Й. Вахек ПИСЬМЕННЫЙ язык Н ПЕЧАТНЫЙ ЯЗЫК*

В некоторых из своих прежних работ автор настоящей статьи пытался показать принципиальные различия, суще­ствующие между письменным и устным языком, если их рас­сматривать со структурной точки зрения ^[221].

определяются техническими факторами. Однако более глу­бокое проникновение в суть дела обнаруживает,’ что различия между письменным и печатным языком не сводимы ^техни­ческим средствам, при помощи которых реализуются графи­ческие знаки; речь идет о более глубоких лингвистических различиях. Эти различия становятся более отчетливыми, если устные высказывания сопоставить с тем, что условно может быть названо нами «письменными высказываниями», с одной стороны, и тем, что можно обозначить как «печатные выска­зывания»— с другой ^[222]. Сравнение устных и письменных выска­зываний обнаруживает важные различия между этими двумя типами, определяемые различием материала (акустического или графического соответственно), посредством которого мани­фестируются языковые знаки.

Личность автора находит отражение не только в содержа­нии любого письменного и устного высказывания, но и в том, что может быть названо их материальной формой, другими словами, в индивидуальной манере письма или произношения пишущего или говорящего. Практически это означает, что каждому говорящему присущ особый тембр голоса, особый ритм и темп речи, отличающий его от других говорящих. Подобным образом каждому пишущему присущ специфический наклон почерка, особый способ соединения букв, особое отношение между прописными и строчными буквами рукописи и т. д., что опять-таки отличает его от всех других пишущих. В противоположность этому в печатных высказываниях отсут­ствует подобная индивидуальность материальной формы, так как различным видам почерка противостоит единообразие типо­графского шрифта.

В соответствии с этим автор письменного высказывания может быть опознан непосредственно по оптическому харак­теру единственной произвольно выбранной строки высказы­вания, так же как автор устного высказывания, даже если он и не видим, может быть опознан по акустическому харак­теру нескольких услышанных слов. В то же время автор печат­ного высказывания может быть опознан только опосредствован­ным образом, то есть только в том случае, если его имя может быть выведено из содержания высказывания, либо если оно эксплицировано в контексте, либо — как это часто бывает — в начале или в конце высказывания.

Этот установленный факт ведет к некоторым следствиям, имеющим общетеоретический интерес. Согласно известному положению Карла Бюлера, всякое языковое высказывание облечено тремя функциями — экспрессивной, или функцией выражения (Kundgabe), апеллятивной, или функцией обра­щения (Appell), и репрезентативной, или функцией сообщения (Darstellung) ^[223]. Это положение должно считаться действитель­ным, разумеется, не только для устных высказываний, что обычно и имеет место, но также и для письменных и печатных высказываний. В свете этого положения становится ясным фундаментальное отличие письменных высказываний от печат­ных: в письменных высказываниях первая из названных функ­ций (выражение) может осуществляться при помощи основ­ных [primary] средств, которыми располагает высказывание, в то время как основные средства, имеющиеся в распоряжении печатных высказываний, не способны стать орудием манифе­стации этой функции — другими словами, печатный язык в сравнении с письменным языком характеризуется отсутствием одного важного признака. Две другие функции — апеллятив- ная и репрезентативная — могут реализоваться при помощи основных средств как письменных, так и печатных высказы­ваний (оба типа высказываний, разумеется, обладают значи­тельно более ограниченным по сравнению с устными выска­зываниями запасом основных средств, относящихся к функ­циональному аспекту обращения).

Каким бы существенным ни было упомянутое различие между письменным и печатным языком, нельзя выводить из него слишком далеко идущих следствий. Дело в том, что подавля­ющее большинство признаков письменного и устного * языка совпадает, и определение письменного языка, данное в начале настоящей статьи, действительно как для одного, так и для другого языка.

Истинное различие между письменным и печатным языком заключается не в степени отклонения одного из них от дан­ного выше определения, но скорее в глубине воплощения этого определения в каждом из них. И в этом отношении письменный язык, несомненно, уступает печатному.

