ЯЗЫК, ЕГО ОПРЕДЕЛЕНИЕ

В чем же состоит и целостный и конкретный объект лингви­стики? Вопрос этот исключительно труден; ниже мы увидим по­чему. Ограничимся в данном месте показом этой трудности.

Другие науки оперируют над заранее данными объектами, ко­торые можно рассматривать под различными углами зрения; ни­чего подобного нет в нашей науке.

Кроме того, всякий лингвистический феномен всегда представ­ляет два аспекта, из которых каждый соответствует другому и без него не имеет значимости. Например:

1. Артикулируемые слоги суть акустические впечатления, вос­принимаемые ухом, но сами звуки не существовали бы, если бы не было органов речи; так, п существует лишь в результате соответ­ствия этих двух аспектов. Нельзя, таким образом, ни сводить язык к звучанию, ни отрывать звучание от артикуляции органов речи; с другой стороны, нельзя определить движения органов речи, от­влекшись от акустического впечатления.

2. Но допустим, что звук есть некое единство; им ли характери­зуется человеческая речь? Нисколько, ибо он есть лишь орудие для мысли и самостоятельного существования не имеет. Таким об­разом, возникает новое и еще более затрудняющее соответствие: звук, сложное акустико-вокальное единство, образует в свою оче­редь с понятием новое сложное единство, физиолого-мыслитель- ное.

3. У речевой деятельности есть и индивидуальная и социальная сторона, причем нельзя понять одну без другой.

4. В каждый данный момент речевая деятельность предполагает и установившуюся систему и эволюцию; в любую минуту язык есть и живая деятельность и продукт прошлого. На первый взгляд весь­ма простым представляется различение между системой и ее исто­рией, между тем, что есть, и тем, что было, но в действительности отношение между тем и другим столь тесное, что разъединить их весьма затруднительно. Может возникнуть вопрос, не упрощается ли проблема, если рассматривать лингвистический феномен с само­го его возникновения, если, например, начинать с изучения детской речи. Нисколько, ибо величайшим заблуждением является мысль, будто в отношении речевой деятельности проблема возникновения отлична от проблемы постоянной обусловленности. Таким образом, мы продолжаем оставаться в том же порочном кругу.

Итак, с какой бы стороны ни подходить к вопросу, нигде ясно перед нами не обнаруживается целостный объект лингвистики; всюду мы натыкаемся на ту же дилемму: либо мы сосредоточиваем­ся на одной лишь стороне каждой проблемы, рискуя тем самым не уловить указанных выше присущих ей двойственностей, либо, если изучать явления речи одновременно с нескольких сторон, объект лингвистики выступает перед нами как беспорядочное нагромож­дение разнородных, ничем между собою не связанных явлений. Так поступать — значит распахивать двери перед целым рядом наук: психологией, антропологией, нормативной грамматикой, фи­лологией и др., которые мы строго отграничиваем от лингвистики, но которые в результате методологической ошибки могли бы вклю­чить речевую деятельность в сферу своей компетенции.

По нашему мнению, есть только один выход изо всех этих за­труднений: надо с самого начала встать на почву «языка» и его счи­тать нормой для всех прочих проявлений речевой деятельности. В самом деле, среди прочих двойственных понятий только одно понятие языка, по-видимому, допускает самодовлеющее определе­ние и дает надежную опору для развития исследовательской мысли.

Но что. же такое язык? По нашему мнению, понятие языка (langue) не совпадает с понятием речевой деятельности вообще (langage); язык — только определенная часть, правда, важнейшая, речевой деятельности. Он, с одной стороны, социальный продукт* речевой способности, с другой стороны — совокупность необхо­димых условий, усвоенных общественным коллективом для осу-” ществления этой способности у отдельных лиц. Взятая в целом, речевая деятельность многоформенна и разносистемна; вторгаясь в несколько областей, в области физики, физиологии и психики, она, кроме того, относится и к индивидуальной и к социальной сфере; ее нельзя отнести ни к одной из категорий явлений человече­ской жизни, так как она сама по себе не представляет ничего еди­ного.

Язык, наоборот, есть замкнутое целое и дает базу для класси­фикации. Отводя ему первое место среди всех и всяких явлений ре­чевой деятельности, мы тем самым вносим естественный порядок в такую область, которая иначе разграничена быть не может.

На этот классификационный принцип, казалось бы, можно воз­разить так: осуществление речевой деятельности покоится на спо­собности, присущей нам от природы, тогда как язык есть нечто ус­военное и условное; следовательно, язык зависит от природного инстинкта, а не предопределяет его.

