Глава XX ФОНЕТИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ

XX. 1. Письменные памятники более ранних периодов, сход­ство между языками и многообразие местных диалектов — все это свидетельствует о том, что с течением времени языки изме­няются.

Небесполезно оглянуться на те давно прошедшие времена. Теперь, когда в нашем распоряжении есть метод, вносящий по­рядок в определение сходства между языками и проливающий некоторый свет на природу языкового родства, мы уже готовы забыть, насколько хаотичны могут быть результаты языковых изменений, если мы не имеем ключа к их классификации. С начала XIX в. мы научились классифицировать различия между родст­венными формами, относя каждое из них к тому или иному виду языковых изменений. Теперь легко поддаются классификации и те факты, противоречивость которых ставила в тупик исследователей прошлого. Случаи сходства, которые не подходят под установлен­ные типы изменений, сравнительно немногочисленны, и их часто можно без всякой опасности исключить из рассмотрения как случайные; так обстоит, например, делос лат. dies : англ. day — как нам теперь известно, это ложная этимология.

Процесс языкового изменения никогда не наблюдался непо­средственно; и мы сейчас убедимся, что такое наблюдение при на­ших сегодняшних возможностях немыслимо. Мы полагаем, что наш метод классификации, как нам кажется, вполне пригодный (хотя и не безупречный), отражает реально существующие факторы изменений, отраженные в нашем материале. Положение о том, что наиболее простая классификация наблюдаемых фактов яв­ляется наиболее правильной, свойственно всем наукам; в нашем случае полезно вспомнить, что наблюдаемые факты (а именно ре­зультаты языковых изменений, как они обнаруживаются в этимоло­гиях) оставались непонятными, пока на сцене не появился наш метод. Первым шагом в развитии сравнительно-исторического ме­тода были поиски однотипных фонетических соответствий; мы рассматриваем эти соответствия как результат действия того фактора изменения, который мы называем фонетическим измене­нием.

XX. 2. В начале XIX в. лишь немногие ученые последователь­но и систематически отбирали определенные типы сходных явле­ний, главным образом случаи фонетического совпадения или соответствия. Первым заметным шагом в этой области были наблю­дения Раска и Гримма (см.

1) Глухим взрывным других языков в германских языках соот­ветствуют глухие спиранты:

[р — f]: лат. pes: англ. foot «нога»; лат. piscis: англ. fish «ры­ба»; лат. pater: англ. father «отец»;

[t — 01: лат. tres : англ. three «три»; лат. tenuis : англ. thin «тон­кий»; лат. tacere : гот. ['Gahanl «молчать»;

[k—hi: лат. centum : англ. hundred «сто»; лат. caput : англ. head «голова»; лат. cornu : англ. horn «рог».

2) Звонким взрывным других языков в германских языках соответствуют глухие взрывные:

[b — р!: греч. ['kannabis] : англ. hemp «конопля»;

[d — tl : лат. duo: англ. two «два»; лат. dens : англ. tooth «зуб»; лат. edere: англ. eat «есть»;

[g — k]: лат. granum : англ. corn «зерно»; лат. genus : англ. kin «род»; лат. ager : англ. acre «поле, акр».

3) Некоторым придыхательным и спирантам других языков (которые мы обозначаем сейчас как «рефлексы праиндоевропей- ских звонких придыхательных») в германских языках соответ­ствуют звонкие взрывные и спиранты:

скр. [bh], греч. [phi, лат. [fl, герм, [b, v]: скр. ['bhara:mi], греч. ['phero: ], лат. fero : англ. bear «я несу, нести»; скр. ['bhra:ta:l, греч. ['phra:te:r], лат. frater : англ. brother «брат»; лат. frangere : англ. break «ломать»;

скр. [dh], греч. [thl, лат. [fl, герм, [d, 61: скр. ['a-dha:tl «он положил», греч. ['the:so:l «я положу», лат. feci «я сделал, со­вершил» : англ. do «делать»; скр. ['madhul «мед, напиток из меда», греч. ['methul «вино» : англ. mead «напиток из меда»; скр. ['madh- jah], лат. medius:aH™. mid «средний»;

скр. [h], греч. [kh], лат. [h], герм, [g, у]: скр. [haⁿ'sah]: англ. goose «гусь»; скр. ['vahatі] «он везет на телеге», лат. vehit: др.-англ. wegan «нести, двигать, перевозить»; лат.

Единственным основанием для выделения подобных случаев является убеждение, что эти соответствия слишком часто встре­чаются или в каком-нибудь ином отношении слишком своеобразны, чтобы их можно было считать случайными.

XX. 3. Исследователи языка признали эти соответствия (и назвали их, используя весьма опасную метафору, «законом» Гримма), потому что классификация, которую они вводят, была подтверждена дальнейшими исследованиями: новый материал про­демонстрировал те же соответствия, а случаи, в которых этих соответствий не наблюдалось, можно было подвести под другие классификации.

Так, например, среди случаев, в которых не обнаруживается соответствий, подводимых под закон Гримма, можно выделить довольно большую группу, где глухим взрывным [р, t, к] других языков соответствуют те же звуки германских; так, звуку [t] других языков соответствует германское [І] в следующих слу­чаях:

скр. Fasti] «он есть», греч. ['estі], лат. est: гот. [ist] «(он) есть»;

лат. captus «взятый, пойманный»: готск. [hafts] «задержанный»;

скр. [a§'Ta:wl «восемь», греч. [ok'to:], лат. octo : гот. ['ahtawl.

Во всех приведенных примерах звукам [р, t, к] в германских языках непосредственно предшествуют глухие спиранты [s, f, hi; анализ же случаев, которые подчиняются соответствиям, устано­вленным Гриммом, показывает, что в них никогда согласному гер­манских языков не предшествуют подобные звуки. Таким образом, анализ ряда форм, оставшихся необъясненными в свете закона Гримма, привел к установлению нового соотношения: после [s, f,h) звукам [р, t, к] других индоевропейских языков в германских язы­ках соответствуют также [р, t, к].

Среди форм, выпадающих из основных соответствий, мы на­ходим, далее, ряд форм, в которых начальным звонким взрыв­ным [b, d, g] германских языков в санскрите соответствуют не [bh, dh, ghl, как должно было быть согласно закону Гримма, а [b, d, g], в греческом же — не ожидаемые [ph, th, kh], а [р, t, к].

Более того, в последнем случае наши наблюдения подтвержда­ются и самой структурой языков. В греческом языке некоторые формы характеризуются редупликацией (см. § XIII. 8), причем такой, когда префигируется первый согласный исходной основы, за которым следует гласный: ['do:so: 1 «я дам», ['di-do:mi] «я даю». Мы обнаруживаем далее, что у основ с начальным придыхатель­ным взрывным редуплицируемая часть содержит простой взрыв- ный: ['the:so:] «я положу», ['ti-the:mi] «я кладу». Аналогичное явление наблюдается и в других морфологических категориях гре­ческого языка; так, здесь представлена парадигма существительно­го, форма именительного падежа единственного числа которого имеет вид ['thriks] «волосы», но другие падежные формы имеют иной вид, например винительный падеж — I'trikhal; иными словами, в тех случаях, когда после гласного следует придыхательный сог­ласный, начальным согласным будет [t], а не [th]. Сходным обра­зом в санскрите при обычной редупликации повторяется первый согласный: ['a-da:t] «он дал», ['da-da:mi] «я даю», но если началь­ный согласный аспирирован, в редупликации появляется простой взрывный: Pa-dha:t] «он положил», ['da-dhami] «я кладу»; анало­гичные чередования наблюдаются в морфологии санскрита и в дру­гих случаях.

