§ 29. М. И. МИХАИЛОВ В КРЕПОСТИ

Шествие писателей-революционных демократов под своды Петропавловской крепости открыл писатель-поэт Михаил Илларионович Михайлов (1829—1865 гг.). О пребывании его в крепости мы имеем различные архивные материалы и собственноручные «Записки» Михайлова, изданные уже после Октябрьской революции.

«Записки» Михайлова представляют для нас интерес по описанию в них не только Петропавловской крепости, но и тех сибирских тюрем, через которые пришлось пройти осужденному писателю и с которыми мы будем знакомиться в главе об общеуголовных тюрьмах.

В 1861 г. 3 сентября у входных дверей некоторых квартир в Петербурге были обнаружены отпечатанные типографским путем прокламации «К молодому поколению». Содержание этого воззвания было признано высшей столичной администрацией настолько возмутительным, что на следующий же день после нахождения первых экземпляров этой прокламации была послана царю в Ливадию, где он тогда находился, шифрованная телеграмма об этом.

Жандармские поиски привели к аресту писателя М. И. Михайлова. Во «всеподданнейшем» докладе III отделения за 1861 год прокламация была названа «самым преступным и, можно сказать, безумным воззванием». В этом же докладе сообщалось, что автор воззвания показал на допросах: «Ему хотелось усилением тайного книгопечатания побудить наше правительство к ослаблению строгости цензуры; что негодование против высших сословий родилось в нем от того, что в последнее время употреблялась военная сила при усмирении бывших помещичьих крестьян, в которых он не мог не принимать участия по своим семейным воспоминаниям: ибо дед его был крепостным и в начале нынешнего столетия пострадал при таком же военном усмирении его односельцев» «. III отделение замаскировало выражением «пострадал» мучительную смерть деда арестованного поэта под розгами в борьбе за свое освобождение от крепостной зависимости.

Михайлов признал себя автором прокламации, действительным автором которой был не он, а Шелгунов.

Арест Михаила Илларионовича вызвал в Петербурге глубокое беспокойство среди литераторов. В архивном деле мы кашли их коллективное обращение к министру народного просвещения графу Путятину (под его руководством была в 1852 году экспедиция в Японию, описанная Гончаровым в книге «Фрегат Пал- лада»). Это обращение петербургских писателей и в том числе крупнейших представителей русской литературы явилось настоящим протестом их против политического произвола. Я воспроизвожу его хотя бы частично не только поэтому, но также и потому, что оно привело к целому ряду репрессий по инициативе самого Александра II.

В означенном протесте было, между прочим, сказано: «Мы, нижеподписавшиеся редакторы и сотрудники Петербургских журналов, с глубоким прискорбием узнали, что вчера один из наиболее уважаемых литераторов подвергся аресту после вторичного обыска, произведенного у него на квартире полициею. Известие тем более поразило нас, что еще недавно обнародован был закон об отделении судебной власти от полиции, закон, по которому каждый из русских подданных огражден от произвольного вторжения полиции в его жилище. Вся литературная деятельность этого писателя направлена была к самым благородным и высоким целям и постоянно клонилась к уменьшению в человечности стра-1 даний и преступлений, а не к увеличению их». Авторы обращались к Путятину, «как к прямому и естественному защитнику русской литературы, с убедительнейшей просьбой принять под свою защиту дальнейшую участь г. Михайлова, как одного из лучших и благороднейших представителей литературы». Льстя себя надеждой, что граф «примет к сердцу глубокое несчастье, постигшее одного из лучших наших товарищей», писатели просили содействовать освобождению Михайлова или по крайней мере о дозволении назначить «ему в помощь, по нашему избранию депутата для охранения его гражданских прав во все время судебно-полицейского исследования поступков, в которых он обвиняется».

Заявление подписали следующие 30 человек: Николай Альбер- тини, Александр Афанасьев-Чужбинин, Григорий Благосветлов, Константин Бестужев-Рюмин, Николай Бессель, Александр Гиероглифов, Степан Громека, Владимир Зотов, Дмитрий Кжан- чиков, Андрей Краевский, Валериан Крешнин, Василий Курочкин, Николай Курочкин, Григорий Елисеев, Николай Крон, граф Кушелев-Безбородко, Петр Лавров, Сергей Максимов, Дмитрий Минаев, Иосиф Паульсон, С. Н. Палаусов, Михаил Сто- пановский, Николай Степанов, Василий Толбин, Николай Добролюбов, Михаил Достоевский, Аполлон Майков, Алексей Писемский, Иван Панаев, Николай Некрасов.

