МОЛЧАНИЕ: КОНТЕКСТЫ УПОТРЕБЛЕНИЯ

О молчании можно судить двояко: как о нулевом речевом акте и как о дескрипции нулевого речевого акта, осуществляемой средствами языка — глаголом молчать и его производными. Других значений глагола мол­чать, в частности молчать ‘не издавать звуков’, мы не касаемся.

Молчание — отрицательный феномен, и это затрудняет разговор о зна­чении "слов молчания". К отрицательной семантике применим тезис Л. Витгенштейна о том, что значение слова есть его употребление.

I

Значение глагола молчать толкуется через отрицательную форму наиболее общего и неслецифицированного по коммуникативной цели пре­диката речи — глагола говорить; ср. в словаре Ушакова: МОЛЧАТЬ — "ничего не говорить, не произносить никаких звуков голосом, безмолвст­вовать". Концепт молчания, таким образом, формируется на фоне понятия говорения, вторичен по отношению к нему. Соответственно и прагматика молчания, как будет показано ниже, формируется на фоне прагматики говорения. Так, нарушить (прервать) молчание можно только тогда, ког­да был прецедент говорения. К ситуации "абсолютного начала" эти выра­жения неприменимы. Точно так же замолчать .может только говорящий, заговорить — не только молчавший. Молчанию предшествует говорение, говорение же необязательно предваряется молчанием.

Семантическая и прагматическая маркировка молчания выявляется поэтому через его сопоставление с говорением, а экстенсионал глагола молчать — через сопоставление с экстенсионалом отрицательной формы глагола говорить, лексическим эквивалентом которой он является.

106

Итак, в значение глагола молчать и его производных (промолчать, помолчать, замолчать, замалчивать, умолчать, отмолчаться, смол­чать) входит отрицание.

Отрицательные предложения, как правило, используются в ситуации обманутого ожидания: Я звал тебя, но ты не оглянулась, Я слезы лил, но ты не снизошла (А. Блок). Условие обманутого ожидания в равной мере характерно для прагматики отрицательных предложений и для употребле­ния глагола молчать: Я ждал ответа, но он не отвечал (молчал): Все ждали, что он скажет, но он ничего не говорил (молчал): ср.: Она смотре­ла на него и, по-видимому, ждала, что он предложит ей пойти в сад, но он молчал (Чехов).

Однако между отрицательной формой глаголов речи и глаголом мол­чать есть существенное различие, вызванное спецификой внутреннего (лексического) отрицания сравнительно с отрицанием внешним (граммати­ческим).

Обманутое ожидание возникает тогда, когда нарушается рутинный или прогнозируемый ход событий. Однако оно не имплицирует ненорматив­ное™ создавшегося положения дел: Я ждал его звонка, но он не позвонил.

Когда отход от стереотипа становится регулярным и социально значи­мым, он обозначается особой лексемой. Это естественно. Отклонение от нормы привлекает к себе внимание. О нем сообщают, его обсуждают, объясняют и оценивают. Для этого его нужно поименовать. Маркируя отклонение от нормы, внутреннее отрицание приравнивает отрицатель­ный феномен к положительному, неслучившееся к случившемуся, неска­занное к сказанному, а несказанное к выразимому. Недействие становится эквивалентом действия (антидействием). Оно приобретает собственные характеристики. Нельзя красноречиво (выразительно, угрюмо, растерян­но) не говорить, но можно красноречиво (выразительно, угрюмо, расте­рянно) молчать.

Степень лексикализации отрицания может быть большей или меньшей в зависимости от того, имеет ли глагол молчать точечное или конти­нуальное значение. При точечном значении темпоральное обстоятельство задает отрезок времени, на котором были или не были зарегистрированы "событийные точки": Он не говорил со мной об этом два года.

Глагол молчать имеет точечное значение тогда, когда имплицирует определенное содержание: Он молчал об этом два года. В этом случае молчать является квазиэквивалентом отрицательной формы не говорить. В континуальном значении отрицание наиболее лексикализовано: Вот уже час как он молчал Континуальное значение может получать дескриптив­ные определения: Вот уже час как он угрюмо (задумчиво, мрачно) мол­чал. При отрицательной форме не говорить они невозможны или по крайней мере редки.

