2. НОВЫЕ ПОНЯТИЯ В РАБОТАХ К.И. ЛЬЮИСА И Р.КАРНАПА 1950-х ГОДОВ
Можно определенно сказать, что новые идеи вошли в логическую концепцию языка через узенький мостик — через понятие об одной из пропозициональных установок Рассела, установку "мнения, или веры" (belief)- Ближайшим образом с ней оказалось связанным понятие интенсионала.
Именно эти два понятия мы и рассмотрим в первую очередь, в том их виде, как они появились в работах К.И. Льюиса (1883— 1964) и Р. Карнапа (1891—1970).На наш взгляд, идеи этих авторов шли по пересекающимся, а не по параллельным линиям: Карнап, скорее, завершал предшествующую парадигму, в то время как Льюис открывал новую. На какое-то время их идеи пересеклись, и этот момент мы склонны фиксировать как начало новой парадигмы.
Новый подход к семантике был сформулирован в статье Льюиса "Виды значения" (или "Модусы значения" — "The modes of meaning", 1943 г.) [Семиотика 1983]. Взамен "треугольника" семантических понятий (см. гл. I, 1) Льюис предложил следующие четыре: 1) денотация, или экстенсия, термина (ср. денотат, экстенсионал) — класс всех реально существующих предметов, к которым данный термин правильно приложим; 2) компрегенсия (иногда этот термин переводят на русский как "охват") — понятийное содержание термина, 236 классификация всех непротиворечиво мыслимых предметов (не-обязательно реально существующих), к которым данный термин правильно приложим; например, термин "квадрат" охватывает все мыслимые и реально существующие квадраты, но не охватывает круглых квадратов; 3) интенсия (ср. интенсионал) термина — правильное определение; традиционный термин "сущность" как essentia, подчеркивает Льюис, соотносим с интенсионалом; 4) сигнификация (ср. сигнификат) термина — та совокупность признаков, которая существенна для правильного именования предмета данным термином; эта совокупность может не совпадать с совокупностью признаков, составляющей интенсионал; например, для правильного именования чего-то как "овощей" в русском языке важна потенциальная возможность есть эти растения и плоды с солью (фрукты с солью не едят), но этот признак не входит в интенсионал русского слова овощи.
На основе изложенного Льюис предложил различать два вида значения.
Лингвистическое, или языковое, значение (linguistic meaning) — это интенсионал, создаваемый отношениями данного выражения ко всем другим выражениям данного языка. Например, человек, изучающий фран-цузский язык по книгам и желающий узнать значение какого-либо слова, должен будет обратиться к словарю и установить сначала значение по определению в словаре, затем таким же образом установить значения всех слов, которые входят в это определение, и т.д. Льюис прозорливо замечает, что если бы эта процедура оказалась выполнимой (а практически она бесконечна), то в результате этот человек узнал бы все отношения данного слова к другим словам этого языка, но так и не узнал бы собственного значения этого и всех других слов; то, что он узнал бы, и есть лингвистическое значение [сходные мысли Р. Монтегю см. в кн.: Семиотика 1983, 285]. В этом примере Льюиса содержится прозорливое предвосхи-щение (а также критика) действительно проводившихся впослед-ствии в течение некоторого времени в США и в СССР линг-вистических исследований по выявлению значений слов через их дистрибуцию, т.е. взаимную сочетаемость [хорошим примером такого исследования является кн.: Апресян 1967]. Как выяснилось в результате этих работ, существенная часть семантики слова — его лексическое ядро — таким способом не улавливается. Положение Льюиса также является критикой концепции английской философской школы "лингвистического анализа" Г. Райла, Дж. Уисдома, Дж. Остина и др. [ср.: Богомолов 1973, 262 и след.]. Льюиса иногда называют в нашей литературе "неопрагматистом"; это верно по отношению к логико-лингвистическому смыслу его работ, поскольку они закладывают фундамент лингвистической прагматики (декти- ки), но, по крайней мере йз изложенной здесь работы, не видно, чтобы он был прагматиком в философском смысле.Смысловое значение (sense meaning) основывается на работе воображения (как выражается Льюис, а точнее, как следовало бы сказать с точки зрения диалектической логики на прогнозирующей функции мышления (см.