Заявление литераторов было передано Путятину депутацией в лице трех из числа подписавшихся, а именно графа Кушелева- Безбородко, Громека и Краевского. Александр II, узнав об этом протесте литераторов, пришел в настоящее бешенство, и Путятину была прислана бумага, не совсем приятного для него содержания. В ней сообщалось, что государь-император нашел письмо литераторов «совершенно неуместным» и поэтому высочайше повелел, если оно действительно подано Вам было, как дошло до сведения его величества, камер-юнкером графом Кушелевым-Безбородко, г-ном Громекою и г-ном Краевским, чтобы -вы сделали сношение с подлежащими главными начальниками об исключении графа Кушелева-Безбородко из числа камер-юнкеров, увольнении г-на Громека от службы и выдержании г-на Краевского на гауптвахте в течение недели; прочим же лицам, подписавшим письмо, чтобы Вы сделали от имени государя-императора строгий выговор» 7

Это повеление последовало через две недели после ареста Михайлова. Царь расправился с защитниками поэта за полтора месяца раньше, чем по его указу Сенат расправился с писателем.

Воззвание «К молодому поколению» было рассчитано на учащуюся и особенно на студенческую молодежь. Авторы его писали, между прочим: «Не народ существует для правительства, а правительство для народа. Следовательно, очевидно, что правительство, которое не понимает народа, не знает его нужд и потребностей, которое, считая себя помещиком, действует исключительно в своекорыстных целях, которое, наконец, презирает народ, им управляемый, — недостойно этого народа» [129].

Прокламация была преисполнена чрезмерной веры в значение интеллигентской молодежи. Обращаясь к ней, воззвание говорило: «Не забывайте того, что мы обращаемся к вам по преимуществу, что только в Вас мы видим людей, способных пожертвовать личными интересами благу всей страны. Мы обращаемся к вам потому, что считаем вас людьми, более всего способными спасти Россию, — вы настоящая ее сила, вы вожаки народа, вы должны объяснить народу и войску все зло, сделанное нам императорской властью».

Приговор Сената обратил свое особое внимание на то место прокламации, где, говоря словами приговора, пропагандировалось «внушение презрения и ненависти к служебной и природной аристократии и ко всему дворянскому сословию и к так называемой дворянской партии, представленной скудоумною, своекорыстною и враждебною народу, с намеками, что жалеть эту партию нечего, как не жалеют вредные растения при расчистке огорода, что страна ничего не потеряла бы, если бы погибла вся аристократия, если бы для раздела земли между народом пришлось вырезать 100 ООО помещиков».

Дело Михайлова рассматривалось в Сенате. Приговором этого судилища он был признан виновным в распространении сочинения, «направленного к потрясению основных учреждений государства; для чего средствами должны были служить — с одной стороны, обольщения народа и солдат, а с другой — возбуждение неуважения к верховной власти, ко всем правительственным властям и к высшему сословию в государстве, со внушением при том, что страна не потеряла бы ничего, если бы пришлось вырезать сто тысяч помещиков. Поэтому очевидно, что злоумышление в таких ужасающих размерах может обнять только тот закон, который заключает в себе определение бунта первостепенной важности». Но так как распространение воззвания «К молодому поколению» не произвело народных смятений, то Сенат смягчил наказание и назначил его по ст. 284 Уложения о наказаниях, т. е. приговорил Михайлова вместо смертной казни к каторжным работам в рудниках на 12 лет и 6 месяцев.

