1. ПОНЯТИЕ "ЭГОЦЕНТРИЧЕСКИХ СЛОВ"

Как уже было сказано, эгоцентрические слова — это слова и выражения, которые ориентированы на "Эго", на "Я" говорящего. Прежде всего, это само слово "Я", затем "здесь" и "сейчас".

Что значит "ориентированные"? Такие, которые могут быть понятны, только если каким-то образом указывают на "Я" того, кто говорит. Положим, кто-то говорит: Пять лет назад я был еще плохим спортсменом. На кого указывает Я1 Очевидно, на двоих сразу — на того, кто говорит сейчас, подразумевается "Яі говорю: Пять лет назад...", и на того, кем этот "Яі" был пять лет назад, — "Яг" Высказывание следовало бы перифразировать так: "Тот Я, который говорит теперь с вами (Яі), пять лет назад был другим Я (Яг), и Яг — «плохой спортсмен". Иными словами, "Яг" — это "Я пять лет назад".

Из всего этого ясно по крайней мере, что "Я" способно раздваиваться, утраиваться, учетверяться и т.д. и что в опреде-лении "Я" как эгоцентрического слова, лежащего в основе всего класса, мы должны учитывать только одно "Я" — "Я в данный момент".

Но что значит "данный момент"? Очевидно, что это — мо-мент речи и что он длится так долго, как длится сама дан-ная речь. На протяжении всей речи говорящего, как бы долго она ни длилась, "Я" как эгоцентрическое слово есть "Я" того, кто говорит, и все время, пока он говорит, есть "настоящий момент". Все другие "Я" должны определяться по отношению к этому "Я" и к этому моменту, и, если они отклоняются от них, они должны определяться как другие слова, точнее — как слова с другими значениями.

"Здесь" означает «то место, где "Я" сейчас говорю (как бы мало или, напротив, как бы обширно оно ни было)». Последнее указание кажется излишним. Разве место "Я" не совпадает с границами моего тела? Нет. "Разве моя мысль, — пишет Пруст, — не была, еще одной капсулой, внутри которой я чувствовал, что я заключен, даже когда смотрю на происходящее вовне?" (см.

Не получается ли из сказанного, что "место, где я сейчас говорю", будет иногда "место в мыслях", иногда "место, совпадающее с моей автомашиной", иногда "место, в окружении тех людей, среди которых находимся мы — я и мой ребенок", и т.д.? Думаем, да. Но отсюда следует только, что определить "место, где я говорю", и, думается, в известном смысле всякое место вообще — задача еще более трудная, чем определить момент.

Б. Рассел считал главным эгоцентрическим словом "это", он полагал, что определяет его наглядно, как "то, что в момент употребления слова занимает центр внимания" [Рассел 1957,

15. Зак. 137 2 25

126]. Но в действительности Рассел определяет таким образом нечто сложное — акт употребления слова "это", такой, что в этом акте совмещаются указание на предмет и ориентация этого пред-мета по отношению к "Я" (которое и несет в себе "центр вни-мания"). Очевидно поэтому, что прежде должно быть определено само "я". Это мы и попытались сделать выше.

Тем не менее слово "это", конечно, тоже является эгоцентри-ческим словом, поскольку в его значение, или в указание посредством него, а это и есть его значение, входит ориентация на "Я", координата "Я". Таких слов и выражений можно подобрать гораздо больше. Например, говоря Есть еще полвед-ра и Есть уже полведра, мы можем говорить об одной и той же вещи и об одном и том же количестве, но соотносим их в первом случае с предшествующим действием отливания, а во втором — с предшествующим действием наливания и, следовательно, кос-венным образом с самими собой — со своим взглядом на поло-жение дел и в конечном счете с положением своего тела.

Для того чтобы очертить границы постоянного класса таких выражений в лексиконе, т.е. выражений, в которых координата "я" "встроена", присутствует всегда (хотя всегда, разумеется, относительна), в отличие от случаев речевых употреблений, количество которых может оказаться безграничным, целесооб-разно прежде всего применить критерий постоянных оппозиций. Таким путем устанавливается сначала слово "ты".

