§ 40. ОБВИНЯЕМЫЕ В АГИТАЦИИ ПРОТИВ КРЕПОСТНОГО ПРАВА

Холерный бунт 1831 года, заполнивший казематы бастионов и куртин Петропавловской крепости крестьянами и мещанами, хотя и был вызван политическим гнетом и экономическим положением мещанства и крестьянства, однако не выдвигал в открытой форме вопроса об освобождении от крепостного права.

В 1831 году в Муроме, Владимирской губернии, было начато расследование дела о разбросанных листках противоправительственного содержания. Эти листки призывали на борьбу против крепостного права и содержали советы крестьянам искать помощь в войсках. В войсках служили дети крепостных крестьян. В подметных письмах крестьянам рекомендовалось писать солдатам о положении крепостных и призывать своих сыновей с оружием в руках свергнуть крепостное иго.

В разных местах Владимирской губернии были найдены подметные письма, содержание которых было разнообразным. Можно предполагать, что найденные письма вызывали в населении не только сочувствие, но и подражание. Иначе трудно объяснить, зачем одному лицу или даже одной группе лиц понадобилось менять в очень значительной степени редакцию воззваний к народу. Большие размеры, какие приняло разбрасывание воззваний, и содержание их, очень взволновавшее царские власти, требуют от нас внимания к этому интересному явлению, относящемуся к самому началу 30-х годов XIX в.

Содержание воззваний, приложенных в подлиннике и в копиях в архивном деле отделения, затрагивало то более значительный круг вопросов русской жизни, то менее значительный. Авторы воззваний делали попытки намечать программу действий. Из текста воззвания, упомянутого выше, видно, что в нем был прямой призыв к оружию. Призыв становился тем более опасным для самодержавия и крепостников-помещиков, что он исходил от крестьян и был обращен к солдатам, т. е. также крестьянам.

В другом воззвании, написанном печатными буквами, автор рассказывал о виденном им сне. Будто одна свеча зажгла тысячу других свечей, будто он слышал повеление говорить народу правду. Что ни один земной царь не может говорить другому человеку: «Ты мой», что рабство противоречит божьему закону и следует без всякой робости говорить об этом повсюду. Нашедшему подметное письмо рекомендовалось переписывать его и раздавать другим. В качестве выхода из создавшегося положения очень наивно рекомендовалось устройство при царе совета из дворянских депутатов. При депутатах войны не будет и правда воскреснет. Таким образом, протестуя против крепостного права, автор кончал предложением организации совета при царе из тех же крепостников.

В другой прокламации, наоборот, резко указывалось, что царь делает все то, что предлагают окружающие его дворяне, а их предложения идут не в пользу народа. В судах «заседают медленность и лихоимство». Воззвание заканчивалось предложением просить царя обратить свое внимание на то, «что негры в лучшем положении, чем мы» 7

Получалось впечатление, что авторы прокламаций как будто вступали между собой в полемику. В подтверждение нашегі) предположения, что одни воззвания порождали другие, является текст найденной там же, во Владимирской губернии, новой прокламации обширного содержания.

Текст этой прокламации распадался на две части. В одной части вступительного характера обрисовывалось политическое положение и, в частности, указывалось: «Прошло уже 222 года, как мы невольники, и ни одна еще голова не смогла сказать правду». Царь окружен помощниками. Они не имеют понятия «о нуждах народа», «жаждут корысти». Во второй части, по примеру десяти заповедей ветхого завета, предложено десять политических заповедей-статей в виде основ конституции. Содержание первого пункта политической программы заставляет сильно сомневаться, чтобы ее автором был кто-либо из крестьян. В означенном пункте хотя и устанавливался новый законодательный орган, но с большинством из представителей дворянства. От каждой губернии избиралось по два депутата из дворян и по одному от купечества. Представительство же других сословий, наоборот, было определенно запрещено: «крестьяне же, дворовые люди, мещане и солдаты к таковым выборам ни под каким видом не допускаются». Если кто-либо из людей этих сословий чувствовал бы себя способным к несению обязанностей депутата, он должен был бы, говорилось в проекте, перейти в купечество.