Вот что можно ответить на это.

Прежде всего вовсе не доказано, что речевая функция в той фор­ме, как она проявляется у нас, когда мы говорим, есть нечто вполне естественное, иначе говоря, что наш голосовой аппарат предназна­чен для говорения в той же мере, как наши ноги для ходьбы. Мне­ния лингвистов по этому вопросу существенно расходятся. Так, например, Уитней ⁴, уподобляющий язык социальным учреждени­ям со всеми их особенностями, полагает, что лишь случайно, просто из соображений удобства, мы используем голосовой аппарат в ка­честве орудия языка; люди, по его мнению, могли бы с тем же успе­хом пользоваться жестами, у потребляя зрительные образы вместо слуховых. Без сомнения, такой тезис чересчур абсолютен: язык не есть социальный институт, во всех отношениях подобный про­чим; кроме того, Уитней заходит слишком далеко, утверждая, буд­то наш выбор лишь случайно остановился на так называемых орга­нах речи: ведь он до некоторой степени был нам навязан природой.

Положение это может быть подкреплено путем определения того, что разуметь под артикулируемой (членораздельной) речью. По-ла­тыни articulus означает «член, часть, подразделение в ряде вещей»; в отношении речи членораздельность может обозначать либо под­разделение речевой цепи (chaine parlee) на слоги, либо подразде­ление цепи значений на значимые единицы; в этом именно смысле говорят по-немецки: gegliederte Sprache. Придерживаясь этого вто­рого определения, можно было бы сказать так: естественной для че­ловека является не произносимая речь, а именно способность обра­зовывать язык, т. е. систему раздельных знаков, соответствующих раздельным понятиям.

Брока ^[83] открыл, что способность говорить локализована в тре­тьей лобной левой извилине большого мозга, и на это открытие пы­тались опереться, чтобы приписать речевой деятельности естест^ венный характер. Но, как известно, эта локализация была уста­новлена в отношении всего, имеющего отношение к языку, включая письмо; исходя из этого, а также из наблюдений, сделанных отно­сительно различных видов афазии в результате повреждения этих центров локализации, можно, по-видимому, допустить, во-первых, что различные расстройства устной речи разнообразными путями неразрывно связаны с расстройствами письменной речи и, во-вто­рых, что во всех случаях афазии или аграфии нарушается не столь­ко способность произносить те или иные звуки или чертить те или иные знаки, сколько способность каким бы то ни было орудием вы­зывать в сознании знаки данной языковой системы. Все это приво­дит нас к предположению, что над деятельностью различных ор­ганов существует способность более общего порядка, которая управляет этими знаками и которая и есть языковая способность по преимуществу. Таким путем мы приходим к тому же заключе­нию, к какому пришли раньше.

Наконец, в доказательство разумности изучения речевой дея­тельности, начиная именно с категории языка, можно привести и тот аргумент, что способность — безразлично, природная она или нет — артикулировать слова осуществляется лишь с помощью орудия, созданного и предоставляемого коллективом; поэтому-то и можно утверждать, что единство явлений речи дано в языке...

...Резюмируем характеристику языка:

1. Язык есть нечто вполне определенное в разносистемной сово­купности фактов речевой деятельности. Его можно локализовать в определенном отрезке рассмотренного нами кругового движения, а именно там, где слуховой образ ассоциируется с понятием. Он есть социальный элемент речевой деятельности вообще, внешний по отношению к индивиду, который сам по себе не может ни создавать язык, ни его изменять. Язык существует только в силу своего рода договора, заключенного членами коллектива. Вместе с тем, чтобы пользоваться языком, индивид должен ему научиться; дитя овладе­вает им лишь мало-помалу. Язык до такой степени есть нечто обо­собленное, что человек, лишившийся дара речи, сохраняет язык, поскольку он понимает слышимые им языковые знаки.

2. Язык, обособленный от речи, составляет предмет, доступный обособленному же изучению. Мы не говорим на мертвых языках, но мы отлично можем овладеть их языковым организмом. Не только наука об языке может обойтись без прочих элементов речевой дея­тельности, но она вообще возможна лишь, если эти прочие элементы к ней не примешаны.

3. В то время как речевая деятельность в целом имеет характер разнородный, язык, как он нами определен, есть явление по своей природе однородное: это система знаков, в которой единственно су­щественным является соединение смысла и акустического образа* причем оба эти элемента знака в равной мере психичны.