107

'I

Итак, глагол молчать ориентирован на ненормативные ситуации, и' это существенно отличает его от отрицательной формы не говорить] ср.: О своих родителях он не говорил и О своих родителях он молчал; Он никогда не говорил о болезнях и^Он молчал о болезнях. Отрицательная форма не говорить соответствует ситуациям ошибочного предположения или неосуществленной возможности; она может характеризовать речевое поведение человека: О себе он никогда не говорил

Глагол молчать употребляется тогда, когда был нарушен стереотип поведения. Установка на обозначение отклойений от нормы становится явной в семантике производных от глагола молчать — умолчать, смол­чать, промолчать, отмолчаться, замалчивать.

Ненормативное действие обычно производится человеком сознательно. Признак контролируемости сопутствует молчанию (о молчании как симп­томе будет сказано ниже). Можно молчать в нерешительности, но и нерешительность эквивалентна решению. В терминах молчания не гово­рят о ситуациях невладения речью. О младенце не скажут, что он молчит. Глагол молчать неприменим к немому. Его не относят также к случаям невладения тем или другим конкретным языком: можно не говорить, но не молчать по-итальянски.

Таким образом, глагол молчать (не в метафорическом значении) пред­полагает возможность выполнения речевого действия, форма же не говорить не только лишена такой пресуппозиции, но она может прямо сообщать о неспособности человека к речевой деятельности или о кевла- дении каким-либо конкретным языком.

Итак, прагматика молчания отлична от прагматики говорения. Анали­зируя прагматику молчания, мы одновременно узнаем, когда наличие речи в тех или других социальных и культурных условиях принимается за нор­му. Вместе с тем экстенсионал молчания не совпадает и с экстенсионалом неговорения. Это различие обусловлено, в частности, тем, что молчать обычно предполагает сознательность действия, а отрицательная форма не говорить лишена жесткой связи с контролируемостью.

П

Специфика феномена молчания формирует не только экстенсионал глагола молчать, но и контексты его употребления.

Как всякое ненормативное явление, молчание подлежит оценке. Оцен­ка молчания обратна оценке говорения в данных условиях. Поскольку в семантику молчания входит отрицание, объектом оценки является сам факт отсутствия речи, а не какие-либо его характеристики. Иначе говоря, оценка основывается на прагматическом критерии; ср.: Стыдно молчать об этом и Стыдно тебе так говорить В первом случае оценка дается самому факту молчания, во втором — осуждается не только и не столько факт речи, сколько ее содержание: о том, о чем стыдно говорить, обычно стыдно и думать; ср. также: хорошо (плохо) говорить и молчать —

108

хорошо (плохо). В первом случае оценивается форма или содержание речи, во втором — только факт ее отсутствия.

Будучи сознательным ненормативным действием человека, молчание (факт молчания) подлежит утилитарной и нормативной (особенно эти­ческой) оценке; ср.: утилитарная оценка — бесполезно!нет смысла!опасно! целесообразно молчать; этическая оценка — стыдно!подло!некрасиво! безнравственно молчать. Этическая оценка при этом ставится над утили­тарной: чем опасней молчать, тем выше оценивается факт молчания, и, напротив, чем безопасней молчать, тем выше оценивается акт не-молча- ния.

Из того, что в структуру молчания входит отрицание, следует, что в отличие от говорения, ассоциируемого с целями (иллокутивными силами), о молчании не судят в терминах целей: *Для чего (зачем, с какой целью) ты молчишь! [3].

Мотив синтезирует понятия причины и цели [2; 5]. Пропозициональное содержание мотива эквивалентно указанию на цель: Я предпочел мол­чать, так как боялся обидеть мальчика (- чтобы не обидеть мальчика). То, что мотив предшествует действию, роднит его с причиной. Итак, для глагола молчать естественно входить в каузальный контекст, сочетаясь с обстоятельствами причины-мотива: молчать из страха!от смущения/в нерешительности!не зная, что сказать и т.п.