XX.4. Если те или иные соответствия нельзя отнести за счет случайности, значит, они являются следствием каких-то древних исторических связей, и эти связи, как мы видели, сравнительный метод реконструирует, постулируя общее происхождение языков от одного праязыка. В тех случаях, когда факты родственных языков совпадают, это означает, что данные языки сохранили особенности праязыка, как, например, [г] в словах со значением «брат», [ш] в словах со значением «мед (напиток)» и «средний» (см. § XX.2) или [s] в глагольных формах со значением «он есть» (см. § XX.3). В тех же случаях, когда в корреспонденциях выступают бесспорно разные фонемы, мы предполагаем, что в одном или нескольких языках произошли изменения. Так, мы формулируем соответст­вия, установленные Гриммом, следующим образом:

1) глухие взрывные [р, t, kl индоевропейского праязыка изме­нились в протогерманском в глухие фрикативные [f, 0, hj;

2) индоевропейские звонкие взрывные [b, d, g] изменились в протогерманском в глухие взрывные [р, t, к];

3) индоевропейские звонкие придыхательные взрывные [bh, dh, gh] изменились в протогерманском в звонкие взрывные или спиранты [b, d, g], в протогреческом — в глухие аспирированные взрывные [ph, th, kh], в протоиталийском и протолатинском — в [f, 0,h]. В данном случае акустические свойства индоевропейских фо­нем не являются вполне ясными, и некоторые ученые предпочи­тают поэтому говорить о глухих спирантах [f, 0, х]. Точно так же мы не знаем, были ли их рефлексы в германском праязыке взрыв­ными или спирантами, но все эти сомнения не подрывают наших выводов относительно самой фонетической модели.

Те ряды соответствий, в которых [р, t, к] наблюдаются также и в германских языках, требуют для случая 1 известного ограни­чения: в позиции непосредственно после согласного (в действи­тельности здесь встречаются собственно только [s, р, к]) индо­европейские глухие взрывные [р, t, к] в протогерманском языке никаким изменениям не подвергаются.

Соответствия, установленные Грассманом, с исторической точ­ки зрения означают, что на определенной ступени развития про- тогреческого языка формы, которые содержали два соседних

слога с придыхательными взрывными, утратили придыхательность первого взрывного. Так, мы реконструируем:

> Греческий язык

Индоевропейский > Протогреческий

праязык

Fpewthomaj]

Ftithe.-mi]

Ftrikha]

* ['bhewdhomaj ] * ['phewthomaj ]

* Fdhidhemi] * ['thithe^i]

* ['dhrighml * ['thrikha]

С другой стороны, мы предполагаем, что в именительном падеже единственного числа слова «волосы» придыхательного звука после гласного никогда не было; индоевропейское *[dhriks] отражается в греческом как [thriks]. Отсюда можно далее предположить, что аналогичные изменения происходили и в протоиндоиранском язы­ке: индоевропейское *[bhewdho-] отражается в санскрите как [bo:dha-l, а индоевропейское *[dhedhe:-] —как [dadha:-] и т. д.

Следующий шаг в реконструкции исторических процессов свя­зан с тем обстоятельством, что утрата придыхательности касается в санскрите [b, d, g], но в греческом [р, t, к]. Это значит, что индоев­ропейские [bh, dh, gh], когда произошла утрата аспирации, уже превратились в протогреческом в глухие [ph, th, kh]. Поскольку в индоиранских языках оглушения не наблюдается, мы делаем вывод, что дезаспирация в протогреческом и дезаспирация в прото­индоиранском языках произошли независимо друг от друга.

Итак, интерпретируя фонетические соответствия, которые обнаруживаются в рассмотренных сходных формах, мы делаем вывод, что фонемы языка подвержены историческим изменениям. Такие изменения могут быть ограничены определенными фоне­тическими условиями; так, в протогерманском [р, t, к] не из­менялись в [f, 0, h], когда им непосредственно предшествовал другой глухой согласный, как в *[kaptos]>roT. [hafts]; в прото­греческом [ph, th, kh] превращались в [р, t, к] только там, где сле­дующий слог начинался с придыхательного. Этот тип языковых изменений известен как фонетические изменения (или звуковые изменения). В современных терминах постулат о звуковых изме­нениях можно сформулировать в виде следующего предложения: Фонемы изменяются.

XX.5. После того как мы собрали сходные формы, обнаружи­вающие установленные соответствия, в отношении остающихся форм можно предположить две очевидные возможности. Во-первых, если мы сформулировали то или иное соответствие слишком широ­ко или, наоборот, слишком узко, тогда более тщательное исследо­вание или появление новых данных внесет в нашу формулировку соответствующие коррективы. Замечательным примером подобного рода было открытие, сделанное Грассманом. Тот факт, что формы, стоящие особняком, вновь и вновь позволяли обнаружить ранее

не известные корреляции, является убедительным подтвержде­нием состоятельности нашего метода. Во-вторых, может оказаться, что сходные формы не являются разошедшимися вариантами произ­ношения одной и той же более ранней формы. Гримм, например, считал, что лат. dies: англ. day «день» —это этимология, которую нельзя объяснить исходя из установленных им соответствий; и с того времени, несмотря на многочисленные позднейшие исследова­ния, все же не было найдено возможности изменить в остальном вполне правильные классы соответствий так, чтобы они включали и пару dies : day. Точно так же лат. habere «иметь» : гот. haban, др.-в.-нем. haben, несмотря на разительное сходство этих форм, противоречат типам соответствий, которые в остальном вполне оправдали себя. В подобных случаях мы можем отнести сходство за счет случайного совпадения, разумея под этим, что оно не вызва­но никакими историческими связями; так, лат. dies : англ. day всеми рассматривается в настоящее время как «ложная этимоло­гия». Сходство может быть вызвано также грамматическим сход­ством форм в праязыке; так, лат. habere «иметь» и др.-в.-нем. haben «иметь», видимо, являются потомками соответственно двух основ — основы * [gha'bhe:-] и основы *[ka'bhe:-], которые в индоевропей­ском праязыке были морфологически сходными. Наконец, близкие формы могут быть обязаны своим сходством исторической связи иного порядка, чем происхождение из общего источника. Так, лат. dental is «относящийся к зубу, зубной» и англ. dental «зубной» похожи друг на друга, но не характеризуются соответствиями (на­пример, лат. d : англ. t), которые наблюдаются в латинских и английских рефлексах общих индоевропейских прототипов. Причи­на этого в том, что dental представляет собой не что иное, как вос­произведение латинского слова говорящими на английском языке.

Итак, подводя итоги, следует сказать, что формы, отклоняю­щиеся от установленных типов фонетических соответствий, могут:

1) восходить к общей древней форме и казаться отклонениями только потому, что нам еще не удалось точно установить фоне­тическое соответствие; ср., например, скр. I'bo.-dhami] и англ. bid «приказывать» до открытия Грассмана;

2) не восходить к общей древней форме, и в этом случае их сходство может объясняться:

а) случайностью, например, лат. dies: англ. day;

б) частичным морфологическим сходством в праязыке; ср., на­пример, лат. habere: англ. have,

в) иными историческими отношениями; ср., например, лат. dental is : англ. dental.