Не без влияния феноменологии на эту проблему обратил внимание французский лингвист Э. Бенвенист. Он удачно сфор-мулировал ее в лингвистических понятиях в статье "О субъек-тивности в языке" (1958). "Субъективность", о которой идет речь, есть способность говорящего представлять себя в качестве "субъекта". «Мы утверждаем, — писал Бенвенист, — что эта "субъективность", рассматривать ли ее с точки зрения феномено-логии или психологии, как угодно, есть не что иное, как проявление в человеке фундаментального свойства языка. Тот есть „эго", кто говорит „эго"... Осознание себя возможно только в противопоставлении. Я могу употребить я только при обраще-нии к кому-то, кто в моем обращении предстанет как ты... Язык возможен только потому, что каждый говорящий представляет себя в качестве субъекта, указывающего на самого себя как на 226 я в своей речи. В силу этого я конституирует другое лицо, которое, будучи абсолютно внешним по отношению к моему „я", становится моим эхо, которому я говорю ты и которое мне говорит ты... Полярность эта к тому же весьма своеобразна, она представляет собой особый тип противопоставления, не имеющий аналога нигде вне языка. Она не означает ни равенства, ни симметрии: „эго" занимает всегда трансцендент-ное положение по отношению к „ты", однако ни один из терминов немыслим без другого; они находятся в отношении взаимо-дополнительности, но по оппозиции „внутренний—внешний" и одновременно в отношении взаимообратимости.

В противопоставлении "я" и "ты", о котором говорит Бен-венист, скрыт кроме оппозиции еще один принцип. В самом деле, оппозиция предполагает просто сравнение двух предметов по од-ному общему для них основанию и осознание того, что остается сверх этого основания, как двух различных признаков, точ-нее — как одного и того же признака, взятого применительно к одному предмету со знаком +, а применительно к другому — со знаком - . Типичным случаем оппозиций (на основе которого это понятие действительно и было обобщено) служат противо-поставления фонем; так, рус. "п" и "б" имеют общее основание — обе фонемы губные и смычные и различие — "п" глухая, а "б" звонкая. Различие может быть представлено снова в виде одного и того же общего признака, скажем "глухость", и тогда у "п" этот признак наличествует со знаком +, а у "б" со знаком -, т.е. "звонкость" есть "глухость со знаком минус". (Разумеется, это определение различий относительно; точно так же можно было приписать положительный признак к "б" как "звонкость со знаком плюс", тогда соответствующий признак "п" был бы "звонкость со знаком минус". Такой подход был применен И. Кантом к значению слов, см. гл. II, 1.)

Приблизительно в таком смысле оппозиция присутствует в противопоставлении "я" — "ты". Общим основанием здесь будет "занятость в акте речи", поскольку эти слова обозначают тех двух, и всегда только тех двух лиц, которые непосредственно обмениваются репликами в момент речи. Различие можно опре-делить, скажем, так: "ты" — это "я", взятое со знаком минус, "ты" равняется "не-Я".

Но, конечно, это описание, вообще говоря, лингвистически приемлемое, не вполне может нас удовлетворить; интуитивно мы ощущаем в противопоставлении "я" и "ты" нечто более со-лидное. Это "нечто более солидное" есть просто тот факт, что "я" всегда есть синоним некоторого собственного имени — ска-

227 жем, в данном акте моей речи я есть синоним имени Ю.

Прежде всего приходит на ум аналогия с карточной игрой, где "тот, кто ходит", "тот, у кого козырь", "покер" и т.п.,в системе отношений, составляющих правила игры, есть всегда одно и то же место (подобно тому как "Я" в речи всегда есть место говорящего), но это место могут в каждом новом состоянии процесса игры — в "кбне" или "партии" занимать разные игроки — разные субстанции, приходящие из внеигрового, субстанциального мира. (Здесь ясно видно отличие разбираемых отношений от простой оппозиции. Фонемы, например "п" и "б" в русском языке, как раз могут быть сведены, на основе их общих признаков, к более общему месту в системе, некоторые лингвисты называют это более общее "архифонемой", в данном случае "П". Кроме того, в языковых оппозициях в большинстве случаев бывает так, что каждому члену соответствует своя субстанция, и она не заменяется другой: в данном случае роль "п" и "П" выполняет звук, или звукотип, определенного материального состава, и эту роль не может выполнить материально другой звук.

