет);

вода uSata 50914 (есть только вода и5юр);

градьская noleroj 5091 (оба слова есть, но с другими параллелями); избіжати SiaSiSpaoKeiv 50916 (слова SiaSiSpaoKeiv вовсе нет); идЄЖЄ evOa 5325;

наипьрвЫ nprotoj 319 (наипьрвіе вовсе нет); нарицаeмыи enrovumoj 5094; обідати apioteueiv 53224;

отрубънъ alfitou 26518 (отрубънъ вовсе нет, alfitoj нет в греческо- славянском словаре; в славянско-греческом есть отрубянъ alfitou); ПОНЄ Katoniv 5321; пьрвьньчьствия nprototoKia 9317;

пьшeничьноe CTitou 631 (слова пьшеничьныи вовсе нет);

своя си та 'iSia 50923;

старьць geprov 26515 (старьць только в греческо-славянском словаре как перевод греч. npeoPuj и npeoPmepoj; в славянско-греческом словаре это слово отсутствует; для geprov указана только одна параллель «старъ»);

стражьныи Piylhj 53226 (обоих слов вовсе нет);

сърітe Kata CTuvavthsiv 50926;

холотьски CTxolrov 50917 (обоих слов вовсе нет);

(НЄ) хотя (тл) q<1wv 50326 (Oeleiv есть, но с другими славянскими параллелями);

чeтвeроножины tetpanoSej 314, 6311 (слова четвероножина вовсе нет).

Данное соответствие указано в греческо-славянском словаре, но отсутствует в славянско-греческом:

вeлeліпъ CTemvonpenrj 2713.

Данное соответствие указано в славянско-греческом словаре, но отсутствует в греческо-славянском:

Oeomrtopoj богородичинъ 50314;

Kpuyigamiaj таинобрачьствьнъ 50326;

movaxoj мнихъ 50318;

napinneueiv минути 5093;

CTfoSproj зіло 53230.

Кроме того, при печатании в славянско-греческом словаре выпущено слово огнь, и греческие параллели этому слову оказались при слове огнище. Мелкие ошибки и неточности, встретившиеся мне, опускаю.

Неверно приведены в словаре слова царевъ, царевьскъ, царица, царь, царьскъ и пр. (в обоих словарях): в Троицком списке всюду црь, црица, цревъ и т. п., т. е. цьсарь, цьсарица, цьсаревъ или цесарь и т. д., как и в остальных старославянских и церковнославянских памятниках до XIV в.

Все указанные пропуски и неточности, хотя и понижают ценность словарей, составленных Истриным, всё же не отнимают у них их крупного значения для старославянской лексикологии. Между прочим, они сильно облегчают решение вопроса о национальности переводчиков Хроники Георгия Амартола, так как этот вопрос решается главным образом на основании изучения словаря памятника.

* * *

Словарям предпослано введение на 46 страницах (V—L), посвященное разбору мнений других ученых о национальности славянского переводчика Хроники Георгия Амартола. Рассмотревши замечания, высказанные по этому вопросу мною , проф. Вейнгартом , проф. Розовым и акад. Лавровым , И. приходит к выводу, что все эти замечания не опровергают его положения, высказанного им во II-м томе его труда , что перевод был сделан русским славянином в середине XI в. Новых данных в пользу своего мнения он не приводит, оперируя исключительно с тем материалом, какой был привлечен им раньше, и тем, какой был привлечен его рецензентами. При изложении и разборе этого Введения я позволю себе вкратце остановиться и на разборе мнений Вейнгарта и Лаврова.

Напомню вкратце доводы И. в пользу русского происхождения перевода Хроники Георгия Амартола и замечания, высказанные по этому поводу другими учеными.

И. во II-м томе своего труда указывал в качестве доводов и пользу русского переводчика следующие факты: a) полногласие, b) сложения с приставкой вы-, c) передачу греч. mb через мб, d) patronymica на -ичь, e) глоссы, f слово варяжьскъ для перевода греч. fpdyywv, g) название скифов козарами, h) название «Селунь» как глоссу к «Фесалоникии» и i) ряд словарных русизмов. Во введении к II тому он, под влиянием сделанных ему возражений, не настаивает на пункте c), продолжая поддерживать остальные пункты, но опираясь уже главным образом на словарные русизмы.