Если это правильно, тогда анализ сходных форм, не получив­ших объяснения, приведет нас 1) к открытию новых типов фоне­тических соответствий; 2а) к устранению ложных этимологий, 26) к более глубокому пониманию морфологической структуры праязыка, 2в) к установлению новых типов языковых изменений, не являющихся звуковыми изменениями. Если же анализ не полу­чивших объяснения форм не приводит к этим результатам — зна­чит наше построение неверно.

XX.6. В течение первых трех четвертей XIX в. никто, на­сколько нам известно, не пытался ввести ограничения, подобные тем, которые были указаны выше. Если ряд сходных форм не подходил под установленные соответствия, ученые считали себя вправе предполагать, что эти формы тем не менее родственны со­вершенно так же, как и обычные формы, а именно восходят к общему архетипу. С исторической точки зрения, они объясняли это тем, что звуки речи могли в одних формах изменяться так, а в других иначе (или вообще не изменяться). Индоевропейское [d] могло измениться в большинстве протогерманских форм в [t], как в two «два» (:лат. duo), ten «десять» (:лат. decem), tooth «зуб» (:лат. dens), eat «есть» (:лат. edere), но остаться якобы неиз­менным в некоторых других формах, как в day «день» (:лат. dies).

В целом против такого мнения возразить было нечего, ведь оно действительно выражало похвальную осторожность, однако лишь до тех пор, пока длительное изучение неясных форм не пока­зало, что возможности, о которых сказано выше в пунктах 1 и 2 а, б, в, реализовались в таком большом числе случаев, что вероят­ность спорадических звуковых изменений оказалась исключен­ной. В 70-х гг. XIX в. многие ученые (и особенно в 1876 г. Август Лескин; см. § 1.9) пришли к следующему выводу: тщатель­ный анализ остаточных форм настолько часто приводил к откры­тию непротиворечивых фактов (1, 26, 2в) или к устранению ложных этимологий (2а), что лингвисты вправе предположить абсолютную регулярность фонетических изменений. Это означало, с точки зре­ния нашего метода, что все случаи сходства между формами, кото­рые не подпадают под установленные классы соответствий, объяс­няются особенностями звуковых изменений, которые нам еще не удалось открыть (1), или же они не являются разошедшимися фор­мами единого прототипа либо потому, что этимология была ложной (2а), либо потому, что к образованию сходных форм привел какой- то иной фактор, а не звуковое изменение (26, в). Будучи истолкован­ным с исторической точки зрения, это положение означает, что звуковое изменение есть не что иное, как изменение в манере гово­рящих произносить фонемы, и что оно поэтому оказывает влияние на фонему в каждом случае ее появления независимо от характера той или иной конкретной языковой формы, в которой данная фо­нема встречается. Изменение может затронуть какой-то артику­ляционный навык, общий для нескольких фонем, как при оглу­шении звонких взрывных Lb, d, g] в протогерманском языке.

С другой стороны, изменение может затронуть тот или иной навык артикуляции сочетаний фонем и потому иметь место только при определенных фонетических условиях, например в том случае, когда [р, t, к] давали в германском праязыке [f, 0, h], если им не пред­шествовал другой звук той же группы или [si; точно так же [ph, th, kh] в протогреческом языке превращались в [р, t, к] при том условии, если следующий слог начинался с придыхательного. Ограничения этих обусловленных звуковых изменений являются, конечно, чисто фонетическими, поскольку изменению подвергается только способ артикуляции; фонетические изменения не зависят от нефонетических факторов, таких, как значение, частотность, наличие омонимов и т. д. и т. п. у той или иной конкретной языко­вой формы. В терминах современного языкознания все сказанное выше можно кратко выразить так: фонемы изменяются, поскольку термин фонема обозначает минимальную, лишенную значения еди­ницу сигнализации.

Этот новый принцип был воспринят рядом лингвистов, которых стали называть «младограмматиками». С другой стороны, не только ученые старшего поколения, такие, как Георг Курциус (1820— 1885), но также и некоторые более молодые исследователи, особен­но Гуго Шухардт (1842—1927), отвергали новую гипотезу. Дис­куссия о преимуществах и недостатках данной теории не прекра­щается и до сих пор; и в настоящее время мнения лингвистов по этому вопросу расходятся ничуть не меньше, чем в 70-х гг. XIX в.

В значительной степени эта дискуссия была вызвана просто тем, что использовалась неудачная терминология. В 70-х гг. XIX в., когда специальные термины были менее точны, чем сейчас, положение о регулярности звуковых изменений получило туман­ную и метафорическую формулировку: «Фонетические законы не знают исключений». Совершенно очевидно, что термин «закон» не имеет здесь точного значения, поскольку звуковое изменение ни в каком смысле не является законом, но лишь историческим процессом. Выражение «не знает исключений» также весьма не­точно передает мысль о том, что нефонетические факторы, напри­мер частотность или значение конкретных языковых форм, не оказывают никакого влияния на изменение фонем.

Фактически подлинным предметом спора является вопрос об объеме классов фонетических соответствий и роли, которую играют формы, не получившие объяснения. Младограмматики утверждали, что результаты исследований позволяют сделать вывод о том, что классы соответствий являются непротиворечивыми, и, кроме того, доказывают возможность полного объяснения остаточных форм. Если мы говорим, что индоевропейское [dl выступает в гер­манских языках как [t 1, тогда, согласно младограмматикам, сход­ство лат. dies и англ. day или лат. dental is и англ. dental не может быть квалифицировано просто как «исключение», то есть с истори­ческой точки зрения как факт, обусловленный тем, что говорив­шие на германском праязыке не осуществили здесь обычного изме­нения. Данный случай представляет собой проблему, решить кото­рую можно, либо отказавшись от установленной этимологии как связанной со случайным сходством (лат. dies: англ. day), либо дав более точную формулировку фонетического соответствия (от­крытие Грассмана), либо признав какие-то другие факторы, при­ведшие к образованию сходных форм (лат. dental is заимствовано в английский язык как dental). Младограмматики настаивали, в частности, на том, что их гипотеза плодотворна и в этом последнем случае: она позволяет выделить сходные явления, которые объясняются не звуковыми изменениями, но какими-то иными факторами, и тем самым подводит к пониманию самих этих фак­торов.

По существу, следовательно, дискуссия направлена на устране­ние ложных этимологий, на пересмотр наших формулировок о фо­нетических соответствиях и на признание существования других языковых изменений, помимо изменений звуковых.

XX.7. Противники гипотезы младограмматиков утверждают, что случаи сходства, которые не подходят под установленные типы фонетических соответствий, могли быть вызваны к жизни просто спорадическими процессами, или отклонениями от норм, или даже тем, что звуковые изменения остались неосуществленными. Но ведь в основе современного исторического языкознания лежит именно установление классов фонетических соответствий: таким и только таким путем Раск и Гримм внесли порядок в хаотическое нагромождение сходных явлений, которое ставило в тупик всех лингвистов прошлого. Защитники существования спорадических звуковых изменений, как и младограмматики, отвергают этимоло­гии, подобные лат. dies : англ. day, и сохраняют лишь некоторые, обнаруживающие разительное сходство, такие, как лат. habere: др.-в.-нем. haben или скр. [ko:kilah], греч. ['kokkuksl, лат. cucu­ius: англ. cuckoo «кукушка». Они признают, что у нас нет никаких критериев для решения подобных вопросов, но настаивают, что наша неспособность провести границу между случаями первого и второго рода ничего не доказывает: спорадические звуковые из­менения якобы имеют место, хотя у нас и нет определенного спо­соба для их установления.