На аналогию с игрой поЪтоянно наталкиваются философы языка, но нам кажется, что в данном случае можно обойтись без 228 нее. В отношении слов "я" и "ты", которое мы рассмотрели выше, нет ничего уникального, оно постоянно встречается в языке в других случаях и есть отношение метафоры. Действительно, при метафоре мы имеем дело с переносом наименования с одного предмета на другой (с одной субстанции на другую), так что одинаково поименованные субстанции уподобляются тем самым друг другу и вместе с тем продолжают мыслиться как разные субстанции. Дождь идет, солнце встает — как идет, встает человек; как сделал бы человек на месте этих объектов — дождя или солнца. Метафора — фундаментальное свойство языка, не менее фундаментальное, чем, например, оппозиция элементов языка. Посредством метафоры говорящий (следовательно, всякий человек) последовательно вычленяет из мира, определяемого координатами "я — здесь — сейчас" — из тесного круга, прилегающего к его телу и совпадающего с моментом его речи, другие миры. Есть языки, в которых это вычленение запечатлено по этапам. Например, в латинском языке круг говорящего определяется словами Ego — hie — nunc (я — здесь — сейчас); ближайший к говорящему, круг собеседника, — словами tu — istic — tunc (ты — здесь около тебя — теперь или тогда недавно); далекий от говорящего, круг 3-го лица, — словами ille — illic — turn (он — там — тогда). Несмотря на различную языковую технику выражения (например, на отсутствие в русском языке особых слов, указывающих место около "ты" и время, соответствующее тому, что этот "ты" говорил), сами отношения универсальны и являются проекцией во все более отдаленный от говорящего круг одних и тех же трех координат его круга с центром "я":

Я — здесь — сейчас

ты — около тебя — теперь

он — там — тогда.

(Эти отношения должны рассматриваться как основание грам-матики естественных языков, о чем писал Е.Курилович и др. [см.: Степанов 1975, 139].)

Надо обратить внимание на одно чрезвычайно важное обстоятельство — на совпадение, в некоторых отношениях, наиболее удаленного от говорящего круга "он — там — тогда" и понятия "пропозициональных установок" Рассела. Напомним, что под этим термином понимается в узком смысле выражение позиции говорящего по отношению к тому, что он затем хочет ска- зать; например, Джон считает, что... есть пролозициональная установка, а то, что Джон выставляет как объект своего мнения, например: ...Мери ничего подобного не говорила, есть пропозиция, объект установки.

Мы хотим подчеркнуть, что пропозиция, включенная в ту или иную пропозициональную установку, относится по существу к некоему миру, определяемому координатами "он — там — тогда". Пропозиция, следующая после установки, и мир, определенный в названных координатах, — это один и тот же мир, просто описываемый в разных терминах. Действительно, нельзя ведь ос-мысленно употребить пропозициональную установку по отношению к миру "первого круга" говорящего, нельзя сказать чего- либо, подобного "Я считаю, что я сейчас говорю и что я нахожусь здесь".

В выражении пропозициональной установки после союза "что" не должен упоминаться мир, описываемый координатами "я — здесь — сейчас" (если, конечно, не имеются в виду раздвоение личности говорящего или какая-либо метафора, но если имеется в виду это, то тем самым мы имеем дело с "третьим кругом", только выраженным в поверхностно иной форме — в форме 1-го лица; такие случаи мы здесь не рассматриваем).

Поэтому пропозициональные установки в только что описанном широком смысле (т.е. включая пропозиции, следующие за выражением самой установки) — это выражения, которые должны быть отнесены к классу эгоцентрических слов и выражений.

Таким образом, мы приходим к выводу, что между реальным миром, удаленным от говорящего, миром "он — там — тогда" (например, на корабле, находящемся в плавании далеко от нас), и миром лишь мыслимым, "интенсиональным", нет непере- ходимой границы; дело, скорее, в ступенях отдаления.

Для наименования класса слов и выражений, связанного с координатами "я — здесь — сейчас" (хотя, чтб именно в него включать, может пониматься по-разному), в каждой крупной системе "философии языка" и логики появились специальные термины, в разных системах различные: "индексальные символы", или "символы-индексы" (indexical symbols) у Пирса; "эгоцентрические частицы", или "эгоцентрические частные термины" (egocentric particulars) у Рассела; "десигнаторы наличного бытия" (Dasein-designatoren) у Хайдеггера; "сдвигатели", или "шиф- теры" (shifters), у Есперсена в книгах "Язык" (1922) и "Философия грамматики" (1924, в русском переводе — 1958 г.) — термин, впоследствии использованный Якобсоном; "автореферентные слова" (mots auto- referentiels) у Бенвениста; "знаково-рефлек- сивные слова" (token-reflexive words) у Рейхенбаха; "индика- 230 торные, или индексальные, выражения" (indexicals) у Гудмена; "невечные предложения1" (occasion sentences в противопоставлении eternal s., standing s.) v Куайна; "индексные выражения" (indexical expressions) у Бар-лиллела и др.