Проект конституции оставлял за царем председательствование в новом законодательном органе с правом трех голосов. Сумма на содержание императорского двора и войска не подлежала изменению (ст. 3). Срок солдатской службы сокращался до 20 лет (ст. 5).

Наибольший интерес представляла шестая статья. Ее текст дает основание предполагать, что автором прокламации не-был дворянин и во всяком случае им не был сторонник крепостного права. Названная статья провозглашала: «Господские крестьяне и дворовые совершенно свободны и могут жить, где сами хотят». И далее: «Лучше умереть с оружием в руках, защищая свою свободу, нежели безвинно вечно жить рабом и невольником». Таким образом, поднимался вопрос о вооруженном восстании.

Седьмая статья проекта устанавливала право на определенное содержание духовенства малоимущих принтов. Этот пункт наводил жандармов на поиски автора прокламации среди духовенства тем более, что последовал анонимный донос на двух священников, .

Но прокламации о крестьянской вольности продолжали разбрасываться по Владимирской губернии и после ареста заподозренных Лекторского, Лавровского, а также и дьякона Кона- кина. Прокламации обнаруживались иногда целыми пачками. Содержание их продолжало резко меняться. Уже одно это обстоятельство говорило в пользу арестованных, отвергавших самым решительным образом всякую свою прикосновенность к составлению воззваний и их распространению. Но при всем разнообразии содержания прокламаций, при совершенном несходстве их языка у всех них было то общее, что они являлись протестом против крепостного права. Так, вновь найденная в апреле 1831 года прокламация начиналась словами: «Несчастные и невольные рабы русские, Вас бью (вероятно, автор хотел написать «бьют». — М. Г.), секут, дочерей берут на ночь, хлеб обирают, а воровать посылают. Дети наши будут вечно невольниками и внучата». В дальнейшем изложении владельцам крепостных предлагалось в собственных интересах освободить их крестьян.

Началась новая вспышка административной энергии в поисках виновных, новые обыски и аресты [179].

Разбухшее дело осложнилось новыми находками. Досужие посетители гостиниц и постоялых дворов сообщили о найденной ими «возмутительной надписи» на двери комнаты гостиницы для приезжающих в одном из сел. Надпись гласила: «Скоро настанет то время, когда свергнутся гнусные сластолюбцы, жаждущие и сосущие кровь своих несчастных подданных, будут истреблены самым жестоким образом и погибнут смертью тигров». Перепуганная администрация послала специального чиновника осматривать надписи на стенах и дверях постоялых дворов и гостиниц по всему тракту. Он нашел все двери исписанными стихами и прозой, но среди них только одна надпись оказалась недозволенного содержания.

Мы все рабы один другого,

И ты один тиран у нас

Опомнись, дерзкий властелин,

Какая цель твоего владения?

Мы все рабы, ты господин,

Но близок час, в умах волнение.

А петербургский заговор Хотя разрушен злой рукою,

Но он не дым, не пылкий вздор.

Зовется вольности зарею,

Да н московская гроза Не без причины зашумела 7

Автор этого стихотворения подходил к вопросу о свободе много шире, чем прокламации о крепостной неволе, вспоминал восстание декабристов в Петербурге и процесс братьев Критских в Москве, о котором мы скажем далее (в главе об узниках Шлиссельсбургской крепости).

В авторстве оды «Свобода» был заподозрен бывший семинарист Афинов только потому, что он был известен по своим стихам, сочинявшимися им по случаю разных торжеств и подносимых им архиерею. Розыск выяснил совершенную «благонадежность» автора поздравительных стихов и полную его непричастность к составлению прокламаций.

