§ 24. ПЕТРАШЕВЦЫ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

Тайные агенты отделения уже давно следили за членами кружка и даже проникали на собрания, где, впрочем, конспиративности почти и не было. Когда было признано, что материала подобрано достаточно, произошли обыски и аресты нескольких десятков человек петербургской интеллигенции (в ночь с 22 на 23 апреля 1849 г.).

Набег жандармов был совершен в буквальном смысле слова

с благословения самого Николая I. Получив соответствующее донесение шефа жандармов, царь в письменной резолюции признал дело важным, выразил пожелание, чтобы аресты и обыски не получили огласки, и закончил резолюцию знаменательными словами: «С богом, да будет воля его» Ближайший исполнитель царской воли граф Орлов, вторя царю в своем письме к руководителю ночного похода Дубельту, призывал тоже имя божие: «Дай бог во всем успеха». Ближайший же успех «крестового по-, хода» на интеллигенцию зависел от того, насколько сыщики, доносчики и провокаторы успели все подсмотреть, подслушать, уловить. Но здесь уже по давнему опыту было известно, что чем больше захватить людей, хотя бы и совсем не причастных к делу, тем лучше и тем выше будет награда за услуги и за старания. Агенты слежки занесли в свои списки 232 человека. Руководитель сыска Липранди передал следственной комиссии четыре списка обреченных. Позднее следственная комиссия составила алфавитный список 252 человек (кроме арестованных), фамилии которых упоминались во время производства дела. В отношении каждого из внесенных в этот список наводились справки, делались заметки. Жандармский размах оказался слишком широким, и при всем старании следственной комиссии и суда пришлось этот список сокращать. В заседании 20 июля 1849 г. был рассмотрен список уже лишь 185 лиц, из которых в группу посетителей кружка Петрашевского и более активных лиц было отнесено 72 человека. Относительно других 25 человек был признан необходимым дополнительный допрос; относительно 55 человек было установлено, что они не посещали собраний; шестеро уже умерли или отбывали наказание по другим делам.

Образчиком приказа о производстве обыска и ареста является нижеследующий документ из архивного дела петрашевца писателя Ф. М. Достоевского. Предписание помечено 22 апреля 1849 г., подписано графом Орловым и адресовано на имя майора жандармского дивизиона Чудинова:

«По высочайшему повелению предписываю вашему высокоблагородию завтра в 4 часа пополуночи арестовать отставного инженера-поручика и литератора Федора Михайловича Достоевского, живущего на углу Малой Морской и Вознесенского проспекта, в доме Шиля, в 3-м этаже, в квартире Бремера, опечатать все его бумаги и книги и оные вместе с Достоевским доставить в III отделение соб. его импер. вел. канцелярии» [118].

« Из общего числа петрашевцев 43 человека были заключены в казематы Петербургской крепости. В архивном деле III отделения даны сведения о фамилиях арестованных, о времени их заключения в крепость и месте их заточения внутри крепости. Так как список этот не появлялся в печати, то воспроизводим здесь его содержание.

В Алексеевский равелин были направлены 23 апреля 1849 г.: титулярный советник Буташевич-Петрашевский (каземат № 1), надворный советник Босологло (№ 10), коллежский асессор Дуров (№ 16), капитан Кузьмин (№ 4), учитель Толь (№ 2), титулярный советник Гловинский (№ 17), учитель Белецкий (№ 7), студент Филиппов (№ 8), отставной инженер-поручик писатель Ф. М. Достоевский (№ 9), мещанин Григорьев (№ 14), вольнослушатель гСотенев (№ 11), студент Толстов (№ 15), титулярный советник Ястржемский (№ 12).

В Трубецкой бастион были заключены (также 23 апреля, кроме одного Европеуса, посаженного туда 7 мая) в каземат № 2: надворный советник Чириков (камера № 1), титулярный советник Кашкин (№ 2), ученик восточных языков Ахшарумов (№ 3), коллежский секретарь Щелканов (№ 4), художник Берна- русский (№ 5), вольнослушатель Модерский (№ 6), коллежский советник Бесбут (№ 7).

В бастион Зотова заключены 23 апреля: губернский секретарь Достоевский (каземат № 1), художник Берестов (№ 2), коллежский асессор Оль деков (№ 3); а 24 апреля — коллежский асессор Серебряков (№ 5), отставной капитан Тимковский (№ 6).