Первая задача, которую имеет в виду предложенное опреде­ление, то есть задача отвечать данному стимулу в устойчивой (то есть обеспечивающей долговременность) форме, безусловно, выполняется письменным и печатным языком одинаково успеш­но. Что касается второй задачи, то здесь печатный язык непре­менно превосходит своего соперника. Не подлежит сомнению, что индивидуальные особенности различных почерков ведут к гораздо большему напряжению при восприятии письменных высказываний, чем индивидуальные особенности различных кассовых наборов типографии, что является доказательством того, что печатные высказывания представляют большие воз­можности для полного охвата и ясного понимания изложенных фактов, чем их письменный коррелят ^[224], как бы хорошо ни справ­лялись письменные высказывания с выполнением этой задачи при помощи материальных средств, имеющихся в их распо­ряжении.

И, наконец (последнее по счету, но не по важности), если мы посмотрим, насколько оба типа высказываний отвечают третьему требованию определения, мы получим аналогичные результаты. Содержательная сторона сообщения представ­лена, несомненно, более отчетливо в обезличенных, то есть объективированных печатных высказываниях, чем в пись­менных высказываниях, материальная сторона которых всегда индивидуально окрашена вследствие специфической манеры письма, присущей пишущему. (Нужно, впрочем, заметить, что степень такой индивидуальной окраски, несомненно, мень­ше в письменных, чем в устных высказываниях.)

Из вышеупомянутых фактов следует, что печатный язык не имеет качественных отличий по сравнению с языком пись­менным; различие является скорее количественным. Печат­ный язык может быть определен как усиленный вариант пись­менного языка, в котором большинство признаков, характер­ных для письменного языка, доведено до предела.

Приведенные выше наблюдения, если из них вывести все необходимые следствия, бросают свет на целый ряд фактов, свя­занных с языковой культурой, или, по крайней мере, показывают их в новом свете. Для современного периода истории челове-

чества характерно стремление производить возможно боль­шее количество копий конкретных языковых высказываний и обеспечить им возможно более широкое распространение.' Это подразумевает привлечение максимального количества людей к чтению или слушанию данного языкового высказы­вания в возможно большем числе мест. Примечательно, что распространение письменных высказываний потребовало иных методов по сравнению с методами, принятыми для распростра­нения устных высказываний. Устное высказывание, очевидно, сохраняет (по крайней мере в значительной степени) своеоб­разие материальной формы, будучи воспроизводимо при помощи фонографа, граммофона или радио — проецирующие его копии являются в целом достаточно точными репродукциями ориги­нальных высказываний.

Различие методов репродукции двух типов высказываний не может быть объяснено путем апелляции к хронологии, а именно недоступностью методов точной репродукции в те вре­мена, когда существенным оказывалось воспроизведение пись­менных высказываний, и наличием таких методов в те времена, когда насущной потребностью казалось воспроизведение устных высказываний. Если бы указанное различие сводилось только к доступности или недоступности методов точной репродук­ции, было бы весьма затруднительно объяснить, почему после­довавшее открытие таких методов не повлекло за собой их введе­ния в сферу письменных высказываний. Почему, действительно, практика воспроизведения обнаруживает столь прочную при­вязанность к старым, несовершенным способам, когда в распо­ряжении имеются новые, бесконечно более утонченные методы? Путь к воспроизведению рукописей фотографическим спосо­бом, дающий возможность заменить им печатание, был открыт. Тем не менее к нему прибегали только в совершенно исклю­чительных случаях, а именно лишь при необходимости доку­ментального свидетельства или из пиетета по отношению к ори­гиналу. Во всех других случаях, представляющих подавляющее большинство, продолжали пользоваться традиционными спо-

собами. Причина такого консерватизма заключается, вне вся­кого сомнения, в том факте, что выполнению функции пись­менных (или, начиная с определенного времени, печатных) высказываний никоим образом не угрожало, но скорее способ­ствовало отсутствие формального своеобразия. Не менее харак­терно отсутствие каких бы то ни было попыток, направленных к обезличиванию воспроизводимых устных высказываний, сопоставимому с обезличиванием, которое достигается в печат­ных высказываниях. Это, вне всякого сомнения, объясняется тем, что формальное своеобразие (выражение, по тер­минологии Бюлера) является столь типичным признаком конкретных устных высказываний, что их просто нельзя лишить этого признака.