Не будем останавливаться на подробностях политического сыска по этому делу. Жандармы рыскали по всей Владимирской губернии. Приказы об обысках, арестах и просмотре переписки (особенно с жителями западных губерний и Польши, откуда подозревали пропаганду) отдавались и в городах других губерний.

Трое из арестованных были перевезены в казематы Петропавловской крепости. Один из них, протоиерей Лекторский, заключенный 11 июля 1831 г. в каземат № 26 Невской куртины, был доставлен сюда из заточения в Суздальском монастыре, где он находился уже с 1816 года. Таким образом, Лекторский перед этим был узником уже 15 лет. Повидимому, это была совсем незаурядная личность. Он попал в монастырь за свою публичную исповедь перед народом в соборе. Перед его отсылкой в суздальское заточение, как безумного, он успел в целях самосохранения сжечь у себя хранившиеся в его библиотеке сочинения Вольтера, Дидерота, Руссо и Даламбера и собрание томов французской энциклопедии, а также сочинения о Зороастре, Конфуции, Магомете. Друг Лекторского, священник Лавровский, высоко ценил образованность своего приятеля. Но, может быть, именно условия заточения лишили Лекторского рассудка. Из отзыва архимандрита Суздальского монастыря с несомненностью усматривается, что этот узник страдал припадками безумия, во время которых дрался и однажды даже облил архимандрита в самой церкви перед царскими вратами нечистотами. Он сидел в монастыре в особой комнате за замком и под караулом. Если припомнить, что Лекторский перед распространением прокламаций уже полтора десятка лет был в заточении, то тем более приходится верить правильности отрицания им всякого участия в составлении прокламаций. Отрицал свою виновность также и Лавровский, у которого ничего не было найдено, и дьякон Конакин. У последнего была найдена турецкая монета, похожая, по словам протокола, на печать, которой были запечатаны некоторые конверты с прокламациями. Но оттиск на сургуче турецкой монеты может быть действительно ее оттиском или не быть им: говорить же лишь о «сходстве» здесь совсем неподобало. Никто из арестованных не только не оговаривал друг друга, но все они, наоборот, энергично и убедительно доказывали свою непричастность ко всему этому делу. Только Конакин признал, что один дворовый как-то передал ему найденную им прокламацию, но он немедленно ее сжег.

Можно предположить, что как Лекторский и Лавровский, так и дьякон Конакин были арестованы за некоторый их либерализм. Если Лекторский читал французских энциклопедистов, то у дьякона Конакина при обыске была найдена тетрадка с выписками по философии, определениями логики, метафизики, физики, естественного права с перечнем имен философов древности, с рассуждением «могут ли нас обманывать чувства» и т. п. У него же найдено было обширное юмористическое стихотворение под заглавием «Ведомость из ада». В этом стихотворении под видом корреспонденции из ада сообщается о приготовлениях, какие делал в аду сатана в ожидании прибытия к нему грешников, и особое внимание уделено описанию расправы с грешниками из дворян:

Появились на тот свет господа,

А куцый давно тому и рад,

Я вас буду, отменно угощать:

Огнь горящ и жупел возмущать.

Милостивые государи, я велю чай греть не в самоваре,

Но для грешных и жирных тел во аде

Есть большой котел, чтобы вам промыть скаредную душу.

Разогрею вам олово на место пуншу?

Ну-тко, ты, куцый, что стоя рычишь?

Почто бояр во ад не тащишь?»

А бес им из ада кричит: «пожалуйте сюда.

Облапил вельмож и потащил во ад.

В таком же духе идет описание приема в ад монахов, откупщиков, вельмож, табачников и пр. Все эти грешники так переполнили ад, что места для нищих с их котомками уже не оказалось, и сатана прогнал их от себя в рай. Это стихотворение послужило предметом особого расследования и, вероятно, оказало свое влияние на решение участи либерального дьякона.