Я в своей статье указывал, между прочим, на то, что полногласие само по себе еще не указывает непременно на русского переводчика, так как известны случаи позднейшей замены переписчиками неполногласных форм полногласными (как и обратные — полногласных неполногласными), что в Истринском списке словарных русизмов перевода есть и слова, известные издавна южнославянским языкам, и что некоторые глоссы могли принадлежать и южнославянскому переводчику, а некоторые могли быть внесены позднее. При всем том я признал, что некоторые слова и глоссы из названных Истриным могли принадлежать только русскому переводчику, не южному славянину и не позднейшему редактору. Незначительное количество таких русизмов и наличие вряд ли известных русским в XI в. южнославянских слов я объяснял тем, что перевод был сделан на Руси комиссией, в которой русскому переводчику могла принадлежать второстепенная роль.

Проф. М. В е й н г а р т предполагает, что перевод был сделан болгарином, может быть, из Западной Болгарии или Македонии; но воз-можно, что этот переводчик болгарин работал в Киеве или вообще на Руси. Доказательства этой мысли приведены им на стр. 88—95-й 1-го выпуска II-го тома. Во 2-м выпуске он довольствуется изложением взглядов Истрина и голословными замечаниями о своем несогласии с ним, не приводя новых доводов. Его доводы сводятся к следующим:

Судя по летописной заметке, при Ярославе на Руси переводились книги только «nabozenske» , к числу которых Хроника Георгия Амар- тола не принадлежит.

В переводе есть старые слова, имеющиеся в кирилловских евангелиях, которым в более позднем болгарском переводе Амартола (т. наз. сербском Амартоле) соответствуют другие слова.

В переводе часты образования с суфф. -янин от греческих географических имен, отсутствующие в позднем болгарском переводе Амартола.

В Троицком списке Хроники почти нет русских падежных форм на -h, соответствующих ст.-сл. формам на -А.

В том же списке постоянно пишется -ьк, -ьга и т. д. вместо русского -ик, -ига.

О в слове ВЄЛЬМОЖЛ может указывать, по мнению В., на зап.-болг. или македонский говор с О из ж.

Русизмы словаря могут указывать на то, что переводчик работал на Руси, а не на его национальность.

Относительно доводов В. я могу заметить следующее. Летописная заметка не говорит о переводе книг только религиозного содержания, а лишь о том, что читатели книг, переведенных при Ярославе, наслаждаются учения божественного. Но для такого наслаждения достаточно много давала и благочестивая Хроника Георгия Амартола. Несколько странно в качестве доводов в пользу болгарского происхождения перевода указывать на отсутствие некоторых особенностей этого перевода в несомненно болгарском втором переводе Хроники и в несомненно болгарской редакции евангельского текста в Остром. ев., отличном по своему словарю от других русских списков Евангелия. Все слова, приводимые В-том в доказательство болгарского происхождения перевода, имеются не только в богослужебных текстах Евангелия и Псалтыри, принятых в XI—XII вв. на Руси и, вероятно, у чехов и потому хорошо известных тогдашним русским и чешским переводчикам, но и в памятниках чисто русского происхождения, как Сказание о Борисе и Глебе, Несторовы жития Бориса и Глеба и Феодосия, Повесть временных лет, слова митроп. Илариона и Кирилла Туровского и т. д., а некоторые также и в Русской Правде, грамотах XIII в. и т. п. Образования на -янинъ обычны исстари и в сербохорватском, и в русских, и в чешском языках. В памятниках русского происхождения XI—XII вв. таких образований много. Падежное окончание от основ на палатальные в соответствии со ст.-сл. -А в Троицком списке Хроники встречается (ср. МЄЖ^ 31 хо, другие примеры у Истрина, стр. XL), хотя и очень редко, но оно и в оригинальных русских памятниках не всегда часто. Так, в Лавр. списке Повести временных лет 1377 г. во введении на лл. 1—7 об. я насчитал всего 6 случаев с окончанием (или -к после гласных) при 23 случаях с -А, -л и -га. В Сказании о Борисе и Глебе по списку XII в. на первых 8 стр. издания 9 примеров с и 23 примера с -А, -л, -га. В житии Феодосия Печерского окончания в этих формах почти нет: на первых 12 страницах (по изданию) 1-го почерка я нашел только два примера с при почти 60 примерах с -А, -л, -га, а на первых 5 стр. 2-го почерка ни одного примера с при 36 примерах с -А, -л, -га. В русских рукописях XI и 1-й половины XII в., действитель-но, чаще написания с -ик, -ига и пр., чем -ьк, -ьга, но в конце XII в. и в таких случаях начинает вытесняться буквою ь: так, в Лавр. списке Повести врем. лет в рассказе о княжении Ярослава с 1016 по 1050 г. на 43 примера с ь только 3 примера с и. В слове вельможа старое о, а не ж, и слово это издавна известно, между прочим, русским и польскому языкам и встречается в русских оригинальных памятниках .