С другой стороны, воспроизведение устных высказываний, в особенности воспроизведение, обычное в радиовещании, обна­руживает еще один любопытный момент, позволяющий уточ­нить то, что было только что сказано относительно формального своеобразия как типичного признака устных высказываний. Как было показано выше, первоначальным стимулом воспроиз­ведения высказываний было стремление обеспечить ему воз­можно более широкую аудиторию. Если устное высказывание воспроизводится при помощи радио и если слушающие должны извлечь из него максимальную пользу (то есть если они должны воспринимать его с минимальными затруднениями), то воспро­изведение индивидуальных особенностей формы, очевидно, должно быть ограничено известными пределами. Так, для сов­ременных методов воспроизведения устных высказываний ста­новится существенной проблема орфоэпии, то есть произно­сительной модели^[226].

Обратившись вновь к области письменных высказываний, мы можем найти здесь коррелят орфоэпических требований, представленный требованиями каллиграфии, или, вернее, той части каллиграфии, которая имеет большее отношение к удо­бочитаемости, чем к эстетической стороне. Определенно заслу­живает внимания отсутствие аналогичных требований в сфере печатных высказываний. В то же время это совершенно естест­венно: открытие книгопечатания само по себе привело к такой стандартизации элементов печатного языка, к какой стремятся орфоэпия и (элементарная) каллиграфия в соответствующих областях. Таким образом, воображаемые требования «калли- типии» были удовлетворены раньше, чем они могли быть сфор­мулированы или даже осознаны и обозначены соответствующим термином. По-видимому, достойно упоминания, что это обстоя­тельство определенно дискредитирует довольно распростра­ненное представление, третирующее письменный язык как нечто вроде низшей структуры, безнадежно уступающей «выс­шей» структуре устного языка. Мы отчетливо видели, что письменный язык разрешил важную структурную проблему (стандартизации элементов в целях облегчения восприятия их реализации) раньше, чем аналогичная проблема начала ощущаться как таковая в устном языке.

Наконец, некоторых комментариев требует терминологи­ческая сторона рассмотренных здесь проблем. Можно с пол­ным основанием утверждать, что некоторые распространенные лингвистические термины скорее затемняют, чем проясняют взаимоотношения между обозначенными ими лингвистиче­скими понятиями. Так, в качестве понятия, коррелятивного орфоэпии, в данной статье фигурировала «каллиграфия»— но только в той части, которая касается удобочитаемости в отвле­чении от эстетических соображений. Однако компонент «калли-» столь тесно ассоциируется с этими соображениями, что тер­мин «каллиграфия» становится едва ли уместным в тех слу­чаях, когда эстетическая сторона вопроса не должна прини­маться во внимание. В тех же случаях, когда имеют место эстети­ческие соображения, каллиграфия соответствует не орфоэпии, а эвфонии. Очевидно, в сфере письменного языка недостает одного термина, призванного обозначать только тот уровень каллиграфии, который ограничивает ее требования областью удобочитаемости. Чисто теоретические соображения говорят* казалось бы, в пользу термина «орфография» (который — что касается его построения — является точным соответствием орфоэпии), но его обыденное значение настолько прочно уста­новилось, что какое бы то ни было его изменение едва ли воз­можно. Как известно, орфография обозначает свод правил* которые служат для транспозиции устных высказываний в пись­менные. Очень немногие понимают, что в общепринятой линг­вистической терминологии есть еще и другая лакуна; мы не располагаем коррелятом и самого термина «орфография», то есть таким термином, который обозначал бы свод правил, служащий для транспозиции письменных высказываний в уст­ные. В практических учебниках весьма распространен термин «произношение», однако он едва ли удовлетворителен с лингви­стической точки зрения, поскольку он является общепринятым среди лингвистов синонимом термина «артикуляция». Кроме того, этот термин не пригоден для наших целей еще и потому, что в нем не содержится компонент «орфо-», несомненно жела­тельный в термине, обозначающем свод нормативных правил. Возможно, здесь подошел бы в наибольшей степени термин «ортология»; однако он, к сожалению, тоже отягощен другими значениями. Впрочем, создание новых лингвистических тер­минов не являлось целью настоящей работы. Однако представ­лялось необходимым указать на некоторые несообразности существующей терминологии, которые могут привести — если ею пользоваться слишком механически — к неверному истол­кованию ряда существенных языковых фактов.