Упомянув последний термин, Р. Монтегю говорит, что логическая прагматика, логический эквивалент прагматики естественных языков, может быть определена как исследование «индексных выражений, то есть таких слов и предложений, значение которых можно определить, только зная ситуацию, в которой они использовались; примерами могут служить слова „я", „здесь", а также предложения, содержащие ссылку на время их произнесения» [Монтегю 1981, 255].

Индексальные выражения в общем виде описываются как функции. Понятие функции пронизывает все современные системы семантики и "прагматики" (этот термин мы теперь, когда вцели вместо него "дектика", употребляем часто в кавычках, которые в этом случае имеют то значение, которое видел в них акад. В.В. Виноградов, говоря, что мы употребляем кавычки вокруг слова, когда хотим снять с себя ответственность за его употребление).

Так, например, Р. Монтегю ставит перед собой задачу описания "прагматики" естественного языка и выполняет ее по аналогии с "теорией моделей" в семантике следующим образом. Он строит сначала особый формализованный язык, который называет "прагматическим языком L", а затем дает его интерпретацию, которая и должна более или менее совпасть с "прагматикой" естественного языка. Он говорит: "При интерпретации прагматического языка L мы будем принимать во внимание возможные ситуации использования. Нет необходимости рас-сматривать их во всей сложности; вместо этого мы можем сосре-доточить наше внимание только на тех чертах, которые влияют на значение используемых выражений. Таким образом, достаточно будет задать комплекс всех относящихся к делу аспектов подразумевающихся возможных контекстов использования. Мы можем назвать эти комплексы индексами, или... точками соотнесения" [Монтегю 1981а, 257]. Например, если единственными индексными выражениями в формальном языке являются временные операторы, то в качестве точек соотнесения берутся моменты времени высказывания. Если же этот язык, как в следующем ниже примере Монтегю, содержит еще и личное местоимение "я", то существенными моментами становятся два аспекта ситуации использования — говорящий и время произнесения, и тогда в качестве точек соотнесения естественно будет выбрать упорядоченные пары, состоящие из "я" и момента времени произнесения высказывания. Если обозначить через 7 множество всех точек соотнесения для интерпретации, через U множество возможных объектов (возможных индивидов), а через і точку соотнесения, то можно дать следующее определение (читатель, не интересующийся фор-мализацией, может его преспокойно опустить, удержав в памяти лишь одно: все это определение основано на понятии функции и функции от функции): «Возможная интерпретация для прагма-тического языка L есть упорядоченная тройка 7, U, F — такая, что (1)7, U есть множества, (2) F — функция с областью опреде-ления Ly (3) для каждого символа А в L Fa есть функция с областью определения 7; (4) если Р есть л-местный предикат L, а і принадлежит 7, то F^[i) есть л-местноё отношение на U (то есть множество упорядоченных л-о к членов U)\ (5) если А - л- местный функциональный символ L, а і принадлежит 7, то F^(i) есть (л + 1)-местное отношение на ?/, такое, что для всех х0, ... , хп—1» принадлежащих U, имеется в точности один объект

у множества U, такой, ЧТО Ч. ХО,.«. , хп І, у > принадлежит

FA(i)\ (6) если N - л-местный оператор L, а / принадлежит 7, то Ffljfi) есть л-местное отношение на множестве всех подмно-жеств 7... Я использую равным образом обозначения JFpn и „F(PJ" для значения функции; это удобно тогда, когда, как в вышеприведенных случаях, значение функции само является функцией» [Монтегю 1981а, 259].

Иными словами, скажем, предикат понимается как отноше-ние между двойками, тройками, л-ками членов множества объектов, и если это множество достаточно велико или тем более бесконечно, то это отношение естественно задать функцией, и т.д.

Конечно, само понятие "функция" здесь не то, что в мате-матике начала нашего века, а это последнее кое-где сохрани-лось еще в школьных курсах, например при описании различных процессов, в элементарном изложении основ диалекти-ческого материализма и т.д.