Теперь поставим вопрос так: какие следствия можно ожидать от совме­стного действия двух факторов: 1) того, что молчание в общем случае оценивается этически, и 2) того, что для молчания характерен каузальный контекст? Если акт молчания подлежит отрицательной оценке, то его мотивы обычно служат целям обвинения или оправдания: "Молчал из страха", — скажет обвинитель. "Молчал из страха за своих близких", — скажет обвиняемый. В следующем примере все "спутники" молчания подчинены задаче оправдания, но в редакции говорящего они выступают на стороне обвинения: «Наших писателей отличает от Льва Николаевича Толстого главным образом один глагол, одно действие. Могу молчать Сколько оттенков молчания! Тут множество алиби: молчание с огорчен­ным лицом, молчание по бюллетеню, из-за отсутствия материалов, мол­чание по высшим причинам ("так ему лучше"). Молчание как знак помощи Молчание с гражданской слезой, молчание саркастическое» (Г. Козинцев. Запись в дневнике от 2.Х 1969 г.).

III

Рассмотрение ситуаций, входящих в экстенсионал молчания, подтверж­дает прогноз, основанный на том, что в семантику "слов молчания" встроено отрицание. Действительно, "словами молчания" характеризу­ются ненормативные положения дел. Общие границы экстенсионала молчания опрецеляются тем, что о молчании говорят только на фоне коммуникации, т.е.

1ПО

Коммуникативные ситуации очень различны по степени своей конвен- циональностя. Наиболее нормирован диалог. На его фоне четко видны контуры молчания, которое может быть приближено к нулевому речевому акту^[18]. Глагол молчать и некоторые производные от него глаголы (про­молчать, смолчать и др.) регулярно используются для описания "пропу­щенной" речевой реакции. Диалогическое молчание может быть вызвано разными причинами и сообразно с ними (а также в согласии с мимикой) получать различную интерпретацию [4, 49; 8; 9]. Как правило, молчание скрывает за собой тот или другой вид оппозиции. Молчание редко сигнали­зирует о солидаризации с говорящим: ^Он выразил свое согласие молчани­ем Формулой "молчание — знак согласия" пользуются в прямой речи, напоминая адресату, что возражения следует эксплицировать. Молчанием адресат может дать понять, что не будет препятствовать действиям говорящего, но не хочет нести за них ответственность. Молчание есть знак самоустранения, а не согласия, и это особенно хорошо видно в социальной коммуникации, например: "До сих пор, худо ли, хорошо ли, всегда можно было уклониться от участия в истории. Тот, кто не одобрял, часто мог молчать или говорить о другом. Нынче все изменилось и само молчание приобрело страшный смысл" (А. Камю. Нобелевская лекция).

В контексте диалога и межличностного общения молчание более всего ассоциируется с не-ответом (— Вера, скажи нам, что с тобой? — Вера молчала), отсутствием отклика на зов (— Вера'. — Молчание), несообще­нием информации заинтересованному лицу (знал, а молчал), невыраже- нием мнения из боязни или во избежание нежелательных последствий: Тут бы можно поспорить нам, но я молчу: Два века ссорить не хочу (Пушкин). В первых двух случаях молчание занимает место непосредст­венной диалогической реакции, в третьем — скорее стимула, в четвер­том — оно ближе к реакции, выражающей позицию невмешательства. Отсутствие реакции есть в то же время и отсутствие стимула к про­должению разговора. Обезоруживая оппонента, молчание само становится оружием: Я выходил из себя, жена молчала. Молчание — огромная сила. Надо его запретить, как бактериологическое оружие (С. Довлатов).

Далеко не все диалогические провалы и пустоты описываются глаголом молчать. Это объясняется тем, что в нем, как и в глаголе говорить, не эксплицирована иллокутивная сила. Поэтому во многих случаях предпо­чтение отдается отрицательной форме иллокутивного глагола: не возра­зил, не ответил, не спросил.