В Петропавловской крепости он провел два месяца, с 14 октября по 14 декабря 1861 г. В своих записках он не мог точно припомнить, был ли он посажен в № 8 или № 6 в Невской куртине, крайний по правой стороне коридора. Из архивного дела мы узнали, что это был № 8. Прежде, чем войти в этот «длинный каменный коридор», вспоминает Михайлов, пришлось подняться по темной лестнице. Коридор тускло освещался фонарем, висевшим под сводами. Жалкая светильня еще мерцала, как в уличных фонарях самых далеких и глухих петербургских захолустьев. По коридору медленно шагали или стояли в полумраке солдаты с ружьями. Часовой у входной двери, едва ступили мы в коридор, громко крикнул: «Старшего!». Возглас этот пронесся до самого конца коридора, и скоро навстречу нам шел, гремя ключами, с оплывшей сальной свечой в руке, унтер-офицер в каске, в шинели и при тесаке».

Из открытой тяжелой двери каземата на Михайлова пахнуло сырым затхлым воздухом, еще более скверным, но здесь пока не было того чада и копоти, какие были в коридоре. В камере свод шел от пола, образуя и стены и потолок. Здесь просторно помещалось шесть кроватей, и в одной из стен в глубоких амбразурах было два довольно больших окна, замазанных снаружи, с мелким переплетом. Закоптевшие стены носили следы сырости, и со сводов бахромой висела паутина. По словам смотрителя, здесь была больница. По его приказанию лишние койки были вынесены, и две метлы загуляли по потолку, сметая на голову пыль, мел и паутину. Смотритель извинился, что у них нет теперь лучше помещения, так как «все битком набито» (в это время по всем куртинам сидели арестованные студенты) [130]. В камере Михайлову оставили ночник, из которого толстой черной струей подымалась копоть. На деревянной койке грязная простыня прикрывала парусиновый мешок, скудно набитый соломой, а из подушки торчали перья. Вторая подушка была соломенная. Одеяло из солдатского сукна было подшито толстой холстиной. На столике у изголовья кровати помещалась оловянная кружка с водой.

Через полтора часа с Михайлова сняли его платье и белье ч переодели его в арестантское. Принесенное белье было почти мокро от сырости, и узник возлагал надежды, что отогреется в принесенной ему суконной серой солдатской шинели.

Михайлов с юмором описывал, как к нему в камеру принесли ужин: «В дверь вошла целая процессия вроде той, которая выходит из царских врат, вынося разные ложечки и плошечки... Один принес глиняную пустую кружку и налил ее, поставив на стол, чаем из черного от копоти большого медного чайника; другой, с корзиной в руках, вынул из нее и положил на стол белую булку, два куска сахару и два ломтя черного хлеба; третий принес оловянную чашку с куском жареной говядины и соленым огурцом; четвертый солонку».

М. И. Михайлов в Петропавловской крепости перед отправкой

на каторгу.

Из журнала «Былое» 1906 г. № 1.

М. И. Михаилов в Петропавловской крепости перед отправкой

на каторгу.

И» журнала Был 1906 г. Л 1.

М. И. Михайлов в кандалах.

Переснимок с рисунка, находящегося в Государственном историческом

MV3PP R Москвр

За ночь дежурный солдат время от времени кричал через оконце двери приказание снять нагар с коптившего ночника. Темнота в камере была не только по ночам, но и днем, так как свет с трудом проникал через окна, и, по словам узника, промежуток времени в четыре-пять дневных часов здесь нельзя было назвать днем. Читать можно было только стоя у окна и только между 10 часами утра и 3 часами дня.

Особенно жаловался Михайлов на холод и воздух, который он называл ужасным: «Сырость и затхлость поражали при входе... Чад от ночника, вонь от коридорного фонаря, запах грязной воды от сырого пола — все это сгущалось так, что запах табаку (а я курил довольно) совершенно пропадал и оставался только дым. Крошечная форточка в одном окне совсем не освежала, а иногда в нее еще валил новый запах и чад кухонный, вероятно, из подвального этажа». На некоторое время улучшение воздуха наступало после поливания кваса на раскаленный кирпич и обрызгивания помещения дезинфицирующей жидкостью.

Плохо отзывался Михайлов об обеде. Почему-то считалось нужным придавать обеду «отчасти дворянский характер», а для этого, кроме щей и каши, давали макароны, суп, говядину с соусом из брюквы или говядину с картофелем. Иногда давали пирог с кашей. Но «суп обыкновенно не представлял никакого отличия от грязной горячей воды, говядина была похожа — по выражению Хлестакова — на топор, масло было горькое».