В Никольскую куртину посажены 23 апреля: губернский секретарь Ламанскнй (камера № 1), чиновник 9-го класса Кайда- нов (№ 3), штабс-капитан Кузьмин (№ 4), студент Данилевский (№ 5), губернский секретарь Бесбут (№ 6), поручик Момбелли (№ 7), поручик Григорьев (№ 9), подпоручик Пальм (№ 10), штабс-капитан Кропотов (№ 13), студент Утин (№ 14), помещик Спешнев (№ 15), сын коллежского советника Деев (№ 16); а 25 апреля — кандидат наук Михайлов (№ 12) и 29 апреля — репетитор химии Львов (в каземат № 2).

В куртине между бастионами Трубецкого и Екатерины I были посажены 2 мая студент Ханыков (№ 4), литератор Плещеев (№5) и 6 мая отставной подпоручик Достоевский М. М. (№ 7)

Некоторые из арестованных были освобождены довольно быстро, в том числе оба брата писателя Достоевского. Весь процесс

закончился публичным исполнением приговора 22 декабря 1849 г. Таким образом, заключенные провели в Петропавловской крепости восемь месяцев.

Мы имели основание надеяться найти значительные материалы в воспоминаниях петрашевцев о их пребывании в Петропавловской крепости и в других местах лишения свободы после приведения в исполнение над ними жестокого приговора суда. Основанием для таких ожиданий служило значительное число литераторов среди петрашевцев. Такими были: Буташевич-Петра- шевский, Федор Достоевский, поэт Плещеев, литератор Пальм; поэт и переводчик, сотрудник журнала «Отечественные записки», «Библиотека для чтения» и др. Сергей Дуров. Все они были приговорены к смертной казни, замененной другими наказаниями. Кроме того, побывали в местах лишения свободы известный автор исторических романов Григорий Данилевский и литератор и переводчик, сотрудник «Отечественных записок» Михаил Достоевский. Подвергались допросу по этому делу и ранее сосланные за свои литературные произведения поэт Аполлон Майков, сатирик М. Е. Салтыков-Щедрин и др. Ни в одном политическом процессе не было замешано столько литераторов, как в этом. Однако описаний о пребываний их в Петропавловской крепости оченgt; мало.

Подробнее других описал пребывание в Петропавловской крепости Ахшарумов, также приговоренный к смертной казни, замененной заключением в арестантские роты инженерного ведомства.

Ахшарумов был доставлен первоначально, как это можно видеть из архивного дела, в каземат № 3 Трубецкого бастиона. Воспроизвожу его описание, ценное для нас как показатель состояния Петропавловской крепости в конце 40-х годов. Доставленный сюда ночью, он был переодет в изорванный халат серого солдатского сукна. «В комнате, — вспоминает он,«— было одно окно большое. Когда я увидел при дневном свете мое новое жилище, глазам моим предстала маленькая грязная комната; она была узкая, длиною сажени 2[119]/2 или менее, шириною сажени IV2, с высоким потолком; стены, оштукатуренные известью, давно потерявшей свой белый цвет. Они были испачканы повсюду пальцем человека, не имевшего бумаги для обыкновенного употребления. С одной стороны было окно, очень большое (сравнительно 14* с величиной комнаты), с мелкими клетками стекол, закрашенное все до верхнего ряда белою пожелтевшею масляною краскою. Верхний ряд стекол один только был не закрашен и оканчивался с правой стороны форткою, величиною в три четверти листа писчей бумаги. За окном была железная решетка. С противоположной окну стороны дверь, массивная, окованная железом, « большое грязное зеркало изразцовой печи, затапливающейся снаружи. В комнате кроме кровати были столик, табуретка и ящик с крышкою; на площадке окна стояла кружка и догоревшая уже плошка».

Из этой камеры Ахшарумов был переведен в другую, более просторную, чем первая, с двумя окнами и сводчатым потолком. На этом не закончились его странствования по казематам крепости: его перевели в какую-то третью камеру.

Не произошло за 25 лет, повидимому, существенных изменений и в режиме заключенных. Все та же безмолствовавшая стража. Все так же заключенные страдали от безделья, получая для развлечения попрежнему в первую очередь библию, а потом — разрозненные журналы. Все так же до суда их безвыходно держали в камерах, не допуская прогулок. О пище Ахшарумов ограничился замечаниями, что выдававшийся ему первоначально солдатский паек затем был заменен офицерским. Сам Ахшарумов был того мнения, что для узника, целиком поглощенного переживаниями темницы, пища так же мало значит, как для индийского брамина или дервиша. Зато его очень волновала невозможность общения с людьми. В первой же камере он сделал попытку разговора через форточку с другими заключенными и был за это вызван начальством, которое пригрозило ему забить у него форточку или упрятать его в другой каземат, где ему будет не до разговоров. Но влечение к общению было непоборимо, и узнику в его третьей камере удавалось выбрасывать через форточку записки; он завязал сношения с родственниками — им была передана выброшенная записка, и они начали прохаживаться под окнами. Должно быть Ахшарумов содержался в этот раз в наименее строгих условиях.