В терминах молчания не может быть описано отсутствие перформа­тивного речевого акта. Под понятие молчания, в частности, не подводится пропуск этикетных перформативов, хотя они наиболее конвенционали- зованы и обязательны. "Лакуны вежливости" описывают иллокутивные глаголы: Он толкнул меня и даже не извинился (*промолчал). В предло­жении Он увидел меня, остановился и молчал имеется в виду отсутствие содержательных высказываний, а не приветствия. Таким образом, не все типы пропущенных речевых реакций подводимы под категорию диало­гического молчания.

В межличностном общении возможна ситуация взаимного молчания, молчаливого разговора: Часто случалось, что после нескольких минут оживленного молчания Федор вдруг замечал, что все время знали, о чем эта двойная как бы подтравная речь, вдруг выходившая наружу одним ручьем, обоим понятным словом (В. Набоков). Молчание в ходе общения может возникать и по другим причинам, например тог­да, когда нужно подумать о чем-либо и принять решение: Из комнаты в комнату мы долго задавали друг другу шарады, замолкая (до сих пор слышу тон этого двойного молчания в темноте) она — для разгадки моей, я для придумывания новой (там же).

Человек молчит, когда думает (если он не думает вслух), но не тогда, когда слушает. Хотя в ряде языков молчание этимологически связано со слушанием, о слушающем человеке обычно не говорят, что он молчит, разве иногда скажут, что он слушает молча, т.е. не перебивая.

Наряду с диалогическим молчанием в экстенсионал глагола молчать входит "светское молчание" — молчание в обществе, неучастие в беседе, обмене мнениями, общем разговоре, пении (все пели, а он молчал).

Молчание в компании, как, впрочем, и в контексте личных и семейных отношений, оценивается не столько "штучно", сколько количественно, т.е. относительно той доли участия в речевой деятельности, которая принимается за норму: В обществе он больше молчал. Молчание в этом случае отвечает настроению или общей поведенческой характеристике человека, определяемой как молчаливость.

Тогда, когда речь идет о количественной характеристике речевой деятельности, контролируемость уступает место привычке. Р.О. Якобсон пишет о Маяковском: "Маяковский никогда не сплетничал ни о себе, ни о других. Он вообще не разговаривал. Он шутил, читал стихи. Говорил на литературные темы. Он не любил разговоров. Он был довольно молча­ливый человек". Этот пример интересен тем, что'под понятие молчали­вости подводится не доля участия в речевой деятельности вообще, а несклонность человека х тому виду коммуникации, который "выдает" его интимное содержание. Молчалив значит замкнут, неоткровенен; ср. следующее соображение В. Турбина: "Вопрос о личном молчании слишком интимен... Каждый из нас личность, а личность отличается от индиви­дуальности хранением... тайны (индивидуальность, напротив, призвана себя выявлять, ей не противопоказана даже болтливость)". Молчание, таким образом, ассоциируется с тайной души; ср. сюжет рассказа Л. Андреева "Молчание".

Наконец, есть еще одна серия ситуаций в контексте межличностного общения, когда отсутствие речевой реакции оценивается в терминах молчания. Это не-ответ на то, что наносит урон достоинству человека: молчать и смолчать — значит снести обиду, не дать отпора: Его заде­вают., а он молчит. Молчание в контексте борьбы соответствует позиции слабости или смирения. Эта ситуация раскрыта в рассказе И. Букина "Я

111

все молчу", герой которого, впрочем, приписывает свое молчание "тайне души" ("Прах моей могилы все узнает"). Молчание как поведенческая по­зиция характеризует также отсутствие протеста против ущемления прав другого. В этом значении "молчание" приобретает социальный резонанс. Молчание в социальном контексте эквивалентно невыполнению нравст­венного долга. Долг личностно ориентирован, нравственный закон уни­версален. Поэтому оправданием молчания не может служить непризнание обязательства по отношению к той или иной категория лиц или конкрет­ному лицу, например: «Немецкий лютеранский пастор рассказывал: "Ког­да убивали евреев, я молчал, потому что я не еврей. Когда сажали комму­нистов, я молчал, потому что я не коммунист. Когда били католиков, я молчал, потому что я не католик. Когда пришли за мной, уже не было никого, кто мог бы сказать хоть слово в мою защиту"» (из прессы).