В Невской куртине Михайлов провел месяц с несколькими днями; после этого его перевели на главную гауптвахту, отстоявшую от крыльца Невской куртины шагов на полтораста. Причиной перевода, вероятно, послужило переполнение Невской куртины арестованными студентами.

Одиночная камера на главной гауптвахте была меньше размером и с обычным потолком вместо того свода, который давил Михайлова в Невской куртине. Большое светлое окно за крепкими решетками было закрашено снаружи. Через большую форточку узник мог наблюдать Невские ворота, а также проходивших и проезжавших через них. Та же форточка позволяла ему наблюдать и за студентами у крыльца Невской куртины и их посетителями при выходе из тюрьмы. Очевидно, в то время это наблюдение через форточку не было тем большим дисциплинарным проступком против тюремного режима, каким оно всегда считалось.

Чинами тюремной администрации на гауптвахте были те же лица, которые наблюдали за заключенными и в Невской куртине. Михайлов не только не жаловался на них в своих «Записках», но об одном из них отозвался очень тепло, назвав его добрым и милым. Это был плац-адъютант Пинкорнелли, через которого

Михайлов вел сношения с волей. Наоборот, тюремного священника Михайлов охарактеризовал как полицейского агента, задававшего на исповеди перед обрядом публичной казни вопросы чисто сыскного содержания. После исповеди, происходившей в домовой церкви коменданта, последний поил узника у себя на квартире чаем с ромом. Для крепостного режима это чаепитие также не было обычным явлением. Послабление режима допускал и сам генерал-губернатор князь Суворов А. А. [131], навещавший узника и разрешивший перед ссылкой на каторгу посетить Михайлова в крепости многим его друзьям, в том числе писателям Н. А. Некрасову, Н. Г. Чернышевскому, Полонскому, Н. В. Шел- гунову, будущему члену I Интернационала А. А. Серно-Соловье- вичу и другим [132]. Они посетили его уже после совершения над ним обряда публичной казни.

Обряд этот над Михайловым был совершен ранним утром 14 декабря 1861 г. Правительство позаботилось совершить позорное издевательство над писателем пораньше, чтобы избежать демонстрации протеста со стороны публики, которой по тем же соображениям не сообщили ни дня ни часа публичной казни. Михайлова привезли на площадь перед Сытным рынком на Петербургской стороне в позорной колеснице, в арестантском платье. Над писателем проделали всю гнусную церемонию: ставили его на эшафоте на колени, ломали над его головой шпагу, выставляли его к позорному столбу.

В этот день, 14 декабря 1861 г., на Мытной площади не стреляли из пушек, как ровно за 36 лет перед тем стреляли на Сенатской площади, но перед царизмом теперь вырастал новый политический враг, черпавший свою силу в более широких слоях народа, чем декабристы-дворяне.

В архивном деле III отделения имеется следующее официальное извещение об этом позорном не для поэта, а для царского правительства обряде, так называемой «гражданской казни».

«14 декабря 1861 г. Сего числа в 8 часов утра при исполнении преступнику Михайлову конфирмации, в присутствии г.г. коменданта и обер-полицмейстера, находились на месте объявления 5 эскадрон лейб-гвардии Казачьего полка и С.-Петербургский

батальон внутренней стражи. Приговор исполнен в 8 часов 10 минут, и преступник отвезен обратно в С.-Петербургскую крепость. Публики было незначительно, кончилось благополучно» 7

Это последнее слово «благополучно» в официальном документе выдает с головой жандармерию: она вздохнула свободно, лишь совершив возмутительное издевательство над личностью поэта, публично выставив его у позорного столба.

По неизвестным причинам жандармы, увозившие закованного в кандалы Михайлова в Сибирь, завезли его на несколько часов в Шлиссельбургскую крепость. Перед тем, как ввести его в здание секретной тюрьмы, кандалы его были обвязаны полотенцами во избежание шума. По коридору, устланному толстым войлоком, в мертвой тишине его провели в одиночную камеру. Здесь, как вспоминал Михайлов, ему скоро «подали чай на прекрасной посуде, с хорошими булками, совсем по-домашему, и к чаю пришел комендант и много говорил о Сибири, где он служил».