Общим бедствием всех заключенных петербургской крепости и в год пребывания там петрашевцев оставалось отсутствие книг. Семевский приводит по этому поводу размышление Кузьмина из его неопубликованных рукописей:

«Времени, следовательно, было в избытке, чтобы проникнуться всем нерасположением к безобразному порядку вещей, при котором могут нахватать людей, ни в чем не повинных, населить ими казематы северной Бастилии, подвергнуть их одиночному заключению с прекращением всякого общения с внешним миром, одев в арестантскую сермягу, питая гадостью; одним словом, подвергнув заточению без суда и даже без всякой поверки, существуют ли хоть какие-нибудь данные для обвинения в таких тяжких преступлениях, которые подвергали бы заточению... Сознание совершенного бессилия против такого самоуправства, убеждение в том, что ежели захотят, то могут выбросить в Неву с камнем на шее или без камня, придушив предварительно, весьма естественно, заставляли подумать, какой предпринять образ действия в случае допроса» [120].

Неизвестно, насколько условия содержания в Никольской куртине и Трубецком бастионе, описанные Ахшарумовым и Кузьминым, были сходны с условиями содержания петрашевцев в других местах крепости.

В то время, как в Трубецком бастионе по архивному списку содержалось 7 петрашевцев, в отдельных казематах Никольской куртины было размещено их вдвое больше—14 человек. Подробное описание камеры в Николькой куртине оставил Кузьмин: «Каземат состоял из большой комнаты в два окна, проделанные в стене почти саженной толщины; амбразуры окон в середине своей глубины имели железные решетки из дюймовых брусков и двойные рамы с мелким переплетом, замазанным грязно-белою краскою до половины верхних клеток, остальная часть была матовая от нечистоты; в одной из верхних клеток одного окна сделана форточка. Посредине комнаты — деревянная кровать, стол и табурет, в углу — деревянный ящик. Толстая дверь, отворяющаяся внутрь номера, покрыта листовым железом, окаймлена и перекрещена по диагоналям железом; в середине двери — небольшое четырехугольное окошечко со стеклом, завешанным со стороны коридора грязною тряпкою». Дверь камеры запиралась внутренним и висячим замками.

Кузьмин дал описание и других подробностей своего пребывания в Никольской куртине: «Мороз подирает по коже, когда вспомийаю впечатление, испытанное мною при переодевании в арестантское платье: рубашка из толстого холста, чуть ли не подкладочного или торбочного; вместо нижнего белья — широкие мешки, холщевые же, или, точнее сказать, состоящие из нескольких слоев заплат; мешки эти заменяли и чулки, но так как они были весьма широки и подвязок не было, то надобно было скручивать край и затыкать, чтобы мешки не сваливались; подштанников не полагалось. Обувь довершалась войлочными туфлями без задников, туфли старые и огромных размеров. Халат из толстого солдатского, шинельного сукна, совершенно старый, пожелтевший, с засохшими на нем пятнами... На кровати — соломенный матрац и подушка из торбочного холста, без простыни и наволочки, покрытый одеялом такого же материала, как халат, и такой же чистоты» *.

Как и при декабристах, казематы Никольской куртины, Трубецкого бастиона и Алексеевского равелина, а вероятно, и других мест заключения Петербургской крепости освещались плошками с маслом. О таком освещении говорили Ахшарумов, Кузьмин и Петрашевский. На бумажном фитиле такого ночника быстро образовывался нагар. Тогда сторож стучал в окошко двери камеры, будил заключенного и заставлял его снимать нагар. Петрашевский рассматривал это как своего рода пытку бессонницей.

Как мы уже знаем, Ахшарумов не распространялся о пище в Трубецком бастионе, считая этот вопрос второстепенным. Кузьмин же подчеркнул скудость питания в Никольской куртине; он получал в полдень на обед «мутного супа, ломоть черного хлеба и на второе кушанье — вываренной в супе говядины, искрошенной и приправленной густым соусом со специями, вероятно, для того, чтобы отбить запах в случае несвежести мяса. В 6 часов вечера разносили чай и ужин, состоящий из одного только супа». Имевшим свои деньги разрешалось улучшать свое питание за свой счет, покупать вино и табак.

Кузьмин за все время от ареста до высылки, т. е. за восемь месяцев, ни разу не мог помыться, и тело его покрылось «черногрязной корой вроде шелухи».

Администрация и в этой куртине строго следила, чтобы не было разговоров через форточку и перестукивания, но заключенным удавалось общаться между собой. Никаких свиданий не разрешалось, и сам Николай I, осведомленный об отказе в таком свидании с одним из заключенных, одобрил этот отказ.