Относительно пребывания этих трех арестованных в Петропавловской крепости имеются в архивном деле некоторые сведения. Все трое были поручены увещаниям того самого протоиерея Мысловского, которому в свое время были поручены декабристы. Он употребил немало старания для получения признания от заключенных, но без всякого успеха. В архивном деле имеется бумага без подписи, но, повидимому, исходившая от Мысловского, этого агента политического розыска в рясе, к Бенкендорфу. Стоит привести из этого документа такую любопытную характеристику Лавровского:

«Он сделался закрыт и безмолвен, как могила пустынная. Лавровский — это сухая фигура, напоминающая тощую египетскую корову, пожравшую сытых и жирных. Лавровский, в лукавом взоре коего всегда отражается что-то необыкновенное, кажется, навсегда утвердился в этой мысли, что, где нет прямого свидетельства, там можно лгать безбоязненно».

Именно протоиерей Мысловский добился от протоиерея Лекторского признания о сожжении им перед отправкой в суздальскую монастырскую тюрьму сочинений французских энциклопедистов. От дьякона Конакина он допытался названия лица (псаломщика), передавшего ему «Ведомость из ада». Однако все трое арестованных, несмотря на все убеждения и красноречие Мысловского, не признали своей вины. Он и сам в донесении Бенкендорфу высказал мнение, что ни Лекторский, ни Лавровский не могут быть авторами прокламаций: их язык не похож на слог преступных воззваний, а культурное их развитие выше, чем оно обнаруживается у авторов прокламаций. Мысловский предполагал, что автором был кто-нибудь из крепостных людей. Тем не менее он сам высказал свои предположения о решении участи узников. Он полагал возвратить Лекторского в Суздальский монастырь как страдающего припадком безумия, а двух остальных разослать в заточение по дальним монастырям.

В этом же архивном деле имеются указания на крайнюю сырость тех казематов, где содержались заключенные. Лекарь Элькин доносил о тяжелой болезни Конакина, сначала страдавшего цынгой, а потом горячкой. Лекарь полагал, что вследствие сырости казематов Конакина необходимо отправить для излечения в больницу. Из дела не видно, чтобы это предложение врача было выполнено.

Несмотря на полное отсутствие доказательств виновности всех трех арестованных, несмотря на энергичное отрицание ими всякой прикосновенности к делу, их судьба была решена царем так, как предлагал это протоиерей Мысловский, считавший и сам их невиновными. Лекторского возвратили в Суздальскую монастырскую тюрьму, где он и умер, по словам донесения, после продолжительной болезни 9 апреля 1841 г. Конакин был отправлен на север, в Финляндию, в Валаамский монастырь, откуда был освобожден в 1837 году и выслан на родину. Что касается Лавровского, то на его долю пришелся наиболее суровый приговор: его отправили в Соловецкий монастырь для заточения там в тюрьму. Здесь он находился в тяжелых условиях и постоянно взывал о своей невиновности, но только в 1839 году был освобожден и выслан на родину.

Дело Лекторского, Лавровского и Конакина, как узников Петропавловской крепости, превращенных волей царя в узников трех монастырских тюрем, представляет историко-политический интерес в трех отношениях. Во-первых, оно раскрывает перед нами эпизоды энергичной пропаганды против крепостного права путем распространения воззваний или прокламаций в самом начале 30-х годов прошлого века. Во-вторых, оно показывает нам, какую бешеную энергию развивало царское правительство в борьбе за сохранение крепостного права. В-третьих, оно обнаруживает широту произвола местной и центральной администрации, когда без формального следствия и без суда решалась судьба заподозренных и без улик и доказательств они становились узниками наиболее суровых мест заточения.

«Дело о подкидывании во Владимирской губернии, в Муромском уезде, и в других местах возмутительных листков» было как бы прелюдией к другому делу, по которому в казематы Никольской куртины Петропавловской крепости в 1837 году поступили новые узники и борцы против крепостного права в лице самих крестьян из числа заводских рабочих.