Младограмматики видят в этом серьезное нарушение научного метода. Становление нашей науки было связано с появлением мето­дики, которая исходила из регулярности фонетических изменений; ее дальнейшие успехи, например открытие Грассмана, основыва­лись имплицитно на том же самом неизменном допущении. Вполне возможно, конечно, что какое-то другое допущение привело бы к еще более правильному пониманию фактов, но защитники спора­дических звуковых изменений ничего подобного не предлагают; они принимают результаты, полученные благодаря применению существующего метода, и вместе с тем пытаются объяснить неко­торые факты при помощи прямо противоположного метода (или, точнее, при отсутствии метода); метод же этот подвергался провер­ке на протяжении всех столетий, предшествовавших Раску и Гримму, и был признан несостоятельным.

При исторической интерпретации фактов теория спорадических звуковых изменений сталкивается с очень серьезной трудностью. Если мы предполагаем, что в какой-то форме, скажем в cuckoo в протогерманском языке, не осуществился переход [к] в [h] и она продолжает сохранять индоевропейское [к], мы должны также предположить, что на протяжении многих поколений, когда прото­германцы в большинстве слов изменили способ артикуляции индоевропейского [к] и оно проходило через последовательные акустические типы, такие, как [kh — kx — х — h], в слове cuckoo те же протогерманцы по-прежнему произносили неизменное индоевропейское [к]. Если бы это было возможно, тогда каждый язык в формах, которые не подверглись звуковым изменениям или отклонились от обычных изменений, изобиловал бы всякого рода странными, отклоняющимися от нормы звуками. В действитель­ности же язык оперирует лишь ограниченным набором фонем. В современном английском языке [к] в cuckoo «кукушка» ничем не отличается от [к] в таких словах, как cow «корова», calf «те­ленок», kin «род, семья», которое закономерно развилось из индоевропейского [gl. Мы должны были бы, следовательно, тогда предположить, что какое-то более позднее изменение полностью уподобило сохранившееся индоевропейское [к] в cuckoo гер­манскому [к], отражающему индоевропейское [gl; поскольку же каждый язык действует в пределах ограниченной фонетической системы, мы должны были -бы предположить, что в каждом случае спорадического звукового изменения или в каждом случае сопро­тивления звуковому изменению звук, отклоняющийся от нормы, был со временем сведен к какому-то обычному фонематическому типу и не привлек к себе поэтому внимания исследователей. В противном случае мы должны были бы обнаружить, скажем, в современном литературном английском языке какое-то количество форм, сохранивших звуки английского языка XVIII в., раннего новоанглийского, среднеанглийского, древнеанглийского, пра­германского и т. д., не говоря уже об особых звуках, возникших в результате спорадических изменений в каком-то определенном направлении.

В действительности же формы, не обнаруживающие обычных фонетических соответствий, подчиняются фонематической системе своего языка и своеобразны только в соотношении с другими фор­мами. Например, звуки, соответствующие в современном литера­турном английском языке древнеанглийскому [о:], демонстрируют некоторые явные отклонения; последние, однако, заключаются просто в наличии неожиданных фонем, но не в отклонении от фоне­тической системы. Обычно древнеанглийское [о]: отражается как: [а] перед [s, z] плюс согласный, кроме [t 1: goshawk «ястреб- тетеревятник», gosling «гусенок», blossom «цвет, цветение»;

[з] перед древнеанглийскими согласными плюс [t 1: foster «вос­питывать», soft «мягкий», sought «искал» (др.-англ. sohte), brought «нес», thought «думал»;

[и] перед [k]: book «книга», brook «ручей», cook «готовить», crook «изгибать», hook «зацеплять», look «смотреть», rook «грач», shook «тряс», took «брал»;

[о] перед [п] плюс согласный, кроме [t 1, и перед согласным плюс [г]: Monday «понедельник», month «месяц», brother «брат», mother «мать», other «другой», rudder «руль»;

[ow] перед [nt] и [гТ, а также из сочетания древнеанглийского [o:wl: don’t — отрицат. форма от do «делать»; floor «пол», ore «руда», swore «клялся», toward «в направлении, к», whore «блудни­ца»; blow «цвести», flow «течь», glow «сверкать», grow «расти», low «мычать», row «грести», stow «складывать»;

[uw] в других случаях: do «делать», drew «тащил», shoe «туфля», slew «убил», too «также», to «к», woo «ухаживать», brood «выводок», food «пища», mood «настроение», hoof «копыто», roof «крыша», woof «уток», cool «прохладный», pool «лужа», school «школа», stool «табуретка», tool «инструмент», bloom «цветение», broom «мет­ла», doom «судьба», gloom «мрак», loom «маячить», boon «благо», moon «луна», noon «полдень», soon «скоро», spoon «ложка», swoon «обморок», whoop «возглас», goose «гусь», loose «свободный», boot «ботинок», moot «нагель», root «корень», soot «сажа», booth «киоск», sooth «истина», tooth «зуб», smooth «гладкий», soothe «утешать», behoove «следовать», prove «доказывать», ooze «сочиться».

Если мы примем соответствия между древнеанглийским [о: 1 и указанными звуками за нормальные (при соответствующих фо­нетических условиях в каждом случае), то получим в остатке следу­ющие, противоречащие приведенным выше формы:

[aj: shod «обул», fodder «фураж»;

[awl: bough «сук», slough «болото»;

[el: Wednesday «среда»;

[о]: blood «кровь», flood «наводнение», enough «достаточно», tough «жесткий», gum «десна», done «сделанный», must «должен», doth «делает», glove «перчатка»;

[owl: woke «проснулся»;

[uj: good «хороший», hood «капюшон», stood «стоял», bosom «грудь», foot «нога», и иногда hoof «копыто», roof «крыша», broom «метла», soot «сажа»;

[uw]: moor «болото», roost «насест».

Каждый из этих семи отклоняющихся типов содержит ту или иную обычную английскую фонему; например, [о] в blood и т. д. является обычной фонемой [о], которая отражает др.-англ. [и] в словах типа love «любовь», tongue «язык», son «сын», sun «солнце», соте «приходить». В каждом случае отклоняющиеся формы содержат не какие-либо необычные звуки, но просто нормаль­ные фонемы; и лишь их дистрибуция противоречит ожиданиям историка.