Предисловие); некоторые советские авторы называют подобные процессы мышления "опережающим отражением"). В логическом смысле это — интенсионал, создаваемый мысленным критерием, с помощью которого человек способен приложить или отказаться приложить данный термин к предъявляемой ему вещи (поименовать или не поименовать им эту вещь). Вслед за Кантом этот вид значения понимается как схема, т.е. правило, предписывающее приложение выражения к объектам, и предвосхищенный воображением результат этого процесса. Если, говорит Льюис, номиналисты в течение столетий сопротивлялись понятию смыслового значения и сводили значение только к лингвистическому, то они ссылались при этом на невозможность мысленно представить "кошку вообще" или "тысячеугольник". Но этого и не требуется. Достаточно иметь мысленную схему движения, например процесс счета сторон многоугольника, а 1000 сторон — лишь как предвидимый, воображаемый результат этого процесса. Разновидностью смыслового значения является, по Льюису, мысленный эксперимент, в частности такой, каким устанавливается непротиворечивость мыслимых вещей, что необходимо для понятия компрегенсии. Таким образом, понятие смыслового значения как схемы, пришедшее из логики, оказалось логическим коррелятом "схемы" в психологии Пиаже, Найссера и др. [см.: Степанов 1981, 235]. В частности, Найссер замечает: "Если умственные образы суть перцептивные предвосхищения, то описание зрительного образа должно быть описанием того, что человек готов увидеть" [Найссер 1981, 181].Поскольку смысловое значение связано с процедурой узнавания, то Льюис говорит о нем еще следующее: тот, кто способен таким образом приложить или отказаться приложить языковое выражение в любых мыслимых, т.е. воображаемых, обстоятельствах, полностью владеет смысловым значением. Благодаря этому определению льюисовское смысловое значение можно связать с понятием "каузальная история", введенным в семантику позднее (см. ниже).
Остановимся теперь на краткой программной статье Р. Кар- напа "О некоторых понятиях прагматики" (1955) [Сагпар 1955].
Карнап считал, что прагматика — а время для этой дисциплины настало, подчеркивал он, — должна первоначально строиться как концептуальная рамка всего лишь для двух-трех понятий, в первую очередь интенсионала и мнения (т.е. установки веры, belief), а затем расширяться, захватывая смежные понятия. Под интенсионал ом Карнап понимает, конечно, свой, "карнаповский интенсионал", как он определен, в частности, в его известной работе "Значение и необходимость" [Карнап 1959]. Но поскольку он определяется в противопоставлении экстенсионалу, т.е. в системе только из двух понятий (а не из четырех, как у Льюиса), то сравнительно с льюисовским это понятие более грубое. В общем (хотя, конечно, это еще большее огрубление), его можно уподобить "смыслу" выражения.Понятие мнения, или веры, соответствующее пропозициональной установке веры у Рассела, Карнап определяет здесь довольно пространно. Он начинает с Черча, у которого вера понимается как отношение между лицом и пропозицией. По Черчу, следующий пример следовало бы записать так: Джон считает (установка веры), что + Идет дождь (пропозиция). Но, согласно Карнапу, это не прагматическое понимание, и нужно говорить об отношении между лицом и пред-ложением (а не пропозицией) — установка веры должна характеризовать не положение дел и лицо, а употребление языка. Черчевское понятие (оно обозначено через В) может быть, по Карнапу, символизировано так:
B(X,t,p), (1)
т.е. лицо X в некий момент времени t считает, что р. Все это понимается в слабом смысле, т.е. не предполагается ни то, что X создает факт своего "считания" — полагания чего- либо о чем-либо, ни то, что он способен выразить это словами, вербализовать. (Этот "слабый смысл" и соответствует, как мы сказали выше, такой картине языка, в которой носитель языка, в данном случае X, как и все другие, обладает знанием в меньшей степени, чем наблюдатель извне, в данном случае Карнап.)
Карнаповское понятие веры, обозначаемое через Г, символизируется следующим образом:
Т(Х, t, S, L), (2)
т.е.
лицо X в момент t считает предложение S языка L истинным (сознавая это или нет).После этого определяется прагматическое понятие интен-
239
сионала, выступающее связующ^ звеном между В и Т:
Int (р, S, U X; Т), / (3)
т.е. пропозиция р есть интенсионал предложения S в языке L для лица X в момент врейени t.
В заключение своей статьи Карнап вводит понятие "высказывания" (utterance) как некоего "экземпляра" (a token) предложения, притом экземпляра "нормального". Эти понятия, хотя и едва намеченные, предвосхитили лингвистическую проблематику 1960-х годов — проблемы "нормальных, или отмеченных, предложений" й т.п.
В сущности, все здесь у Карнапа обстоит так, как в следующей картине, нарисованной А. Черчем. Представим себе людей, пользующихся формализованным языком, скажем, письменным формализованным языком, занятых выписыванием правильно построенных формул этого языка и составлением таких последовательностей формул, которые образуют цепочки непосредственных выводов или, в частности, доказательства. Представим себе далее наблюдателя, который не только не понимает этого языка, но вообще не верит, что это язык, т.е. не верит, что формулы имеют содержание. Он узнает, скажем, синтаксические критерии, в соответствии с которыми формулы признаются правильно построенными, и критерии, в соответствии с которыми последовательности правильно построенных формул признаются непосредственными выводами или доказательствами, но он думает, что наблюдаемая им деятельность есть просто игра наподобие игры в шахматы, решения шахматной задачи или раскладывания карточного пасьянса и что целью игры является нахождение неожиданных теорем или остроумных цепочек выводов и решение головоломок такого типа: можно ли и как именно доказать некоторую формулу или вывести ее из других данных формул?