Лавров высказывает предположение, что перевод Хроники был сделан мораванином, но на славянском Юге. За это, по его мнению, говорят такие факты: а) за то, что переводчик работал на Юге славянства:

Три случая употребления ж; все три в списках XV и XVI вв.

Три случая написаний, которые могут объясняться тем, что в протографе было смешение А и ж.

Один раз тысюфь в списке XIII в.

Несколько примеров с л вм. h.

л вм. га один раз в слове лвh и 7 раз в местоимении лкыи.

п вм. греч. и в дифтонге перед глухой согласной 2 раза.

8.14А Предлог от при глаг. когатисА.

9. Частые случаи разделения неопределенных местоимений и на-речий с н^ вставкой предлога после н^.

1 0. Муж. род некоторых слов, принадлежащих в русском языке к женскому.

Ряд южнославянских слов, неупотребительных в русских памятниках (стр. 124 слл., 480—482, 657 слл.).

Образования с суфф. -икъ и -ьць.

Глаголы на -ствовлти.

Непереведенные грецизмы.

b) за то, что переводчик был мораванин:

ш и ж перед суфф. -лнинъ: фрлкишлнинъ и т. п.

Оборот пять межю десятьмл.

Существительные на -ствик.

Словарные особенности. Лавров в двух местах приводит более ста слов, из которых одни считает только чешскими, другие, несомненно, знакомыми чешскому переводчику, если допустить, что переводчик был чех.

Возражая Истрину, Л. указывает, что передача греч. mP через мб и глоссы известны и из несомненно южнославянских памятников, приставка вы- может указывать не только на русского, но и на чешского переводчика, а несомненные русизмы русских текстов Хроники могли быть внесены позднейшим редактором.

Некоторые замечания Л. основаны на недоразумении или являются простыми ошибками. Употребление ж в рукописях XV и XVI в. не может говорить о том, что было в XI в., потому что на Руси в XV в. была мода писать ж; в примерах с л вм. ^ буква л или написана правильно (не вместо или несомненная описка; лв^ 4425 не favep&j, а 'IaP<; местоим. акой с ударением на а существует искони и в русском языке; n вм. u в дифтонге перед глухими нередко и в греческих рукописях X и XI в. (нередко -ey- и т. п. вм. -єист -); постановка предлога после ні- широко известна издавна и русскому языку; суффиксы -ик и -ец обычны и в русском языке, как и глаголы на -ствовать; образования на -ша- нинъ и -жанинъ от имен на -с, -з, -х, -г издавна известны и русскому, и сербохорватскому языкам (в последнем от имен на -г образования на -})анин), ср. русские: горожанин, залешанин и пр.; в Пов. врем. лет: ма- зовшане, логожане (под 1127 г.), поршане (под 1149 г.), ладожане (1207 г.) и др. Остальные замечания Лаврова рассмотрю ниже в связи с ответными замечаниями Истрина.