XX.8. Что касается поправок, вносимых в установленные груп­пы соответствий в результате тщательного изучения обособленных случаев, то младограмматики скоро получили замечательное под­тверждение своей гипотезы в исследованиях Вернера, который под­верг анализу германские формы, содержащие [b, d, g] вместо ожидаемых [f, 0, h] (XVIII. 7). Вернер собрал случаи, подобные лат. pater: гот. 1'fadar], др.-англ. I'federl, где индоевропейское [t] отражается в германских языках как [d, б] вместо ожидаемого [01. Вообще озвончение спирантов между гласными представ­ляет собой очень распространенный тип звуковых изменений, и оно действительно происходило в различное время в истории не­которых германских языков. Так, прагерманское [0] выступает как звонкий спирант, совпадая с рефлексом прагерманского

[d] в древнеисландском языке, где, например, 1'Ьго:бег] произно­силось с тем же согласным, что и ['fader]. В древнеанглийском языке прагерманское [0] в положении между гласными, несомнен­но, тоже озвончалось; ср. l'bro:6or], хотя здесь этот звук и не совпал с [d], отражающим прагерманское [dl, как в I'federl. И в древнеисландском, и в древнеанглийском прагерманское [fl между гласными превратилось в звонкий [v], как в др.-англ. ofen ['oven], совр. англ. oven «печь» (др.-в.-нем. ofan ['ofап]), совпав с [v], которое восходит к прагерманскому [Ы, как в др.-англ. yfel 1'yvel], совр. англ. evil «зло» (др.-в.-нем. ubil 1'ybill). Таким об­разом, если исходить из возможности нерегулярных звуковых изменений, вполне естественно было бы предположить, что озвон­чение спирантов в интервокальном положении началось споради­чески в некоторых словах уже в протогерманский период и что наличие прагерманского * ['fader] наряду с* l'bro:0er] свидетельст­вует просто-напросто о начале процесса, нашедшего свое заверше­ние в реально засвидетельствованных памятниках древнеисланд­ского, древнеанглийского и древнесаксонского языков. Однако в 1876 г. Вернеру в процессе изучения отклоняющихся форм удалось установить одно бесспорное соотношение: в изрядном количестве случаев и в систематически повторяющихся позициях согласные [b, d, gl появляются в германских языках там, где в санскрите и греческом (а следовательно, по-видимому, и в индоевропейском праязыке) перед [р, t, к] был безударный гласный или дифтонг, как в скр. [pi'ta: ], греч. [pa'te:r]: прагерм. * ['fader] в противопо­ложность скр. ['bhra:ta:], греч. ['phra:te:r]: прагерм. *['Ьго:0ег]. Аналогичным образом, скр. ['gvagurahl «свекор», отражающее, очевидно, индоевропейское *['swe£uros], дает в германских языках нормальный рефлекс в виде [h] вместо [k\, как в др.-в.-нем. ['sweharl. Однако скр. [gva'grurh] «свекровь», отражающее индо­европейское *[swe'£ru:s], выступает в германских языках с [gl, как в древневерхненемецком ['swigar], где [g] является предста­вителем индоевропейского [k] после безударного гласного.

Подтверждением такого вывода явился тот факт, что индо­европейский глухой спирант [s] подвергся аналогичному изме­нению при аналогичных условиях: [s] предстает в германских языках как [si, за исключением тех случаев, когда предшествую­щий слог в индоевропейском праязыке был безударным; тогда [s] в протогерманском озвончается и выступает как прагерм. [z], кото­рое впоследствии в скандинавских и западногерманских языках переходит в [г]. В парадигмах ряда сильных глаголов германских языков формы настоящего времени и единственного числа про­шедшего времени изъявительного наклонения содержат средин­ные [f, 0, h, s], но во множественном числе и в формах сослага­тельного наклонения прошедшего времени, а также в причастии прошедшего времени появляются [b, d, g, zl, как, например, в древнеанглийском языке:

['weorGan] «становиться», [he: 'wearG] «он стал», но [we: 'wur- don] «мы стали»;

['6e:osan] «выбирать», [he:'6e:as] «он выбрал», но [we: 'kuron] «мы выбрали»;

['wesanl «быть», [he: 'wesl «он был», но [we: 'we:ron] «мы были». Это чередование, как показал Вернер, соответствует изменению места словесного ударения в аналогичных парадигмах санскрита; ср., например, глагольные формы, родственные приведенным выше: ['vartate:] «он поворачивается, становится», [va-'varta] «он повернулся», но [va-vrti'ma] «мы повернулись»;

*['jo:§ati] «он наслаждается, получает удовольствие», [ju-'jo:sa] «он наслаждался», но [ju-jusi'ma] «мы наслаждались»;

['vasatil «он живет, пребывает», [u-'va:sa] «он жил, пребывал», но [u:§i'ma] «мы жили, пребывали».

Эти факты были столь замечательным подтверждением гипотезы о регулярности звуковых изменений, что вся тяжесть доказа­тельств пала теперь на долю противников этой гипотезы: если анализ остаточных форм позволяет установить подобные кор­реляции, то мы вправе потребовать достаточно убедительных до­водов, прежде чем откажемся от деления форм на подчиняю­щиеся регулярным соответствиям и остаточные, а также от нашего принципа тщательного изучения остаточных форм в целях установления новых соответствий. Вообще можно сомневаться, сумел ли бы лингвист, довольствующийся гипотезой о «споради­ческих звуковых изменениях», когда-либо открыть эти коррелят ции.

Аналогичное подтверждение нашему методу, правда в более скромных масштабах, дают иногда и случайные наблюдения. В цен­тральных алгонкинских языках, для которых мы не располагаем древними письменными памятниками, мы обнаруживаем следую­щие регулярные соответствия, которые можно условно отобра­зить с помощью «працентральноалгонкинских» реконструиро­ванных форм (ПЦА):

Примеры:

1) Фокс [kehkje:wal «он стар», меномини [keckkw], ПЦА *[keckje:wa].

2) Фокс [aSkute:wi 1 «огонь», оджибва Iiskude: I, меномини [esko:- te:w], кри [iskuterw], ПЦА *[iskute:wi 1.

3) Фокс [mahkese:hi] «мокасин», оджибва [mahkizin], меномини lmahke:sen], кри [maskisin], ПЦА *[maxkesini].

4) Фокс lno:hkumesa] «моя бабушка», оджибва [no:hkumis], меномини [no:hkumeh], кри [no:hkum], ПЦА *[no:hkuma].

5) Фокс [takeSkawe:waj «он пинает его»,оджибва [tangiskawa:d], меномини [tahke:skawe:w], кри [tahkiskawe:wl, ПЦА *[tanke§- kawe:wa].

И все же остается одна морфема, для которой ни одно из этих соответствий не подходит; это элемент со значением «красный».

6) Фокс [meSkusiwa] «он красен», оджибва [miskuzil, меномини [mehkorn], кри [mihkusiw], ПЦА *[megkusiwal

Если бы мы исходили из гипотезы о спорадических звуковых изменениях, это исключение не имело бы никакого значения. Одна­ко, после того как было установлено шестое соответствие, обна­ружилось, что в отдаленном диалекте кри, который в случаях 1—5 совпадает с равнинными кри, морфема «красный» имеет свое­образное сочетание согласных [htk], как в [mihtkusiwl «он кра­сен». В этом случае, следовательно, остаточная форма позволила обнаружить особую фонетическую единицу праязыка.

Гипотеза о регулярных (иными словами, чисто фонематических) звуковых изменениях подтверждается теми соответствиями, кото­рые она позволяет установить; крайне непоследовательно было бы принимать результаты, которые она предоставляет, и вместе с тем отвергать ее, когда хотят «объяснить» трудные случаи с помощью противоположного допущения («спорадических звуковых изме­нений»).

