ФРАНЦУЗСКИЙ ЯЗЫК — язык ОБЩЕНИЯ Общение и выражение

595. До сих пор мы рассматривали язык с точки зрения его внут­ренней характеристики; рассмотрим его теперь как общественное установление.

Первоочередная функция языка заключается в том, чтобы обес­печивать индивидуумам группы возможность общаться друг с дру­гом.

В этом, как известно, заключается «энергетический» идеал, про­поведуемый Оствальдом для всех отраслей человеческой деятель­ности⁸⁸; лингвистический аспект этой проблемы был изложен Еспер­сеном [185].

Язык приближается к этому идеалу посредством регулирования и упрощения, которые имеют целью автоматизацию максимального числа лингвистических операций и перевод их в область подсозна­тельного. Необходимо также, чтобы выражение мысли было прием­лемо для всех заинтересованных индивидуумов и при всех обстоя­тельствах. Эти требования становятся тем более настоятельными в наше время, что все более ширящиеся международные отношения заставляют очень многих людей овладевать одним или несколькими иностранными языками. Язык же тем лучше обслуживает эти от­ношения, чем легче его будет изучить иностранцу.

596. В сущности, общение стремится осуществлять в области языка то, чего добивается в области промышленности рационали­зация, «стандартизация». Промышленный труд рационализирует­ся, когда от него добиваются максимальной производительности с минимумом усилий, когда рабочий производит за один и тот же отрезок времени при затрате в два раза меньшего количества движе­ний в два раза большее количество изделий. С этой целью стандар­тизация сводит к минимуму разнообразие типов изделий, имеющих одно и то же назначение.

597. Легко понять, однако, что такое упрощение не обходится без серьезного ущерба для выражения оттенков индивидуальной мысли и что, в частности, такая стандартизация стесняет эмоцио­нальные движения.

Вообще можно допустить, что потребности общения противопо­ложны потребностям выражения *; однако для доказательства этого недостает еще подробных исследований⁸⁹.

Возьмем в качестве примера упразднение родов. Английский язык, в котором их было три, не сохранил ни одного. Французский язык избавился от среднего, но сохранил различие между мужским и женским; распределение существительных между двумя родами чрезвычайно капризно и вызывает большую перегрузку памяти.

598. Нарушения привычных форм языка косвенно служат экс­прессивности уже одним тем, что вносят в речь разнообразие. Нет ничего более однообразного, как повторение одних и тех же форм, а правильность требует повторения. Представим только себе фран­цузский язык, в котором все глаголы спрягались бы как marcher «ходить», а все имена действия оканчивались бы на -tion: ratifi­cation de la convention pour la suppression |des prohibitions а Г impor­tation et a Г exportation! «ратификация соглашения об отмене за­прещения импорта и экспорта!»

Тут опять-таки требуется исследование отдельных деталей. Так, например, мы видели (§ 397), что французский язык перестал регулярно употреблять оценочные суффиксы (уменьшительные, уничижительные и т. д.), в то время, как они нормально употреб­ляются в немецком (а также в итальянском и испанском) языке. По­вторение уменьшительных на -chen и - lein в немецком несколько уто­мительно, так как их можно образовывать с любым существительным.

Во французском языке ничто не позволяет предвидеть, какой будет уменьшительный суффикс у слова (если только это уменьши­тельное слово допустимо в правильной разговорной речи): говорят frerot «братец» и soeurette «сестрица»; tyranneau «маленький ти­ран», roitelet «царек» и ргіпсіріси1е_#«князек»; diablotin «чертенок», negrillon «негритенок»; longuet «длинноватый» и palichon «бледнень­кий», palot «бледноватый»; brunet «брюнет» и blondin «блондин»; voleter «порхать», pleuviner «накрапывать (о дожде)», chantonner «напевать» и т.

599. Но одно кажется несомненным: чем больше людей говорят и пишут на данном языке, тем больше этот язык упрощается, осво­бождается от пут, которые стесняют повседневное и будничное об­щение; грамматика упорядочивается, словарь становится более от­влеченным, обиходные понятия обобщаются. Интересно отметить, что у обоих народов, которые имели больше всего колоний, т. е. у англичан и испанцев, языки обладают наипростейшими и наиболее правильными общими формами.

К тому же потребности общения сейчас уже не те, какими были раньше; они стали значительно более настоятельными, чем столетие назад. Общественная жизнь, некогда ограничивавшаяся пределами одной общины, а затем провинции, ныне выходит за границы той или иной страны. Основные языки конкурируют друг с другом за обладание миром. Правда, сейчас меньше думают о том, чтобы навя­зать язык силой; теперь даже после завоевания говорящие субъекты оказывают этому более сильное и более эффективное противодейст­вие. Сейчас происходят столкновения различных форм цивилизации, и параллельно этому идет борьба и между языками; проникновение их осуществляется при посредстве книг, прессы, лекций, образо­вания, звукового кино и радио. Но в этой борьбе языков за жизнь и распространение их относительная сложность играет все большую роль; народ, который хочет распространить свой язык, не должен забывать о тех трудностях, с которыми сталкивается иностранец при изучении этого языка; ему приходится спрашивать себя, не нужно ли здесь упрощение. Следовательно то, что ранее делалось автоматически, в будущем, возможно, будет осуществляться со­знательно.