Введение Истрина к изданию словарей в большей своей части посвящено подробному разбору замечаний П. А. Лаврова; остальных своих оппонентов И. касается лишь мимоходом. Стр. X—XVIII и XXV—XXXVI содержат разбор слов, приведенных Лавровым в доказательство того, что словарь перевода не русский и что в нем много слов, которые можно считать чешскими. И. справедливо указывает, что те слова, «которые нам известны из древнейших списков книг Нового и Ветхого Завета, богослужебных и др. памятников древнейшей славянской письменности» (Лавров, стр. 657),— а их Лавров приводит более 300,— должны были быть известны и русскому книжнику XI в., и приводит параллели ко многим из них (около трети) из оригинальных памятников русской письменности XI—XIII вв. (стр. XII—XVI). Относительно остальных подобных слов И. замечает, что одни из них «настолько просты и обыкновенны, что могли явиться под пером любого русского книжника, знакомого с греческим языком» (стр. XI), другие «нисколько не чужды русскому языку, древнему и современному» (стр. XVIII). Можно заметить, что очень трудно решить, насколько «просты и обык- новенны» для русского переводчика XI в. были те или другие слова, неизвестные нам из оригинальных русских памятников XI—XII вв., что в числе слов, которые И. считает не чуждыми «русскому языку, древнему и современному», есть слова, которые неизвестны современному языку, не встречаются в памятниках русского происхождения и вряд ли были известны вообще древнему русскому языку, как доильница tiO^vh, глезнь aCTtpdyaloj, льгостыни oligothj. Но, конечно, все слова, известные русскому переводчику из церковных книг, он мог употребить и в своем переводе, если только этому не мешала известность того же слова в русском языке в совсем другом значении.

Что касается слов, которые Лавров считает словарными чехизмами — таких слов он насчитывает более 70, — то, по мнению И. (стр. XXV— XXXVI), все они были известны и, частью, известны и до сих пор русскому языку или, по крайней мере, были известны и русскому книжнику XI в. Большая часть замечаний И. правильна; можно указания И. на известность тех или других слов русскому языку даже дополнить; так, повозник имеется и в нынешних великорусских говорах (в Московской губ. «кучер невесты на свадьбе»); плюча pveumwv своим ч указывает на русский язык; если бы слово не было известно русскому языку, русский редактор не догадался бы заменить болг. шт или чешское ц через ч. Но из 72 слов, указанных Лавровым как чехизмы, И. указывает русские параллели только для 50 с небольшим, причем некоторые параллели неполные: нынешнее русское собеседник (по происхождению слово не русское, а ц.-сл.) не может указывать на известность древнерусскому языку слова бесЬ'дьникъ, и т. д. Я сильно сомневаюсь в том, чтобы русский переводчик, воспитанный на византийской культуре, мог употребить в своем переводе такие чехизмы, как годовабль и крижмо, даже если и знал их из какого-нибудь литературного памятника. Поэтому я продолжаю думать, что русский переводчик работал над переводом Хроники не один.

Относительно указываемых Лавровым южнославянских слов, как вила, воиникъ, кола и пр., И. ограничивается замечанием, что это «слова литературные, известные из древнерусских памятников» (XXXV), не подтверждая своих слов ссылками на определенные памятники.

На возражениях И., в общем правильных, Лаврову по поводу его замечаний о приставке вы-, образованиях с суффиксами -икъ, -ьць, -ствие, -ствовати, глагола одалати, местоим. акыи, употреблении ж можно не останавливаться.

Напрасно И. соглашается с Ларовым (стр. XXXVI), что формы на -шане (фракишане и т. п.) «в отделенном прошлом восходят к чешскому языку»: суффикс -janin искони существовал и в русском и сербохорватском языках , и образования с ним от имен на -s и -z должны были иметь S и Z.

Правильно указывает И., что употребление предлога от при боятися в Хронике не чехизм, а общелитературный грецизм старославянского языка (XXXVII—XXXIX).