Будучи отступлением от нравственного предписания, молчание в социальном контексте является предметом отрицательной оценки. Ему отводится определенное место на аксиологической шкале. Обычно молча­ние осуждается менее сурово, чем совершение явного негативного дейст­вия: молчал, но не лгал (не стучал, не обличал}', Другие в лучшем случае молчали, в худшем—подличали (из прессы).

Считается, что молчание не нарушает запретов. Такова позиция "сла­бой этики". В рамках "сильной этики", основывающей свои требования не на запретах, а на предписании позитивных действий, молчание приравни­вается к отрицательной акции: лжи, предательству и т.д. Например: Кто стучал, кто молчал, кто обличал, а кто героически ложился в больницу, чтобы не голосовать Это частности (Е. Попов); Сбили самолет с детьми, а телевидение молчит', как лгали, так и лгут (из прессы); ср. также название статьи протоиерея Виктора Потапова "Молчанием предается Бог". "Сильная этика" оценивает не воздержание от отрица­тельного действия, а уклонение от действия положительного [б, 14—17]. Выполнение требования "сильной этики" обозначается не антонимом глагола молчать — говорить, а отрицанием молчания: "Писатели не молчат" (заглавие статьи). Форма "не молчал", несмотря на то что мол­чать не имеет валентности на адресата, имплицирует "был услышан", в то время как "говорил", несмотря на наличие адресатной валентности, замыкает действие сферой говорящего, ср.: Я не молчал и Я говорил Первое указывает на действие, имевшее эффект, второе — на речь, повисшую в воздухе.

Молчание в социальной коммуникации не предполагает отсутствия именно устной речи, говорения. Оно противостоит любой форме выраже­ния социального протеста, даже не собственно языковой. Более того, устное выражение мнения, высказанное частному адресату и не "прозву­чавшее" в общественной среде, приравнивается к молчанию. Несоблю­дение прагматических условий сводит его на нет.

В рамках социальной коммуникации вопрос о границах между молча­нием и немолчанием становится весьма деликатным. В статье под назва­нием "На рубеже молчания" известный литературный критик пишет: "Но где начинается молчание литератора? Если я что-нибудь любопытное

112

пробормотал за обедом жене, молчу ли я? Очевидно, все же молчу. А сказал студентам на лекции? Выходит, тоже молчу, тем более что юные мои коллеги ничего и не захотели понять, а некоторые вообще не слышали... Я написал статью, книгу, а ее забраковали в редакции... Книга есть или же ее нет? Высказался я или все еще продолжаю молчать? Молчал ли я и молчу ли? Уж не знаю сам, молчу или нет" (Дружба народов. 1989. № 8).

Экстенсионал молчания утрачивает определенность. Молчанием обора­чивается говорение, осуществленное в неадекватной ситуации, речь о другом, речь, не выражающая подлинных мыслей говорящего. На молча­ние переносятся признаки говорения; ср. в статье упомянутого критика: Пока же журналы молчат, хотя молчат они громко. Громогласное их молчание все еще нерушимо', вот еще пример: В конечном счете, и Годо, и его аналоги ведут в тупик молчания, которое бывает разным', красноре­чивым, болтливым, многозначительным, бессмысленным (А. Гиннес).

Таким образом, в понимании молчания произошел сдвиг со звуковой стороны речи на содержательную. Молчание стало совместимо с говоре­нием, и в него стал "утекать" смысл речей. Йо тема "утечки" часто обоз­начается. Глагол молчать имеет валентность на дополнение, относящее­ся к утаенной информации или ее теме: о своем прошлом он молчал. При глаголе умолчать, ориентированном именно на информативную сторону речи, эта валентность реализуется регулярно. Об этом глаголе см. [6, 14—17].