"Для такого наблюдателя символы языка имеют только то содержание, которое дается им правилами игры, — только такое содержание, которым обладают, например, различные фигуры в шахматах.
Для него формула аналогична позиции на шахматной доске и имеет значение лишь как один из этапов игры, который в соответствии с правилами ведет к различным другим этапам.Все, что может быть сказано о языке такому наблюда-телю и понято им, пока он продолжает смотреть на использование языка просто как на игру, составляет (теоретический) синтаксис языка. С другой стороны, к семантике языка относится то, что можно понять, лишь зная, что правильно построенные формулы обладают содержанием в собственном смысле, т.е. что некоторые из них выражают суждения, или обозначают, или тем или иным путем принимают значения. Таким образом, изучение интерпретации языка как интерпретации называется семантикой" [Черч 1960, 60].
Но у Черча это как раз определение семантики в ее отно-шении к синтаксису в математической логике; мы хотим этим сказать, что Карнап мыслил прагматику именно по образцу своего же логического синтаксиса и в этом смысле его план принадлежит старой парадигме философии языка.
В каком-то смысле прагматика действительно пошла первоначально по этому пути, в том смысле, что два названных понятия — "интенсионал" и "мнение, вера" — сыграли определяющую роль. Но, кажется, реально построенная прагматика 1980-х годов — в работах Хинтикки, Монтегю, Крипке и др. — оказалась далекой от карнаповского замысла. По современным представлениям, прагматика встроена в систему языка, может быть, в самый ее центр. Карнап же смотрел на прагматику так, что его следовало понимать (во всяком случае, он так был понят) таким образом: "прагматика изучает отношение использующего знаковую систему к самой знаковой системе" [Философская энциклопедия 1967, 338] (впрочем, без ссылки на Карнапа). При таком понимании, как у Карнапа и как в "Философской энциклопедии", прагматика — это нечто вроде метаязыка, с помощью которого некий носитель знания наблюдает за языком-объектом и за его носителями, причем предполагается, что последние обладают знанием в меньшей мере, чем наблюдатель. Все это — фантастическая картина. Но, нам кажется, это и имел в виду Карнап, когда в указанной статье писал: "Я полагаю, что базовые понятия прагматики лучше всего понимать не как бихевиористски определенные диспозициональные концепты (disposition concepts) в языке наблюдения, а как.теоретические конструкты в теоретическом языке, введенные на основе постулатов и соотнесенные с языком наблюдения посредством правил корреспонденции (rules of correspondence)" [Carnap 1955, 90]. (За определением понятия "диспозицио- нальный концепт", для нас здесь не существенного, но игравшего довольно важную роль в системе взглядов Карнапа, мы отсылаем читателя к статье Д. Лахути "Диспозициональ- иый предикат" [Философская энциклопедия 1962, 20].)
Как мы уже сказали, понятие метаязыка в отношении к языку-объекту у Карнапа является абстракцией некоего представления о действительном неравенстве интеллектов — интеллект тех, кто пользуется языком (языком-объектом), и ин-
16. Зак. 137 241 теллект того, кто наблюдает их и этот язык с позиций метаязыка, неравны: второй выше первых; и эта картина представляется нам фантастической. Какие выводы могут быть сделаны из нее в гуманитарной (или, скорее, антигуманитарной) сфере, показывает следующее рассуждение А.И. Уемова, которое как раз и является таким выводом в его в целом интересном послесловии к книге JI. Тондла: "Автор (JI. Тондл. — Ю.С.) признает возможность существования психических состояний, не находящих языкового выражения. Вместе с тем, чем более развит интеллект, тем более тесной становится его связь с языком. В связи с этим возникает заманчивая идея определения меры рациональности психики. Такая точка зрения, несомненно, вызовет возражения, в частности, со стороны лингвистов (вышесказанное нами можно рассматривать как таковое. — Ю.С.). Однако нам хотелось бы поддержать саму идею дифференциации связи языка и мышления применительно к различным психическим состояниям... Быть может, максимум рациональности сдвинут относительно максимума возможности адекватного языкового выражения. Эта возможность связана с тем, что язык создается людьми, психика большинства которых, естественно, не находится на максимальном уровне рациональности. Поэтому для меньшинства, достигшего этого уровня, может просто не найтись языковых выражений, адекватно представляющих их психическое состояние" [Уемов 1975, 452—453].
Повторим еще раз, что идея Карнапа осталась, к счастью, в пределах старой парадигмы философии языка.