По поводу формы 3 мн. аор. окр^тоу, которую Лавров считает бол- гаризмом (почему не чехизмом?), И. ограничивается замечанием, что «эта единственная форма для всего Троицкого списка является какой- то странной», и не пытается объяснить, как она туда попала. Для меня несомненно, что эта форма не описка и употреблена сознательно; она могла быть внесена из щегольства своим знанием ц.-сл. языка писцом или редактором, которому приходилось читать или слышать ее не раз, напр., в той редакции евангельского текста, какая представлена первым почерком Арханг. ев., но скорее всего она идет из протографа перевода. Присутствие ее не противоречит предположению Лаврова о переводчике — чехе, потому что сильные аористы обычны в старославянских памятниках чешско-моравского происхождения; скорее даже ссылка на нее как на болгаризм нуждается в оговорке, потому что восточно-болгарским говорам X—XI вв. она не была свойственна. Русским литературным нормам старославянского языка в XI в. формы сильного аориста не были свойственны; тем не менее, в русских списках старославянских текстов македонского и моравского происхождения они нередки , и потому не исключена возможность употребления ее и русским переводчиком, из того же щегольства своим знанием ц.- сл. языка, о котором я уже сказал.

Мое замечание, что показательность некоторых словарных русизмов Хроники несколько уменьшается тем, что они имеются только в той части Хроники, которая сохранилась лишь в поздних списках, заменяющих некоторые слова первоначального чтения другими, И. оп-ровергает указанием на то, что замена одних слов другими в поздних списках наблюдается главным образом в области слов общелитературных, по большей части обозначающих отвлеченные понятия, а не бытовых, а отмеченные им русизмы относятся именно к числу бытовых (стр. XLIV—XLV). Это указание в общем верно, хотя следует заметить, что провести грань между словами бытовыми и небытовыми очень трудно.

Против высказывавшегося оппонентами Истрина предположения, что русизмы русских списков Хроники могли принадлежать позднейшему русскому редактору, который исправлял старый нерусский перевод Хроники по греческому оригиналу, И. возражает, что такое предположение «будет вместе с тем обязательством признавать за русским редактором хорошее знание греческого языка и такое же знание славянского литературного языка» и что «заметить неудовлетворительность перевода и исправлять его по оригиналу труднее, нежели просто перевести последний» (стр. IX). Но те, кто высказывал такое предположение, вовсе не представляли себе дело так, что русский редактор нашел перевод не вполне удовлетворительным и решил сверить его с греческим текстом. Вся правка по греческому тексту могла сводиться к тому, что редактор нашел в тексте места, изложенные непонятно или непривычно для русского читателя, и пожелал их изложить понятнее или более по-русски; чтобы не наделать ошибок, он в этих случаях справлялся с греческим текстом, что легче, чем переводить заново. Впрочем, независимо от этого можно думать, что в XII в. знакомство русских книжников со старославянским литературным языком и опытность в переводах с греческого были больше, чем в середине XI в., когда они только принимались за это дело.

На стр. XLVII—XLVIII И. возражает Вейнгарту и мне по поводу нашего сомнения в том, чтобы при Ярославе, при самом начале переводческой работы, могли найтись лица, настолько начитанные в южнославянской письменности, чтобы перевести без посторонней помощи такой огромный памятник, как Хроника Георгия Амартола, использовавши словарный запас и литературную технику южнославянских переводов и почти избежав чистых русизмов. И. указывает на то, что от XI в. мы имеем памятники, свидетельствующие о высоком литературном развитии авторов и хорошем знакомстве с византийской и южнославянской литературой. Я думаю, что перевод большого памятника, для которого надо было подыскивать слова, и создание оригинального литературного произведения — не одно и то же. Автору «Слова о законе и благодати», на которое ссылается И., не нужно было подыскивать такую массу слов, как переводчику Хроники Георгия Амартола, а Летопись в тех частях, которые не взяты из готовых славянских переводов с греческого, представляет значительные отклонения от норм старославянского языка в своем словаре и фразеологии. Впрочем, я отнюдь не склонен придавать этим соображениям решающее значение. Вопрос о том, мог ли русский книжник справиться один с переводом Хроники, может быть решен только путем анализа словаря и фразеологии перевода. Надо не выискивать только отдельные русизмы, чехизмы, болгаризмы и т. п., а выяснить, насколько полно переводчик использовал словарь тех славянских памятников, которые, несомненно, были в его распоряжении (Евангелие, Псалтирь, Апостол, Паремейник и т. п.), и что добавил к этому запасу; какой характер имеют эти добавления — представляют ли кальки с греческого, для которых использован словарный материал старых переводов, или отражают какой-то живой говор и т. д.