Этическое вынуждение не есть единственный стимул социальных выс­туплений. Каково наиболее общее условие "законного" пользования речью в "глобальной" коммуникативной ситуации, когда человек макси­мально свободен от вопросов, запросов, допросов и опросов, от докучных журналистов и следователей? Что в этом случае оправдывает "гово­рение", а следовательно, позволяет квалифицировать неговорение как молчание. В самом общем виде можно утверждать, что говорить должен тот, кому есть что сказать (разумеется, если говорение не приносит вре­да). Если есть что сказать, оно должно быть сказано. Это долг. Ситуация неговорения в этом случае квалифицируется как ненормативная. Этим объясняется регулярное употребление глагола молчать в применении к гем категориям людей, которые по определению должны иметь что ска­зать, — к писателям, общественным деятелям, проповедникам, учителям жизни. Ситуация молчания в этом случае интерпретируется как ненорма­тивная — как знак творческого кризиса, как вынужденность, определяе­мая социальными условиями, иногда как пауза. Поэтому законно не толь­ко сообщение о молчании писателя, но и вопрос о его причинах; ср.: По­чему же Блок промолчал год в пору всеобщего обожания'! Как Толстой входил в "Анну Каренину" из мучительно заполняемой паузы? (М. Кудимо­ва).

IV

Было рассмотрено употребление глагола молчать в разных видах более или менее конвенционализованных коммуникативных контекстов — межличностных и социальных. Хотя глагол молчать в отличие от не 8 Логический анализ языка 1 И

говорить лишен "прагматических валентностей", он сохраняет прагмати­ку, свойственную говорению: молчание адресовано, оно имеет мотив, а иногда и цель, и может соотноситься с вполне определенным содержа­нием. Оно включено в систему стимулов и реакций. Однако как форма социального поведения молчание не только семиотично, но и симптома­тично. Получая поведенческий смысл, молчание выходит за пределы "тесной" коммуникации.

Ниже мы коротко остановимся на тех текстах, в которых молчание освобождается от пут коммуникации, — психологическом, религиозно­мистическом и эстетическом. В них молчание становится соответственно симптомом, условием, отказом.

Во всех названных контекстах молчание расценивается как отступ­ление от естественной для человека, наделенного даром речи, речевой практики: дар речи не предназначен для хранения втуне. Только конец жизни оправдывает молчание. Об ушедших из жизни говорят, что они навеки умолкли (замолчали). Речь ассоциируется с жизнью, молчание — со смертью: Молчат гробницы, мумии и кости, —Лишь слову жизнь дана (И. Бунин); В такие минуты глухо молчит души половина, которая ранена насмерть (А. Белый).

Оправданное индивидуальной ситуацией, молчание воспринимается как отступление от поведенческого стереотипа. Оно рассматривается как симптом внутреннего кризиса: болезни, отчуждения, чувства одиночества, интимных переживаний, принятия трудного решения, тайны, сосредото­ченности на сокровенном и т.п.: И каждый думал и молчал о чем-то дорогом (М. Исаковский).

Молчание о сокровенном ритуализовано, ср.: почтить память мину­той молчания; торжественное молчание. Оно наступает тогда, когда слова неуместны и суетны. Чтобы сделать молчание нормативным, его канонизируют и о его наступлении предуведомляют.

В религиозно-мистическом контексте молчание является условием "другого разговора" — общения с Богом и Природой, их прямого позна­ния. Природа говорит у Плотина: "Не вопрошать меня должно, а разуметь самому в молчании, как и я молчу и не имею обыкновения говорить" (цит. по [1, 55]). В такого рода контекстах хорошо видно различие между тремя ключевыми концептами "отсутствия" — молча­нием, тишиной и пустотой.

Жизнь в единении с Богом порождает феномен исихазма — отрешения от мирской суеты и суетных речей. Обет молчания приносит речь в жертву безмолвию. В пустыню и пустынь уходят не в поисках пустоты, а ради тишины. Пустота имеет отрицательные коннотации, тишина — обычно положительные. Пустота есть абсолютное отсутствие, тишина — относительное. Она составляет фон и условие восприятия. Это устране­ние шумов, чтобы внимать звукам.