Интересно привести в этой связи высказывание известного современного математика Дж. Литлвуда: «Что понимается под „функцией"? Я отвлекусь (имея в виду определенную цель) и приведу в интересах начинающего некоторые цитаты из книги Форсайта „Теория функций комплексного переменного". (Книга Форсайта была устаревшей уже в 1893 г., когда она только пи-салась, но моему поколению приходилось часто встречаться с таким положением.) Тот факт, что регулярность функцйи комп-лексного переменного объясняется тут же, только углубляет общий кошмар, но мне не хотелось бы лишать читателя из-вестного интеллектуального наслаждения. (Мы приводим толь-ко часть цитат из Форсайта, выписанных Литлвудом, не испы-тав, впрочем, ни кошмара, ни особенного наслаждения. — Ю.С.)

Возникновение идеи функциональности вначале было связано с функциями вещественных переменных, и тогда эта идея была равнозначна идее зависимости. Так, если значение А" зависит от значения х и не зависит ни от какой другой изменяющейся величины, то принято X рассматривать как функцию от х; при этом обычно еще подразумевается, что X выводится из х при помощи ряда операций». Приведя еще длинные выписки, Литлвуд говорит: «В наше время, конечно, функцияу = у(х) озна-чает, что имеется класс „аргументов" х и что каждому х поставлено в соответствие 1 и только 1 „значение"^. После некоторых тривиальных разъяснений (а может быть, и без них?) мы можем осмелиться сказать, что функция есть просто класс С пар (х, у) (с учетом порядка в скобках), подчиненный (только) тому усло-вию, что х в различных парах должны быть различными. (И утверждение „между х и у есть зависимость /?" означает просто задание класса, который может быть любым классом упорядо-ченных пар.) В наше время, кроме того, х может обозначать элемент любой природы так же, как и у (например, класс или высказывание)... Вот и все. Такая ясность дневного света счи-тается теперь сама собой разумеющейся, но она сменила мрак полуночи. (Несчастье состояло, конечно, в навязчивой мысли, что значение функции „должно" получаться из аргумента при по-мощи "серии операций"» [Литлвуд 1978, 64—67].

Обобщение понятия функции, т.е. прежде всего отказ от пред-ставлений о функции как о серии операций, о процессе, было сделано в России Н.И. Лобачевским и позднее на Западе — Г.-Л. Дирихле (в 1837 г.). Однако, говорит Черч, на долю Г. Фреге осталось сделать два важных шага (в работе "Begriffsschrift" 1879 г. и последущих): 1) замена расплывчатого понятия перемен-ного количества понятием переменной как символа особого ро-да; 2) допущение функций с произвольными областями определе-ний и отказ от взгляда, будто аргументами и значениями функции могут быть только числа. В 1879 г. Фреге ввел понятие высказывательной, или пропозициональной, функции [Черч 1960, 29]. Но, как отмечает Литлвуд, полное равноправие для функций высказываний было достигнуто лишь в 1920-х годах.

Итак, все представления о языке, складывающиеся в современных модальных и интенсиональных логиках, пронизаны раз-нообразными функциями, более того — понятие функции составляет самую основу системности этих представлений.

Вместе с функцией окончательно утвердилось понятие отно-сительности языковых значений. Но, как мы видели выше, по-нятие относительности не внесено с понятием функции, а задано самим языком: его прообраз заключен в отношениях "я" — "ты" в актах речи. Всю историю вопроса можно теперь "перепи-

233

сать" логически: прочесть в обратном направлении и сказать, что наиболее "чистым", обобщенным понятием функции является именно высказывательная, пропозициональная функция и что ее прообраз задан языком в виде отношений "я" — "ты" в актах речи, где субстанции (индивиды), скрывающиеся под ориентира-ми "я" и "ты", постоянно меняются (не в том смысле, что из-меняется субстанция каждого, а в том, что одна субстанция занимает место другой), в то время как сами ориентиры обра-зуют чисто реляционный каркас, постоянный и неизменный.

Все же в этой сложной новой картине, имеющей тенденцию, по-видимому, превратиться в картину полной релятивиза-ции всего, что есть в семантике языка, возникает опасность потери ориентиров. В отличие от других случаев, когда об "опасностях" разного рода говорят обычно противники, а не сто-ронники той или иной концепции (очень много говорили, например, об "опасностях" структурализма критики структурализма), здесь трудности ощущают, видимо, сами творцы новой картины. Это выражается в том, что постоянной и общей темой новых работ становится тема — с иной точки зрения она могла бы показаться совершенно частной — поисков "твердых десигнато- ров", собственных имен, которые остаются неизменными в пото-ке функций и переходов от одного возможного мира к дру-гому. Этой темы мы коснемся в некоторых подробностях ниже (гл. VI, 3).