XX. 9. Отношение остаточных форм к другим факторам исто­рии языка, помимо звуковых изменений, является решающим моментом в споре о регулярности звуковых изменений. Младо­грамматики, разумеется, не могли утверждать, что сходство язы­ков проявляется всегда в регулярных рядах соответствий. Фактический материал, с которым нам приходится работать, в высшей степени беспорядочен, настолько беспорядочен, что за многие столетия исследований, предшествовавшие эпохе Раска и Гримма, не было найдено никаких важных соответствий. Младо­грамматики утверждали, однако, что, после того как будут исклю­чены соответствия, являющиеся результатом звуковых изменений, в остаточных формах удастся обнаружить какие-то иные факторы языковых процессов, помимо звуковых изменений. Так, древне­английское [а:] в ударных слогах обычно выступает в современном английском языке как [owl; ср. boat «лодка» (из др.-англ. [ba:t 1), sore «рана», whole «целый», oath «клятва», snow «снег», stone «ка­мень», bone «кость», home «дом», dough «тесто», goat «коза» и многие другие формы. Особняком стоят такие формы, как др.-англ. [ba:tl: bait «приманка», др.-англ. [ha:l 1: hale «здоровый», др.-англ. [swa:n] «пастух»: swain «деревенский парень». Таким образом, установив, что древнеанглийское [а: 1 дает в современном литературном ан­глийском языке [owl, мы относим не согласующиеся с этим совре­менные английские формы с [ej] к случаям, не получившим пока объяснения. Эти остаточные формы не являются результатом своеобразного спорадического звукового изменения древнеанг­лийского [а:] в современное [ej]; их особое развитие объясняется не звуковыми изменениями, но иным фактором языкового измене­ния. Формы, подобные bait, hale, swain, представляют собой не продолжение в современном языке древнеанглийских форм с [а:], но заимствования из скандинавских языков. В тех формах, которые в древнеанглийском произносились с [а:], в древнеисландском имелось [ej]; там, где в древнеанглийском звучало [sta:n, ba:t, ha:l, swa:n], в древнеисландском говорили [stejnn, bejta, hejll, swejnnl. Регулярность соответствий объясняется, конечно, общей традицией, унаследованной от германского праязыка. После на­шествия скандинавов на Англию английский язык воспринял эти скандинавские слова; и именно древнеисландский дифтонг [ej 1 предстает перед нами в отклоняющихся формах с современным английским [ej].

В случаях, подобных приведенному, или в таких случаях, как лат. dental is : англ. dental «зубной», противники младограм­матической гипотезы не выдвигают никаких возражений и согла­шаются с тем, что сходство форм объясняется здесь заимствованием. Однако во многих других случаях они предпочитают говорить о действии нерегулярных звуковых изменений, и, как ни странно, даже тогда, когда как раз гипотеза младограмматиков дает зна­чительные результаты.

Особенно часто подобные заблуждения присущи лингвистам, работающим в области лингвистической географии. В любом диа­лекте мы обычно находим какую-либо одну древнюю фонему, которая позже оказывается представленной несколькими фонемами, как в случае с древнеанглийским [о:] в современных английских food «пища», good «хороший», blood «кровь» и т. п. (см. § XX.7). Зачастую одна из них совпадает со старой фонемой, а остальные, по-видимому, отражают одно или более фонетических изменений. Так, в американском варианте английского языка на Центральном Западе gather «собирать» произносят с [el, rather «скорее» — с [е] или [а], но father «отец» — всегда с [а]. Некоторые говорящие про­износят [juw] в словах, подобных tune «мелодия», dew «роса», stew «тушеное мясо», new «новый» ит. п.; у других в первых трех типах звучит [uw], но после [п-1 обычно сохраняется [juw]; третьи везде произносят [uw]. Точно так же если мы исследуем соседние диалекты какой-либо области, то обнаружим постепенные пере­ходы: в некоторых диалектах звуковое изменение, по-видимому, совершилось; ср. нидерландский язык, в ряде районов распро­странения которого в словах mouse и house произносят [у:] вместо старого [и:] (см. рис. 6); по соседству с ними мы можем обнаружить диалекты, где изменение осуществилось только в некоторых формах; так, например, в ряде районов (см. рис. 6) произносят [hy:s] — с изменившимся гласным, но [mu:s] — с глас­ным, оставшимся без изменения; наконец, мы можем обнаружить и территорию, на которой изменившиеся формы отсутствуют (это также показано на рис. 6) и где все еще продолжают употреблять старые формы [mu:s, hu:sl. Исходя из гипотезы о спорадических звуковых изменениях, в подобном случае нельзя сделать никаких определенных выводов; но, исходя из предположения о регулярных звуковых изменениях, такого рода дистрибуцию форм можно объяс­нить без затруднений — нерегулярная дистрибуция показывает, что новые формы на всей территории или на какой-то ее части вы­званы не звуковыми изменениями, а заимствованиями. Звуковое изменение имело место в каком-либо одном центре, и после этого формы, подвергшиеся изменению, распространились из этого цент­ра путем языкового заимствования. В других случаях в том или ином языковом коллективе могло произойти звуковое изменение, но изменившиеся формы были частично вытеснены старыми фор­мами, которые распространились из центра, где изменения не произошло. Исследователи в области лингвистической географии делают такое заключение и основывают на нем свои реконструкции языковых и культурных процессов, но многие из них в то же самое время отвергают гипотезу о регулярности фонетических изме­нений. Если бы они взяли на себя труд подумать о том, что из этого вытекает, они скоро убедились бы, что по существу вся их работа базируется на том предположении, что звуковые изменения регу­лярны; ведь если допустить возможность нерегулярных звуковых изменений, тогда употребление [hy:s] наряду с [mu:s] в одном из диалектов нидерландского или ['га:бг] rather наряду с ['ge6r] gather в литературном английском не смогло бы служить доказа­тельством факта языкового заимствования.

XX. 10. Наконец, еще один аспект дискуссии о регулярности звуковых изменений касается остаточных форм, особое развитие которых связано с особенностями их значения. Довольно часто формы, которые отклоняются от обычных фонетических соответ­ствий, принадлежат к какой-либо определенной, четко маркиро­ванной семантической группе.

В древнегреческом языке индоевропейское [si в положении между гласными в результате звукового изменения было утра­чено. Так, индоевропейское ^['gewso:] «я пробую на вкус» (гот. 1'kiwsa] «я выбираю») выступает в греческом языке как I'gewo:] «пробую на вкус»; индоевропейское ^['genesos] «из рода» (скр. ['ja- nasahl проявляется в греческом в виде 1'geneos], позднее — ['ge- nowsl; индоевропейское ^['eism] «я был» (скр. ['a.-saml) предстает в греческом как [^ve:a], позднее— [^ve:J.

В противоположность подобным случаям в древнегреческом языке зафиксировано значительное количество форм, в которых старое интервокальное [si как будто бы сохраняется. По преиму­ществу этот тип представлен глагольными формами аориста (то есть прошедшего точечного), в которых суффикс 1-S-1, указывающий на время, стоит после конечного гласного корня или глагольной основы. Так, греческий корень [plew-1 «плыть» (наст. вр. ['plewo: 1 «я плыву», что соответствует скр. ['plavate: 1 «он плывет») имеет форму аориста 1'eplewsa] «я плыл»; греч. аорист I'etejsa] «я запла­тил штраф» соответствует скр. I'aca.-jSaml «я собрал»; греч. корень [ste:-l «стоять» (наст. вр. ['histeimil «я заставляю стоять») имеет форму аориста I'estersa] «я заставил стоять», которая соответст­вует ст.-слав. [staxu 1 «я встал», индоевропейский архетип *['esta:- sml; индоевропейский архетип аориста *['ebhu:sm] (ст.-слав.

