§ 23. ПЕТРАШЕВЦЫ
В1825—1826 гг. казематы Петербургской крепости были 'заполнены декабристами. В 1849 году те же казематы царизм заполнил новыми политическими борцами. Декабристы еще продолжали томиться в сибирской ссылке, а на арену борьбы с самодержавием пришла им молодая смена.
Правительственное сообщение называло эту смену пренебрежительно «горстью ничтожных молодых людей», но действия, предпринятые всем аппаратом самодержавия для ликвидации этой «горсти», показывали, что эти «молодые люди» представляли собой опасную для царизма силу. В противоположность вооруженным декабристам они были безоружны, но страшны царизму своими революционно-демократическими идеями.Среди них были не только представители узкой дворянской касты, но и разночинцы, интеллигенты. Никем еще ранее в России не обличалась с такой силой вопиющая разница в положении имущего и неимущего класса, как преемниками и продолжателями дела декабристов — петрашевцами. Один из них, Момбелли, писал в своих записках: «Что видим мы в России? Десятки миллионов страдают, тяготятся жизнью, лишены прав человеческих или ради плебейского происхождения своего, или ради ничтожности общественного положения своего, или по недостатку средств существования, зато в то же время небольшая каста привилегированных счастливцев, нахально смеясь над бедствиями ближних, истощается в изобретении роскошных проявлений мелочного тщеславия и низкого разврата, покрытого утонченной роскошью» *.
Другой член кружка Петрашевского, Ахшарумов, на обеде, устроенном в память Фурье, горячими последователями учения которого петрашевцы являлись, говорил товарищам: «И рухнет и развалится все это дряхлое, громадное вековое здание, и многих задавит оно при разрушении и из нас, но жизнь оживет, и люди будут жить богато, раздольно и весело». Оратор далее говорил о столице «безобразной, громадной, о чудовищном скопище людей, томящихся в однообразных работах, испачканных грязным трудом...».
Он провозглашал: «Всю землю нищую покрыть дворцами, плодами и разукрасить в цветах — вот цель наша».В записной книжке Ахшарумова жандармы на первой же странице нашли перечисление того, о чем намеревался писать владелец этой книжки: «О невозможности улучшения человечества доселе принятыми средствами, религиею и ее предписываемыми правилами, проповедями священников, устройством суда и законов и о крайней необходимости изменить все, переделать во всех основаниях общество и всю нашу глупую, бестолковую и пустую жизнь; об уничтожении семейной жизни, труда, собственности в таком виде, како они теперь, государства никуда не годного с его министрами и государями и их вечной и безпо- лезной политикой, об уничтожении законов, войны, войска, городов и столиц, в которых люди тяготятся и не перестают страдать, проводят^ жизнь в одних мучениях и умирают в отвратительных болезнях» 7
Все эти идеи волновали не одного Ахшарумова. Они напугали правительство Николая I. Но опасны они были не в тот момент, когда их провозглашали на собраниях своего кружка последователи социалиста-утописта Фурье. Их опасность для царизма лежала в будущем их распространении и в развитии их в научный социализм. Залогом этого будущего развития был только что перед этим опубликованный Коммунистический манифест 1848 года.
Большинство членов кружка Петрашевского было далеко от революционных методов борьбы, хотя некоторые из них и мечтали о революции. На своих собраниях петрашевцы говорили свободно и смело, царя Николая I они называли богдыханом, а слова «действительный статский советник» (чин штатского генерала) употребляли вместо слова «дурак». Говорили о тягостях крепостного права, о цензуре, о свободе печати, о гласном суде. Этого было достаточно для создания жандармами политического процесса. Главный обвиняемый Буташевич-Петрашевский в его показаниях перед властями не особенно стеснялся в выражениях, характеризуя положение в России, но подчеркивал, что увлекавшая его теория Фурье не революционная.
Он говорил: «Злоупотребления судебные и административные велики — это известно всякому, так что в устах народа стало значить слово чиновник почти то же, что мошенник или грабитель — официально признанный вор». Но теория Фурье есть лишь философская система, и ему, обвиняемому, не известны законы, запрещающие заниматься изучением философии. Он добавлял: «Отвечая на эту статью обвинения, скажешь: «Ну, можно ли после этого наукам процветать в России?»— и спросишь себя: «Неужели ты в Европе принадлежишь к кавказскому племени и живешь в середине XIX века?». Это обвинение в нашем веке чуднее обвинения в прежние времена всякого занимающегося естественными науками — в чернокнижии, волшебстве»Буташевич-Петрашевский разошелся с правительством и судом в оценке возможности заниматься в России изучением философских систем социального переустройства. На нем и на его товарищах по процессу вполне оправдались те слова Ришелье, которые Петрашевский приводил царским следователям: «Напишите семь слов каких хотите, и я из этого выведу вам уголовный процесс, который должен кончиться смертной казнью».
Процесс петрашевцев закончился приговором военного суда в отношении 21 человека из обвиняемых к смертной казни, хотя и не приведенной в исполнение (отмененной лишь на эшафоте).