Я предполагаю, что такое необычайное внимание коменданта Шлиссельбургской крепости к осужденному в каторжные работы Михайлову объясняется распоряжением генерал-губернатора Суворова. Последний, очевидно, учитывая огромную популярность поэта, относился к нему совсем не «по-губернаторски» и допускал некоторые послабления тюремного режима. Так и в данном случае: специальный гонец в лице адъютанта генерала Суворова доставил коменданту Шлиссельбургской крепости собственноручное письмо Суворова в 3 часа ночи, за 3 часа до прибытия в крепость осужденного Михайлова. В архивном деле имеется соответствующее извещение коменданта Шлиссельбургской крепости Лепар- ского. Он извещал III отделение, что означенное письмо «его светлости» предложило ему принять арестанта, фамилия и звание которого не были названы, что он принял его в 6 часов утра и отправил по маршруту в 9 часов утра.

Дорога Михайлова в Сибирь, пребывание его в течение месяца в остроге Тобольска, где находился распределительный пункт, Тобольский приказ о ссыльных, а затем и порядок отбывания каторжных работ на месте наказания были также совсем необычными: допускались всякие послабления. В Тобольском остроге Михайлова посещало много гостей, ему приносили обильное угощение и цветы. Он жил в одной камере с осужденным поляком, у которого был свой самовар. Они хорошо питались и могли заказывать обеды по своему вкусу. Для отбывания каторжных работ Михайлов попал на Казаковские золотые прииски, где его родной брат занимал административный пост. В доме брата Михайлов и поселился. Он не исполнял работы каторжника. В Ка- заковском поселке он устроил школу для детей и занимался с ребятами. Михайлов писал здесь для Л. П. Шелгуновой свои «Записки». «Как я ходил из угла в угол в своих тюрьмах, — писал он, — так брожу я часто и здесь по саду и по террасе и почти с такими же мыслями. Не думаю, чтобы мне было тяжелее, если бы возился с лопатою или погонял лошадей на так называемом разрезе, т. е. на настоящей каторге, откуда до дому нашего доносится грохот бочки, промывающей золото, и журчание запруженной речки».

Через несколько месяцев к нему на Казаковские золотые прииски приехали Шелгуновы с намерением содействовать его побегу. Но здесь они были арестованы, а Михайлов вскоре был 1 переведен в Кадаинский рудник, где 3 августа 1865 г. умер, всего на 36-м году жизни [133]. Его свел в могилу туберкулез, усилившийся в годы ссылки.

Все представители местной власти в Тобольске, и в том числе прокурор, жандармский полковник, председатель городского правления и др., подверглись строжайшей репрессии за допущенные им послабления по отношению к Михайлову. Они были даже преданы суду и приговорены к различным наказаниям. Подвергся наказанию и брат поэта, инженер, на квартире которого проживал приговоренный к каторжным работам писатель. Даже через 10 лет после смерти писателя приютивший его у себя брат получил отказ в ответ на свою просьбу о зачислении его на государственную службу по контролю. Отказ был мотивирован его политической неблагонадежностью, проявившейся в заботе о брате.

Ранняя смерть поэта, убитого царизмом, ни в какой степени не привела к забвению его творений. Одним из последних его стихотворений, написанных в Петропавловской крепости и пересланных студентам, заключенным в ту же крепость, было его прощание, обращенное к «Молодому поколению». Оно имеется и в архиве III отделения и под ним стоят три начальные буквы фамилии поэта «Мих.». Поэт писал:

Крепко дружно вас в объятья Всех бы братья заключил И надежду и проклятья С вами б братски разделил.

Но тупая сила злобы Вон из братского круга Гонит в снежные сугробы В тьму и холод рудника.

Но и там на зло гоненью .Веру лучшую мою В молодое поколенье Свято в сердце сохраню.

В безотрадной мгле изгнанья Твердо буду света ждать И душой одно желанье Как молитву повторять.

Будь борьба успешней ваша Встреть в бою победа вас И минуй вас эта чаша, Отравляющая нас.