Тишина есть природный феномен, транспонируемый в мир человека; молчание есть человеческий феномен, транспонируемый в мир природы. В основе транспозиции лежит метафора; ср. холодное молчание полей и В ее душе царили тишина и покой. Тишина — на всех одна, молчание —

114

у каждого свое. Поэтому можно говорить о двойном молчании (см. пример выше), но не о двойной тишине. Понятие безмолвия синтезирует черты тишины и молчания, мира человека и мира природы. Оно как бы возвы­шается над этими мирами, и соответствующие ему слова принадлежат возвышенному стилю. В трагедиях безмолвствуют народы и цари, в по­вседневной речи и обыденной жизни они молчат. Этимологически безмол­вие связано с миром человека, человеческой речью. Поэтому безмолвие природы ощущается как метафора.

Во многих европейских языках молчание и тишина обозначаются одним словом: англ, silence, фр. silence, исп. silencio, итал. silenzio Источник зна­чения этих слов заключен в естественном феномене — тишине.

В русском языке отсутствие природных звуков и отсутствие челове­ческой речи обозначаются разными словами. При этом тишина ассоции­руется с покоем и тихой печалью, молчание — с холодом, отчуждением, тревогой, например: Со дня похорон в маленьком домике наступило молчание. Это не была тишина, потому что тишина—лишь отсутст­вие звуков, а это было молчание, когда те, кто молчит, казалось, могли бы говорить, но не хотят (Л, Андреев. Молчание); И тут только ощутил он ту глубокую, ни с чем не сравнимую тишину, какая царит на кладбищах, когда нет ветра и не шумит омертвевшая листва. И снова отцу Игнатию пришла мысль, что это не тишина, а молчание (там же).

Свой призыв к молчанию Тютчев, по-видимому, не случайно обозначил латинским словом Silentiuml Он звал к той тишине, в которой проницается сущность мира и душа живет природной жизнью: Молчи, скрывайся и таи И чувства и мечты свои — Пускай в душевной глубине Встают и заходят оне Безмолвно, как звезды в ночи, —Любуйся ими—и молчи.

В мире человека молчание и тишина постоянно взаимодействуют; ср. их соединение в наречии втихомолку. Они соотносятся как действие и его результат. Молчание создает тишину: когда в комнате замолкают, наступает тишина. Тишина в людских собраниях ассоциируется с целью, молчание — с мотивом, ср.: В зале воцарилась тишина и В зале воца­рилось молчание. Тишина говорит о внимании присутствующих, их готов­ности слушать; молчание свидетельствует об удивлении или растерян­ности. В первом случае ситуация нормативна, во втором — нарушен привычный ход событий.

Молчание и тишина не пусты. Их "непустота", однако, различна. Мол­чание в силу своей принадлежности миру человека, значимо преимущест­венно в семиотическом смысле. Поэтому субъектом молчания может стать мысль; ср. рассуждение В.В. Бибихина о молчании мысли, молчащей мысли, о том, что мысль молчит [3, 75—76]. Молчание — это знак стоя­щего за ним содержания. Содержание слито с молчанием как означаемое с нулевым означающим. Однако означаемое необязательно семиотично. Человек наделен неким естеством, которое проявляется через различные симптомы. Молчание — один из симптомов психических состояний. Принадлежа миру природы, тишина бывает только симптомом состояния среды, ср.: предгрозовая тишина, затишье перед бурей Тишина не может

115

быть знаком. Она не образует единства с тем, что в ней пребывает: наполнитель тишины привнесен извне. "Звуки небес" слышны в тишине, но не слиты с нею. Молчание скрывает тайну, у тишины ее нет. Можно проникнуть в тайный смысл молчания, но не в смысл тишины. Молчание может говорить. Оно способно порождать смысл. Тишина лишена этой способности. Иногда молчание говорит больше, чем слова; ср. такие соче­тания, как кричащее (красноречивое, говорящее) молчание.