4. Язык не в меньшей мере, чем речь, есть предмет конкретный по своей природе, и это весьма способствует его исследованию. Язы­ковые знаки хотя и психичны по своей сущности, но вместе с тем они не абстракции; ассоциации, скрепленные коллективным согласием, совокупность которых и составляет язык, суть реальности, име­ющие местонахождение в мозгу.

МЕСТО ЯЗЫКА В РЯДУ ЯВЛЕНИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ.

СЕМИОЛОГИЯ

Эта характеристика языка ведет нас к установлению еще более важного положения. Язык, выделенный таким образом, из сово­купности явлений речевой деятельности, в отличие от этой дея­тельности в целом, находит себе место в системе наших знаний о человеке.

Как мы только что видели, язык есть явление социальное, мно­гими чертами отличающееся от прочих социальных явлений: поли­тических, юридических и др. Чтобы понять его специфическую природу, надо привлечь новый ряд фактов.

Язык есть система знаков, выражающих идеи, а следовательно, его можно сравнивать с письмом, с азбукой для глухонемых, с символическими обрядами, с формами учтивости, с военными сиг­налами и т. д. Он только наиважнейшая из этих систем.

Можно, таким образом, мыслить себе науку, изучающую жизнь знаков внутри жизни общества; такая наука явилась бы частью со­циальной психологии, а следовательно, и общей психологии; мы назвали бы ее «семиология» (от греч. semeion — знак). Она должна открыть нам, в чем заключаются знаки, какими законами они уп­равляются. Поскольку она еще не существует, нельзя сказать, чем она будет, но она имеет право на существование; место ее опреде­лено заранее. Лингвистика — только часть этой общей науки; законы, которые откроет семиология, будут применимы и к линг­вистике, и эта последняя, таким образом, окажется отнесенной к вполне определенной области в совокупности явлений человече­ской жизни.

Точно определить место семиологии — задача психолога; за­дача лингвиста сводится к выяснению того, что выделяет язык как особую систему в совокупности семиологических явлений. Вопрос этот будет разобран ниже; пока запомним лишь одно: если нам впервые удается найти лингвистике место среди наук, это только потому, что мы связали ее с семиологией.

Почему же семиология еще не признана в качестве самостоя­тельной науки, имеющей, как и всякая иная, свой особый объект изучения? Дело в том, что до сих пор вращаются в порочном круге: с одной стороны, нет ничего более подходящего, чем язык, для ура­зумения характера семиологической проблемы; с другой стороны, для того чтобы как следует поставить эту проблему, надо изучать язык, как таковой, а между тем доныне почти всегда приступали к изучению языка как функции чего-то другого, с чуждых ему точек зрения.

Прежде всего имеется поверхностная точка зрения широкой публики, видящей в языке лишь номенклатуру; эта точка зрения уничтожает самую возможность исследования истинной природы языка,.

Затем имеется точка зрения психолога, изучающего механизм знака у индивида; это метод самый легкий, но он не ведет далее ин­дивидуального выполнения и не затрагивает знака, по природе своей социального.

Или еще, заметив, что знак надо изучать социально, обращают внимание лишь на те черты языка, которые связывают его с другими социальными установлениями, более или менее зависящими от на­шей воли, и таким образом проходят мимо цели, пропуская те чер­ты, которые присущи как раз или семиологическим системам вооб­ще, или языку в частности. Ибо знак до некоторой степени всегда ускользает от воли как индивидуальной, так и социальной, в чем проявляется его существеннейшая, но на первый взгляд наименее заметная черта.

Именно в языке эта черта наиболее проявляется, но обнаружи­вается она в такой области, которая наименее подвергается изуче­нию; в результате остается неясной необходимость или особая по­лезность семиологической науки. Для нас же лингвистическая проблема есть прежде всего проблема семиологическая, и весь ход наших рассуждений получает свой смысл от этого основного положения. Кто хочет обнаружить истинную природу языка, Одолжен раньше всего обратить внимание на то, что в нем общего с иными системами того же порядка, а лингвистические факторы* на первый взгляд кажущиеся весьма существенными (например, функционирование голосового аппарата), следует рассматривать лишь во вторую очередь, поскольку они служат только для отли­чения языка от прочих семиологических систем, Благодаря этому не только прольется свет на лингвистическую проблему, но, как мы полагаем, через рассмотрение обрядов, обычаев и т. д. в качест­ве знаков все эти явления выступят также в новом свете, так что явится потребность сгруппировать их в семиологии и разъяснить их законами этой науки.