[byxul «я стал»), по-видимому, представлен греч. I'ephuisa] «я за­ставил расти». Противники теории младограмматиков предпола­гают, что, когда в течение протогреческого периода интервокальное [s] было ослаблено и в конце концов исчезло, [s] в этих формах устояло потому, что оно выражало важное значение, а именно зна­чение аориста. Звуковое изменение, как они утверждают, может быть приостановлено в тех формах, где оно угрожает уничтожить какой-либо семантически важный признак.

Согласно гипотезе младограмматиков, звуковое изменение свободно от влияния семантических факторов и затрагивает только навыки артикуляции. Если остаточные формы характеризуются каким-то семантическим признаком, тогда их особое развитие должно объясняться не звуковыми изменениями, а каким-то дру­гим фактором языкового изменения, а именно фактором, кото­рый связан со значениями. В нашем примере звуковое изме­нение, приведшее к утрате [si между гласными, уничтожило все интервокальные [si; формы, подобные греч. ['este:sal, не могут быть продолжением форм, существовавших перед этим звуковым изменением. Они возникли уже после того, как данное звуковое изменение завершилось, путем новых сочетаний морфем в ком­плексные формы в ходе процесса, который мы называем ана­логическим новообразованием, или изменением по аналогии. В тех формах, где суффикс аориста не находился в интервокальном по­ложении, звуковое изменение его не затрагивало. Так, индоев­ропейский аорист *['ele:jk^wsm] «я оставил» (скр. ['ararjksam!) предстает в греческом в результате нормального фонетического развития как ['elejpsal; индоевропейское *['eje:wksm] «я присое­динился» (скр. I'ajarwkSaml) предстает в греческом в виде ['ezewksal; индоевропейский корень *[gews-l «вкус» (ср. приведен­ную выше форму наст. вр. ['gewo:] из греческого языка) в сочета­нии с суффиксом аориста дал бы основу * [ge:ws-s-]: поскольку двой­ное [ss] в протогреческом- языке не было утрачено, но лишь впо­следствии упростилось в [s], греческий аорист ['egewsal «пробую на вкус» является с фонетической точки зрения нормальным типом. Таким образом, в греческом языке существовал суффикс аориста [-s-І; во все времена этот суффикс, несомненно, соединялся со всякого рода глагольными основами, и наши аористы с ї-s-l между гласными являются просто сочетаниями, которые были созданы уже после того, как звуковое изменение, затронувшее [-s-І, пере­стало действовать. По моделям, подобным унаследованной форме настоящего времени ['gewo:] с аористом ['egewsal, был создан для настоящего времени ['plewo:! новый аорист ['eplewsal. Итак, не­регулярные формы объясняются не отклонениями в процессе зву­кового изменения, но, напротив, свидетельствуют об особом фак­торе языкового изменения — а именно об изменении по аналогии.

Точно так же некоторые исследователи считают, что звуки, не несущие важного значения, подвержены крайнему ослаблению и утрате в результате действия нерегулярных звуковых изменений. Таким образом они объясняют, например, ослабление will до [11 в формах типа англ. I’ll go «я пойду». Младограмматики отнесли бы это ослабление скорее за счет того факта, что глагольная форма в подобных словосочетаниях не имеет ударения: в английском языке безударные фонемы подверглись серии таких ослаблений и утрат.

ХХ.11. Младограмматики определяют звуковое изменение как чисто фонетический процесс; оно затрагивает какую-то фонему или какой-то тип фонем либо повсеместно, либо при определенных строго фонетических условиях; звуковому изменению, по мнению младограмматиков, не могут ни способствовать, ни мешать се­мантические особенности форм, содержащих данную фонему. Результатом звукового изменения, следовательно, как это пред­ставляется компаративистам, будет ряд регулярных фонемати­ческих соответствий, таких, как древнеанглийские [sta:n, ba:n, ba:t, ga:t, ra:d, ha:ll: современные английские [stown, bown, bowt, gowt, rowd, howll (stone «камень», bone «кость», boat «лодка», goat «коза», road (rode) «дорога» («ехал»), whole «целый»). Однако этим рядам соответствий почти всегда будут противостоять ряды форм или отдельные отклоняющиеся формы, такие, как древне­английские [ba:t, swa:n, ha:l] : современные английские [bejt, swejn, hejll (bait «приманка», swain «парень,» hale «здоровый»), потому что фонетическое изменение — это лишь один из несколь­ких факторов языкового изменения. Мы можем заранее предполо­жить, что, каким бы детальным и тщательным наше наблюдение ни было, мы всегда столкнемся с известными «исключениями», потому что с самого момента зарождения звукового изменения, на всем протяжении его действия и даже после того, как оно завершилось, формы языка подвергаются непрерывному воздей­ствию других факторов, в частности таких, как заимствование и образование по аналогии новых комплексных форм. Звуковые изменения, как об этом говорят младограмматики, устанавли­ваются не путем прямого наблюдения, но как известное допуще­ние. Младограмматики считают, что это допущение правильно, ибо лишь оно одно позволило лингвистам упорядочить фактиче­ский материал, а также потому, что только оно привело к достаточ­но убедительному формулированию других факторов языкового изменения.

С теоретической точки зрения мы можем осмыслить регуляр­ность изменения фонем, предположив, что язык состоит из двух слоев навыков. Один слой является фонематическим: говоря­

щие имеют известные навыки работы голосовых связок, движе­ния языка и т. д. Эти навыки составляют фонетическую систему определенного языка. Другой слой состоит из формально-семантиче­ских навыков: говорящие обычно произносят некоторые сочета­ния фонем в ответ на некоторые типы стимулов и реагируют соответствующим образом, когда слышат такие сочетания. Из этих навыков складывается грамматика и лексикон языка.

Фонетические навыки того или иного языка можно усвоить, не используя ни одной из его значимых форм; так, певец может научиться исполнять какую-либо французскую песню, соблюдая правильное произношение, или имитатор, не знающий француз­ского языка, может тем не менее изобразить, как звучит англий­ский язык в устах француза. С другой стороны, если фонемы чужого языка хотя бы частично совпадают с нашими, мы можем воспроизводить значимые формы этого языка, не усваивая его фонетических навыков; так обстоит дело с некоторыми француза­ми, говорящими по-английски, и с некоторыми англичанами, гово­рящими по-французски,— они свободно общаются на этих языках, и их понимают, несмотря на ужасное произношение.

С исторической точки зрения мы представляем себе фонетиче­ское изменение как постепенное предпочтение, оказываемое одним недистинктивным вариантам в ущерб другим. Этот процесс можно было бы проследить только при наличии огромного материала, записанного на пленку и охватывающего несколько поколений говорящих. Мы исходили из гипотезы, что такой свод записей — при условии, если мы смогли бы исключить влияние заимство­ваний и изменений по аналогии,— показал бы преимуществен­ный выбор одних вариантов в каком-то одном направлении и одновременное устранение вариантов противоположного харак­тера. Так, в древнеанглийском и среднеанглийском формы, подоб­ные gos «гусь» и ges «гуси», произносились с долгим срединным гласным. Мы предполагаем, что в течение длительного периода предпочтение оказывалось более узким вариантам, а более широкие варианты выходили из употребления, пока наконец не пришло вре­мя (это было в XVIII в.), когда сохранившиеся варианты стало можно было уже описать как узкие гласные [и:, і:]; с тех пор предпочтение оказывается более дифтонгическим вариантам, а типы с простыми гласными вышли из употребления.