600. Но здесь возникает один крайне важный общий вопрос: какова роль сознания и воли в функционировании и эволюции язы­ков? * Человек никогда не относился к языку совершенно пассивно; одни только младограмматики популяризировали идею совершенно бессознательного отношения человека к языку.

601. Что бы там ни думали о требованиях общения, лингвист вправе спросить себя, отвечает ли этим требованиям язык или хот# бы отдельный тип выражения и какова доза психического усилия* которая нужна для их передачи.

Определить соответствующее положение французского и немец­кого языков в этом вопросе не так-то просто. Есть ли у нас на­дежные критерии, чтобы судить о языках с точки зрения общения? Вряд ли, потому что ответ на этот вопрос предполагал бы, что нами просмотрена вся лингвистическая система под очень специальным углом зрения. Приведенные ниже несколько замечаний являются всего лишь первым указанием на ту работу, которую еще предстоит проделать.

И тот, и другой язык очень далеки от того, чтобы удовлетворить требованиям быстрой ассимиляции и легкого обмена мыслями. О не­мецком языке мы скажем немного: достаточно вспомнить о тяжелом грузе именных и глагольных флексий, о двояком выполнении од­них и тех же функций, о переплетении элементов предложения и отдельных синтаксических сочетаний, о сложном строении слов с их арматурой из префиксов и суффиксов, о многообразии фонологи­ческой системы, о перегрузке слогов согласными и т. п., чтобы прийти к заключению, правда, несколько наивному, что немецкий язык — трудный язык.

602. Французский язык в этом отношении имеет большое преиму­щество перед немецким: он един; почти полное исчезновение диалек­тов — это сила.

Аналитические формы языковой деятельности весьма помогают делать мысль легко понятной и ослаблятьусилия слушающего. Фран­цузский язык обычно считается аналитическим, немецкий — синте­тическим языком. Мы видели, что от этого взгляда приходится от­казаться; движение французского языка по пути к сжатию и крайняя раздробленность немецкой синтагматики — таковы общие черты* способные изменить наше представление в этом вопросе.

Французский язык любит простой и произвольный знак; теоре­тически, это выгодно для общения. Эксплицитное мотивирование — основной рычаг выражения — стеснительно для регулярного обмена мыслями. В своей книге «Die Bedeutung des Wortes» О. Эрдман

вменяет немецкому языку в вину то, что он не «gedankenlose Sprache» («автоматический язык»). И это правда: можно было бы сказать, что юн осваивает всякую приходящую мысль, что мешает повседневному употреблению. Мы видели это: французский язык ясен благодаря произвольности знака. Но это ему обходится недешево: чтобы до­биться соответствия терминов, говорящий должен фиксировать эти термины посредством сложных ассоциаций, которые меняются от случая к случаю.

Французский язык обладает еще тем преимуществом для обще­ния, что является языком, ориентированным на слушателя( § 314), и располагает знаки по ходу речи так, что облегчает понимание высказывания. Мы уже не раз отмечали эту характерную особен­ность. Французский язык тесно соединяет элементы, которые есте­ственно притягиваются друг к другу, вместо того чтобы пользоваться столь излюбленным немецким языком разъединением. Привычка отделять тему от повода в сегментированном предложении (§ 79 и сл.) также облегчает анализ мысли. Наконец, прогрессивная по­следовательность — эта опорная балка французской грамматики — заключается в том, чтобы назвать сначала то, о чем говорят, прежде чем выразить мысль, которая является целью высказывания. К этому идеалу, как мы видели, язык стремится во всех формах своей систе­мы, начиная с предложения и кончая строением слов.

603. Выше мы уже говорили, что общение выдвигает вопрос об отношениях между разговорным и письменным языками, потому что, «если они очень далеки друг от друга, возникает двуязычие, способ­ное затруднить обмен мыслями. Чем больше удаляется письменный язык от повседневной жизни, тем больше становится он кастовым языком, недоступным для народа; и наоборот, чем выше поднимается народ по социальной лестнице, тем лучше ему удается комбинировать обе формы выражения. Таким образом, разрыв между письменным и разговорным языком служит социальным критерием, непосред­ственно относящимся к проблеме общения.

Однако этот часто дебатируемый вопрос слишком обширен, а границы его очень слабо очерчены, чтобы его можно было вновь пересмотреть здесь во всей совокупности. Тут следовало бы обра­титься к точным аспектам этой проблемы. Ниже мы скажем только несколько слов о том, что представляет собой язык, предназначен- ичй для зрительного восприятия.

Язык, предназначенный для зрительного восприятия

604. Во всех широко распространенных языках мы наблюдаем иногда такие лингвистические факты, которые становятся ясными только при чтении, оставаясь двусмысленными на слух. Если они превосходят известную степень частоты, то могут стать показателем преобладания письменного языка над разговорным.

