4.2. Русский имажинизм — "малая поэтика эгоцентрических слов"

Русские имажинисты 1920-х годов, главным образом теоретики — В. Шершеневич, А. Мариенгоф, Р. Ивнев, создали, главным образом в теории, поэтику имажинизма (от франц. image 'образу.

Подобно футуристам и особенно Хлебникову, имажинисты устремлялись к глубинному образу слова: «Необходимо помнить всегда первоначальный образ слов, забывая о значении. Когда вы слышите „деревня", кто, кроме поэта имажиниста, представляет себе, что если деревня, то значит все дома из дерева, и что деревня, конечно, ближе к древесный, чем село. Ибо город это есть нечто огороженное, копыто копающее, река и речь так же близки, как уста и устье» (В. Шершеневич. Ломать грамматику, 1920 г. [Литературные манифесты 1929, ЮЗ]).

Подобно Рембо и символистам, и особенно Вяч. Иванову, имажинисты видели основное слово в имени существительном: «Существительное — это тот продукт, из которого приготовляется поэтическое произведение. Глагол — это даже не печальная необходимость, это просто болезнь нашей речи,

261

апендикс поэзии. И поэтому началась ревностная борьба с глаголом; многочисленные опыты Мариенгофа („Магдалина", „Кондитерская солнц"), Шершеневича (в „Плавильне слов", в „Суламифь городов") и др. наглядно блестяще доказали случайность и никчемность глагола. Глагол — это твердый знак грамматики (т.е.

Где дикий крик безумной одноколки,

Где дикий крик безумного меня»

[там же, с. 107].

"Существительное есть сумма всех признаков данного предмета, прилагательное —лишь один признак... прилагательное — это обезображенное существительное" [там же, с. 109].

«Протяните цепи существительных, в этом правда Мари- нетти (имеется в виду итальянский футурист. — Ю.С.)... Маринетти, потерявший когда-то фразу „поэзия есть ряд непрерывных образов, иначе она только бледная немочь", фразу, которую все книги имажинистов должны были бы носить на лбу, как эпиграф, уже требовал разрушения грам-матики» [там же].

"Мы хотим славить несинтакеические формы. Нам скучно от смысла фраз: доброго утра! Он ходит!.. Нам милы своей образностью и бессмысленностью несинтаксические формы: доброй утра! или доброй утры! или он хожу!" [там же, с. 112].

Сходным образом В. Шершеневич рассматривает все части речи — от существительного до предлогов, возводя их в ранги сообразно степени аграмматичности. И тогда делается понятным — столь важное для имажинистов — отличие их от футуристов: "Не заумное слово, а образное слово есть материал поэтического произведения" [там же, с. 110]; «Когда-то Хлебников пытался найти внутреннее склонение^ слов. Он доказывал, что „бок" это есть винительный падеж от „бык", потому что бок — это место, куда идет удар, бык — откуда он идет. Лес — это место с волосами, а лыс — без волос. Он хотел доказать невозможное, потому что образ не только не подчинен грамматике, а всячески борется с ней, изгоняет грамматику» [там же, с. 106].

В своем требовании "аграмматической формы" русские имажинисты выступили предвестниками будущего французского структурализма в поэтике.

Необходимо все же, хотя бы бегло, коснуться обществен- ной позиции имажинизма.

Причины зарождения и кончины имажинизма закономерны, как и всё в истории литературы.

Имажинизм появился как противовес футуризму. Футуризм был возрождением натурализма. Исконная борьба нату-рализма с романтизмом должна была выдвинуть противника футуризму, и этим противником явился имажинизм.

Борьба была крепкая и насмерть" [там же, с. 127].

По-видимому, эта самооценка в основном верна. Но, устанавливая новый канон, имажинизм не мог не прийти в противоречие со своей романтической сутью и не распасться. Это уже задолго до того пророчили слова временного "имажиниста в теории" Есенина.

Еще в 1920 г. Есенин писал: «Они хотят стиснуть нас руками проклятой смоковницы, которая рождена на бесплодие; мы должны кричать, что все эти пролеткульты есть те же самые, по старому образцу, розги человеческого творчества. Мы должны вырвать из их звериных рук это маленькое тельце нашей новой эры, пока они не засекли его. Мы должны сказать, так же, как сказал придворному лжецу Гильденштерну Гамлет: „Черт вас возьми! Вы думаете, что на нас легче играть, чем на флейте? Назовите нас каким угодно инструментом — вы можете нас расстроить, но не играть на нас". Человеческая душа слишком сложна для того, чтобы заковать ее в определенный круг звуков какой-нибудь одной жизненной мелодии или сонаты. Во всяком круге она шумит, как мельничная вода, просасывая плотину, и горе тем, которые ее запружают... Так на этом пути она смела монархизм, так рассосала круги классицизма, декаданса, импрессионизма, футуризма, так сметет она и рассосет сонм кругов, которые ей уготованы впереди» ("Ключи Марии") [там же, с. 119].

Обращенные против всякого стесняющего канона в поэзии, эти слова разили и имажинизм.

В заключение нужно лишь сказать, что лучшие образцы поэтической практики имажинистов, стихи самого Есенина, его "имажинистского периода", не имеют, к счастью, почти ничего общего с их теоретической поэтикой.