Конечно, наиболее строгие условия заключения были в Але- ксеевском равелине. Сюда были заключены, кроме самого Пе- трашевского, те, виновность которых предполагалась наибольшею. Впрочем, Спешнев и Момбелли, признанные виновными более, чем все остальные, вроде Петрашевского, находились в Никольской куртине.

Писатель Достоевский был заточен в Алексеевском равелине. О его пребывании там сохранилось немного сведений. Достоевский был в числе первых 34 арестованных. Из III отделения его перевели в Алексеевский равелин в камеру № 9, а впоследствии переместили в камеру № 7. В равелине он пробыл до 24 декабря 1849 г., когда комендант крепости сообщил графу Орлову особым рапортом, что закованные «преступники» Достоевский, Дуров и Ястржемский «сего числа вечером отправлены в Тобольск». Следовательно, Достоевский пробыл в равелине после обряда так называемой публичной казни до отправки на каторгу немного более двух суток, а всего в заточении провел восемь месяцев. Эти месяцы полностью или частично охватывали все четыре времени года. Тяжелее всего переносил Достоевский в равелине осенние дни. «Ненастные дни невыносимы, каземат смотрит суровее», — писал он об этом в одном письме из крепости. Конечно, много расписаться на эту тему не позволяли цензурные условия переписки. Достоевский проводил время в равелине за писанием, обдумыванием новых произведений. Строгость одиночного заключения он нарушал перестукиванием с соседями. Насколько недоставало пищи для ума, видно из того факта, что во время 15-ми- нутных прогулок он занимался пересчитыванием в садике равелина 17 деревьев. Позднее Достоевский получил право переписки с братом, присылавшим ему для чтения книги. Предоставление права пользоваться свечой по вечерам несколько сократило их томительность *.

Уже через пять дней после ареста Достоевского имел место грозный симптом страшного для него несчастия — ограничения эго прав как литератора. Следствие было еще только в самом начале и еще не было известно, как оно закончится, «о III отделение, зная о наборе в печать в майском номере журнала «Отечественные записки» повести Достоевского, распорядилось не помещать под повестью имя ее арестованного автора !. В тот самый день, 22 декабря, когда Достоевский в числе других осужденных переживал ужас предстоящей казни, испытал процедуру так называемого опозоривания, его обуревало беспокойство, что будет с ним как с писателем. Его страшил не сам по себе режим каторги, но как этот режим отзовется на его литературном труде, будет ли возможность что-либо писать, не иссякнет ли там сдавленный громадой острожных стен источник вдохновения, не потухнет ли во мраке каторги огонь творчества. Именно об этом писал он в этот знаменательный день своей жиэни брату из крепости: «Неужели никогда я не возьму пера в руки? Я думаю, что через четыре года будет возможность. Я перешлю тебе все, что напишу, если что-нибудь напишу... Сколько образов, выжитых, созданных мною вновь, погибнет, угаснет в моей голове или отравой в крови разольется! Да, если нельзя будет писать, я погибну. Лучше пятнадцать лет заточения и перо в руках» [121]:

Петрашевский давал следственной комиссии смелые показания. Его первое показание интересно и потому, что оно пролило некоторый свет на условия содержания Петрашевского в Алексеевском равелине. Он начал это показание так:

«Более месяца тому назад я был арестован. Причина моего ареста мне не объявлена. Ночью того же дня привезен в крепость и не как лицо, а как вещь казенная, сдан под расписку смотрителю каземата. Как вещь, ибо с тех пор именуют меня не по имени или фамилии, но № 1. Отведя в каземат, от меня отбирают одежду, дают халат. Со мною поступлено, как с вором и разбойником... как злодеем, совершившим тяжкое преступление. Жду с нетерпением, чтобы прошли третьи сутки, в надежде в четвертый день услышать обвинение, как этому следовало быть по закону; если не будет объявлена виновному в третий день причина его заточения, то он должен быть представлен в совестный суд и выпущен на поруки. Объявляю об этом смотрителю каземата — прошу его достать мне уголовное судопроизводство, чтоб убедить его буквою закона в том, что требование мое законно

и справедливо. Прошу об этом его превосходительство, г. коменданта крепости — просьба моя остается без удовлетворения... Мертвое молчание кругом, безответность сторожей, еле слышный бой часов на Петропавловском соборе — вот развлечение. Полумрак и холод, вот удобства помещения. По ночам отмыкаются и запираются двери казематов, в отдалении слышу шаги арестантов, ведомых к допросу. Так проходит 23 дня» !.

Обвиняемый превратился здесь в обвинителя. Узник говорил это с негодованием, не зная что другого режима Алексеевский

равелин не признавал никогда за все время своего существования.

\