Наконец, о молчании говорят в эстетическом контексте. Разговор о нем вызван ограниченностью возможностей языка: Но льзя ли в мертвое живое передать? Кто мог создание в словах пересоздать? Невыразимое подвластно ль выраженью? (В. Жуковский). Человек воспринимает боль­ше, чем может выразить язык. За его пределами остается несказанное, невыразимое, непередаваемое, неизреченное, ненареченное: Ненареченно­му хотим названье дать (Он же). Если в мистическом контексте имеется в виду не вырази эсть прямого познания, то поэт ощущает непередавае- мость красоты природного мира, творения. Созерцание исключает слова [7]: Сия сходящая святыня с вышины, Си% присутствие создателя в созданье — Каков для них язык?.. Горе душа летит, Все необъятное в единый вздох теснится, И лишь молчание понятно говорит (Он же). Ср. также у Батюшкова: Я ближнего люблю, но ты, природа-мать, Для сердца ты всего дороже! [...] Тобою в чувствах оживаю: Их выразить душа не знает стройных слов, И, как молчать о них, не знаю. Язык не только неполон, он изношен и лукав. Слова обветшали от празднословия: "Мысль изреченная есть ложь". Призыв к молчанию в контексте искусства аналогичен призыву, обращенному Л. Витгенштейном к философам, молчать о том, о чем нельзя сказать ясно. Разговор о молчании оборачивается разговором о языке вообще и о языке поэзии в частности. Невыраженность в нем главного вызывает ощущение неадекватности и пустоты слов: говорение становится пустым, молча­ние — полным, "чреватым", как выразился о нем А. Белый. Герой "Серебряного голубя" размышляет о русской деревне: "...слов не много у них; да зато у них молчанья избыток; ты к ним приходи — и с тобой они поделятся тем избытком, ты к ним приходи, ты научишься молчать; пить будешь ты зори, что драгоценные вина [...] Жить бы в полях, умереть бы в полях, про себя повторяя одно духометное слово, которое никто не знает, кроме того, кто получает то слово; а получает его в молчанье".

Содержание речей и смысл молчанья разделились; "...полевые люди, лесные в слова не рядятся [...] слово их, что ни есть сквернословие... А ты смекай; духовное винцо на столе-то перед каждым; и каждый слов несказанных и чувств несказуемых то винцо про себя выпивает. Говорит, будто заикается [„.] молчит же — диковинное молчанье!"^[19]. Речь,стано­вится ширмой, за которой скрывается другой смысл — невыразимый. Ему

соответствует молчание. Текст раздваивается: он и речь и молчание; ср. начало стихотворения Г. Сапгира "Пролог": Не говорить я вышел, а молчать. Принцип отказа выражается в разных литературных манерах [7]. Стиль становится способом говорения с другом. Поэт озвучивает мол­чание; поэт-постмодернист превращает молчание в речь о другом^[20].

Итак, в зависимости от контекста молчание может быть приравнено к речевому акту или форме поведения, к поступку — антидейсгвию или противодействию; оно может быть симптомом душевного неблагополучия; его влечет за собой отказ от мирской суеты ради прямого познания; оно может быть вызвано ощущением бессилия* слов перед духовной и при­родной красотой мира.

ЛИТЕРАТУРА

1. Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М.) 1977.

2. Арутюнова НД. Язык цели // Логический анализ языка: Модели действия. М., 1992.

3. Бибихин В.В. Язык философии // Путь. 1993. № 3.

4. Кибрик А.А. Молчание как коммуникативный акт // Действие: лингвистические н логические модели: Тез. докл. М., 1991.

5. Рахилина Е.В. Отношение причины и цели в русском тексте//ВЯ. 1986. №6.

6. Человеческий фактор в языке: Коммуникация. Модальность. Дейксис. М., 1992.

7. Genette G. Silence de Flaubert // Genette G. Figures I. P., 1966.

8. Stedje A. "Brechen Sie dies r&tselhafte Schweigen": Ober kulturbedlngtes, kommunlkatives und strategisches Schweigen // Sprache und Pragmatik: Lunder Symposium 1982. Stockholm: Almqvist & Wiksell International, 1983.

9. Valesio P. Ascoltare ІІ silenzio: La retorica come teoria. Bologna: 11 Mulino, 1986. (Collezlone di testi e di studi: Linguistics e critica letteraria).

AT. Грек