На стр. XLVIII И. останавливается на моем предположении, что в переводах, делавшихся в Киеве при Ярославе, участвовали и нерусские славяне. Признавая это предположение заслуживающим «полного внимания» и вполне правдоподобным, он, однако, представляет себе участие нерусских славян в таких переводах в более скромных размерах, чем я, и не находит возможным говорить о переводах, сделанных «южными (resp. западными) славянами при участии русских», допуская только «переводы, сделанные русскими при участии славян». По его мнению, южные славяне, как более опытные переводчики, лучше русских знавшие и греческий, и старославянский, т. е. свой собственный язык, не нуждались в участии русских, а «русские переводчики ... в затруднительных случаях должны были обращаться» к южным славянам. Но я, говоря о переводах, сделанных южными славянами при небольшом участии русских, имел в виду не такую помощь, а такое распределение работы, при котором южные славяне брали большую часть работы на себя, оставляя русским переводчикам более легкие места.

В заключении «Введения» И. говорит о языке, «на котором русский книжник половины XI в. мог и писать свои собственные произведения, и делать переводы с греческого». Это, по его словам,— тот же самый литературный язык, на каком в то время писали и болгары и мо- раване, хотя, конечно, «книжная речь» русского книжника «должна была носить следы его собственной речи, следы русского языка» (стр. XLIX—L).

Этим исчерпывается содержание «Введения». И. оставил без возражения большую часть замечаний моих и Вейнгарта, вероятно, потому, что принятие моих замечаний не мешает считать переводчика русским, а доводы Вейнгарта уже были рассмотрены Розовым. Но И. ничего не сказал и по поводу ссылок Лаврова на употребление в Хронике числительного тысющь и оборота пять межю десятьма. Слово ты- сющь можно рассматривать и как болгаризм, и как чехизм. Русские переписчики обычно передавали болгарские тусжфь через тусоуфь, но могли написать и тъкюфь, потому что заменяли ж не только буквами оу, но и буквой ю. Если предположить, что переводчик был чех, то ю (или еще ж) могло быть уже в протографе. Но слово тусжфь (ГУСО- уфь) настолько часто в обращавшихся в XI—XII вв. на Руси списках старославянских памятников, что его мог употребить для большей «литературности» и русский переводчик XI в. Но я совершенно не допускаю возможности употребления русским переводчиком оборота пять межю десятьма и думаю, что в этом случае следует присоединиться к мнению Лаврова, что этот оборот принадлежит переводчику чеху или мораванину. Так как русизмы вне всякого сомнения, и значительная часть их, несомненно, была уже в протографе перевода, а не вне-сена позднейшими редакторами и переписчиками , а в то же время ряд моравизмов и южных славянизмов того же перевода не может принадлежать русскому переводчику, я остаюсь в общем при прежнем мнении, что перевод Хроники был сделан на Руси комиссией, в состав которой, кроме русских, входили и нерусские славяне: в числе последних были и чехи или мораване. Но в отличие от мнения, высказанного мною раньше , я думаю теперь, что участие русского переводчика в деле перевода было более значительным, чем мне казалось тогда. В каком виде выразилось это участие и в каком отношении перевод Хроники Георгия Амартола стоит к другим славянским переводам древнейшей эпохи — это вопрос, который заслуживает особого рассмотрения и к которому я рассчитываю еще раз вернуться.