В немецком языке таких аномалий почти нет, тогда как во фран­цузском их можно встретить очень много. Некоторые из них мы от­мечали попутно (§412—415, 561 и сл.). Я напомню только формы мно­жественного числа, обнаруживаемые лишь благодаря магическому воздействию немого s. Задайте устно такой вопрос: М. et M^me Du­rand viendront dejeuner avec leur(s) fils et leur(s) fille(s); combien de couverts faudra-t-il dresser? «Г-н и г-жа Дюран придут завтракать со своим(и) сыном (сыновьями) и дочерью (дочерьми); на сколько[186] приборов накрыть стол?» Обычно отвечают, что такие двусмыслен­ности сводятся на практике к нулю, потому что все разъясняется из. ситуации и контекста. Однако не всегда: это доказывается моим лич­ным опытом, который можно подтвердить и результатами кон­кретных наблюдений. Но даже в том случае, когда все ясно, будучи подтверждено обстоятельствами, перед языковедом встает принципи­альный вопрос: степень зависимости языка от речи (§ 569 и сл.)

,605. Язык, предназначенный для зрительного восприятия, иг­рает очень большую роль во французском стихосложении. Этот факт* на первый взгляд не имеющий никакого отношения к предмету нашей книги, вскрывает одну общую тенденцию. На нем стоит остановиться.

Зрительное восприятие навязывает множество обязательств и запретов, оправдываемых только орфографией: запрещение зияния,, впрочем, допускаемого рядом с немым согласным, делающим его как бы невидимым (som attentif «внимательная забота», chemm escarpe «крутая дорога», en haut«наверху»); запрещение рифм, совершенных на слух и несовершенных на вид (например, тирания конечного не­мого в, которая не позволяет рифмовать futile «ничтожный» с pueri! «детский», допускает vie errante «бродячая жизнь», но запрещает vie miserable «несчастная жизнь»). И все это соответствует тому условному произношению, которое поэзия еще сохраняет (§ 454).

606. Тибоде вполне правильно замечает: «Рифма Малларме всег­да рассчитана на зрительное восприятие. Он просто верен здесь тра­диции французской поэзии, которая, начиная с Малерба (II vou- lait, dit Racan, qu’on rimat pour les yeux aussi bien que pour les oreilles «Он хотел,— говорит Ракан,— чтобы рифмовали как для зри­тельного восприятия, так и для слуха»), является поэзией письмен­ного и печатного слова. Известно, что Гюго не колеблясь рифмует Lupus «Лупус» и rompus «сломанные», net «чистый» и cornet «корнет»,

Venus «Венера» и nus «голые» [187]. Такая рифма, богатая в своей клас­сической зримой форме, является продуктом книги. Напротив, вся­кая устная поэзия созвучна, и кажется странным, что рожденная музыкальным инстинктом рифма получила по преимуществу зриг тельные смысл и роль» [188]. «Парнасцы, —добавляет Тибоде (стр. 207),— отгородившись от музыки с чисто зрительным воображе­нием, предназначали свои стихи преимущественно для чтения. Я по­лагаю, говорил Готье, что во фразе необходим главным образом «зрительный» ритм. Книгу делают для чтения, а не для декламации».

607. Резюмируя, можно сказать, что французский язык лучше служил бы целям общения, если бы он был более «рационализиро­ванным»; но он как бы кокетничает этим недостатком. Он ненавидит жесткие правила, ненавидит все то, что могло бы привести к авто­матизму, к механической работе над языком. Во французском языке необходимо всегда считаться с непредвиденным; длительная трени­ровка и неусыпное внимание никогда не будут излишними, если же­лаешь избежать бесчисленных ловушек, расставляемых с трогатель­ным единодушием лексикой, морфологией, синтаксисом и орфогра­фией. Французский язык сохранил триста пятьдесят архаических глаголов, которые бредут в беспорядке. Они совершенно отличны от немецких сильных глаголов, подразделяемых на довольно далекие друг от друга апофонические категории. На протяжении нашего исследования нами были отмечены капризы словообразования, се­мантических семей, места прилагательного-эпитета, образования прилагательного женского рода, употребления предлогов перед ин­финитивом, сослагательного наклонения, дополнительной отрица­тельной частицы пе, 'опасность ложных отношений, каламбуров, какофоний и т. д. В то время как все демократизируется, язык остает­ся тем, чем он был со времени классической эпохи: посредником из­бранного общества⁹⁰. Если бы в условиях, в которых мы живем, ме­ждународные и деловые силы опрокинули и раскололи язык, то нам оставалось бы только сожалеть о деградации этого единственного инструмента мысли — проявления разума, вкуса, грации и такта. Но если французскому языку суждено измениться — а он не может избежать изменения, — то пусть не забывают, что воля и разум могут сыграть здесь свою роль; будем надеяться, что наши внуки, со­хранив все, что имеется во французском языке несравненного, су­меют отличить нужное от ненужного, пожертвовав тем, что только стесняет мысль, не принося никакой пользы выражению.

Единственная цель этого списка — дать точные указания относительно цитированных в тексте изданий; список отнюдь не претендует на роль библио­графии по затронутым вопросам.