Но здесь я хотел бы — в предварительном порядке — высказать, может быть, "еретическую" мысль: собственное имя индивида является прямым обозначением этого индивида и косвенным обозначением другого индивида — "Я", который обозначает первого. В таком случае собственные имена должны быть также отнесены к классу эгоцентрических слов.

Выскажем здесь лишь некоторые соображения, из которых, может быть, сложится в дальнейшем логическая часть теории собственных имен.

Прежде всего, собственное имя есть функция количества индивидов, из которых нужно выделить данного. Это можно заметить на европейских именах, которые имеют в некотором смысле одну и ту же структуру при всех различиях способов именования. Индивид в малом кругу своей семьи, в "первом круге" говорящего, означается обычно одним именем — Ольга, Дима, Питер, Жан и т.п., и это имя дают родители. Тот же индивид в более широком круге, скажем, школьном, университетском, служебном, цеховом, именуется с прибавле-нием некоторого второго имени: в русском языке — отчества (Ольга Николаевна), в английском, французском, испанском и т.д. — прибавлением сразу фамилии. Важно здесь, однако, не то, что в русском прибавляется столь специфическое указа-ние на отца (обычно эта черта отвлекает внимание от главного при исследовании собственных русских имен), а то, что собствен-ное имя становится двухместным, точно так же, как в англий-ском, французском и т.д. обиходе. Примем средний состав „пер-вого (семейного) круга", из которого можно выделить индивида одним именем, в 10 человек. Тогда прибавление в имени второго места дает возможность выделить индивида из 10 * 10, из 100 человек, и это примерно как раз то количество, из которого требуется выделять индивида в школе, в универси-тете, в цехе и т.д. Прибавление третьего места, делающее собственное имя трехместным, позволяет выделить индивида из количества индивидов в 10x 10x 10=1000 человек, и по-этому трехместность собственного имени обычно достаточна для функционирования его в широких коллективах. Я думаю, что эта закономерность структуры собственного имени может быть достаточно удовлетворительно выражена логарифмической функцией: IgN, где N есть количество людей, из которого нужно выделить данного индивида, а сам (десятичный) логарифм указывает на количество мест в структуре имени. Так, чтобы выделить индивида из коллектива в 1000 человек, необходимо (lg 1000 = 3) трехместное собственное имя. Эта закономер-ность подмечена эмпирически, и возможно, конечно, что функция будет существенно другой для коллективов не-европейского типа, но, по-видимому, всегда можно устано-вить какую-либо функцию.

Для выделения индивида из количества порядка миллиона человек — обычный случай юридической идентификации в практике, скажем, большого современного города — требуется шестиместное собственное имя. Для этого в европейских странах применяется обычно в качестве 4-й рубрики именования указание на год рождения, в качестве 5-й — указание места работы, в качестве 6-й — адреса: (1) Ольга (2) Ни-колаевна (3) Иванова (4) 1935 г. рожд. (5)% Препода-ватель Московского университета (6) Проживающая по ад-ресу... Рубрики 5-я и 6-я в зависимости от юридических обстоятельств могут меняться местами или опускаться, если окажутся избыточными. Кроме того, конечно, указание адреса, будучи точной локализацией индивида в пространстве, может оказаться достаточным для некоторых целей (например, при милицейском розыске — разыскивается "(некая) Оля, прожи-вающая по адресу..."), и тогда другие рубрики будут избы-точными. Но инвариантная структура собственного имени со-храняется. При полной идентификации в масштабе многомил-лионной страны требуется еще одна или даже более чем

235 одна рубрика, например указание места рождения (Ольга Николаевна Иванова, 1935 г. рождуроженка деревни Раменки Московской области... и. т.д.).

Чем более мест в собственном имени, следовательно, чем более официально это имя, тем более универсальны заполнения его мест: места с большими номерами — 4, 5, 6-е и т.д. — заполняются в разных странах аналогично. Но чем ближе к центру имени, тем большую роль играют национальные особенности и традиции.

И наконец, самое интимное звено имени — его первое место, личное имя — заполняется под влиянием семейных традиций, памяти о том или ином родственнике, под влиянием увлечений или даже настроения мамы или папы.

Сказанного достаточно, чтобы дать понять, в каком смысле мы говорим о собственном имени как о функции и как о косвенном обозначении самого именующего — мамы, папы или государства и почему собственные имена должны быть отнесены к классу эгоцентрических слов.