Во все времена недистинктивные акустические признаки языка были в высшей степени изменчивыми. Даже самая точная фонети­ческая запись языка в какой-либо определенный момент не смогла бы рассказать нам, какие из фонем находятся в процессе измене­ния. Более того, несомненно, что эти недистинктивные субфонем- ные варианты подвержены заимствованию (имитации) и изменению по аналогии (систематизации). Это явствует из того факта, что, когда бы лингвист ни изучал звуковые изменения — а несомненно, в некоторых случаях памятники, которыми он располагает, или его собственные наблюдения датируются временем, которое близко к тому периоду, когда произошло данное звуковое изменение,— он обнаруживает, что иа результатах звукового изменения уже сказалось влияние этих других факторов. И действительно, когда мы анализируем подобные субфонемные варианты, мы иногда обна­руживаем, что они распределяются среди говорящих или системати­чески выступают в отдельных формах совершенно так же, как язы­ковые заимствования и изменения по аналогии. В центрально-запад­ном типе американского варианта английского языка долгота глас­ных не является дистинктивной, но некоторые говорящие обычно (хотя, вероятно, не всегда) произносят более краткий вариант фонемы [а] перед сочетаниями [гк, гр], как в dark «темный», sharp «резкий», и перед сочетаниями [rd, rt], за которыми следует первич­ный суффикс [-г, -п], как в barter «менять», Carter «Картер», gar­den «сад», marten «куница» (Martin «Мартин»). Однако перед вто­ричным суффиксом [-г, -nl произносится более долгий вариант, как в starter «стартер», carter «возчик», harden «твердеть»; здесь наличие простых слов (start «начало», cart «тележка», hard «твер­дый»), где [а! не подвергается сокращению, привело к предпочте­нию нормального, более долгого варианта. Слово larder «кладовая» (которое не входит в разговорный словарь) могло читаться с более кратким вариантом, но название действующего лица—larder (one who lards «тот, кто смазывает салом»), могло быть образовано только с более долгим типом фонемы [а]. Такая дистрибуция суб- фонематических вариантов совершенно сходна с результатами из­менения по аналогии, и каково бы ни было ее происхождение, на распределение этого навыка среди говорящих, несомненно, ока­зывает влияние процесс подражания, который можно уподобить процессу языкового заимствования. Если различие между двумя вариантами звуков станет дистинктивным, компаративист скажет, что произошло звуковое изменение, но при этом окажется, что результаты этого звукового изменения с самого начала сме­шались с результатами заимствования и изменения по аналогии.

Часто можно наблюдать, что недистинктивный вариант стано­вится полностью устаревшим. В английском языке XVIII в. фор­мы, подобные geese «гуси», eight «восемь», goose «гусь», goat «ко­за», произносились с долгими гласными типа [і:, е:, и:, о: 1, кото­рые с тех пор изменились в дифтонгические типы [ij, ej, uw, owl. Этот сдвиг не оказал никакого влияния на структуру языка, и транскрипция современного литературного английского языка, в которой использовались бы символы [і:, е:, и:, о:], была бы в та­ком случае вполне адекватной. О том, что здесь произошел сдвиг в абсолютной физиологической и акустической конфигурации этих фонем, смог бы рассказать нам только фонетист иди акустик. Тём не менее мы можем заметить, что недифтонгические варианты, которые сначала были преобладающими, сейчас вышли из употреб­ления. Если англичанин, владеющий современным литературным языком, попытается говорить на языке типа немецкого или фран­цузского, где имеются долгие недифтонгизированные гласные, то он столкнется с большими трудностями при попытке научиться произносить эти звуки. Ему так же трудно артикулировать эти акустические типы (а они существовали в английском языке не так уж много поколений назад), как французам или немцам — английские дифтонги. И пусть историк, хотя это и не имеет ни­какого отношения к делу, уверяет говорящего, что на более ранней ступени развития его родного языка в нем существовали точно такие же звуки, все равно говорящий с большим трудом научится артикулировать звуки, не встречающиеся в его языке.

О звуковом изменении мы говорим только тогда, когда сдвиг в артикуляции приводит к какому-либо изменению в структуре языка. В большинстве разновидностей американского варианта английского языка в формах, подобных got «получил», rod «прут», not «не», произносится широкий гласный [а] там, где в английском языке Великобритании еще сохраняется более древний тип сре­динного гласного [э]. В некоторых разновидностях литературного английского языка в Америке это [а 1 отличается от [а] в формах типа calm «спокойный», far «далеко», ра «папа» так, что bother «беспокойство» не рифмуется с father «отец», a bomb «бомба» не омонимично balm «бальзам» — в фонематической системе никакого сдвига не произошло. Однако в других разновидностях литератур­ного английского языка в Америке эти две фонемы совпали — в got, rod, bother, bomb, calm, far, pa, father, balm — везде звучит один и тот же широкий гласный [а], и мы говорим, соответственно, что здесь имело место звуковое изменение. Некоторые говорящие на этой разновидности языка (так же, как и на некоторых других) произносят bomb как [bom] —эта форма объясняется языковым заимствованием определенного рода и, следовательно, не может демон:трировать нормальные корреляции.

В начальных сочетаниях согласных [kn-, gn-1, как в knee «колено», gnat «комар», взрывный звук был утрачен в начале XVIII в.; в связи с этим knot «узел» и not «не», knight «рыцарь» и night «ночь», gnash «скрежетать зубами» и Nash «Нэш» стали омонимами. Люди, говорящие по-английски, с трудом произ­носят сейчас подобные начальные сочетания согласных, как, ска­жем, в немецком Knie [kni: 1 «колено».

В голландско-немецком ареале прагерманская фонема [0] изменилась в направлении [9], а затем [dl; к концу средних веков это [dl совпало в северной части данной территории с прагерман­ским [dj. Поэтому в современном литературном нидерландском языке начальное [d] встречается как в словах, подобных dag [daxl «день», doen [durnl «делать», droom [drorm] «мечта», где ему в английском языке соответствует [dl [ср. day, do, dream], так и в словах, подобных dik [dik] «толстый», doom [dorrn] «шип», drie [drі:] «три», где этому [dl в английском языке соответствует [0] [ср. thick, thorn, three]. Указанное различие было совершенно утра­чено и может быть восстановлено лишь посредством заимствова­ния из какого-либо языка, в котором оно сохранилось. Излишне говорить, что голландец или житель северной Германии сталки­вается с такими значительными трудностями, пытаясь произнести английское [0], как если бы этого звука в его языке никогда и не существовало.

Предпочтение, оказываемое одним вариантам за счет других и ведущее к звуковому изменению,— это явление историческое; если оно заканчивается, у нас нет гарантии, что оно когда-либо повто­рится снова. Более поздний процесс может завершиться появле­нием как раз тех самых акустических типов, которые были уничто­жены более ранним изменением. Древне- и среднеанглийские долгие гласные [i:, и:], как в [wi:n, hu:s], исчезли в ранненовоанглий­ский период, развившись в сторону дифтонгических звуков в со­временных wine «вино», house «дом». Однако примерно в это же время древне- и среднеанглийские долгие гласные среднего подъе­ма, как в [ge:s, go:s], стали более узкими, в связи с чем в англий­ском языке XVIII в. в словах, подобных geese «гуси», goose «гусь», снова появились звуки [i:, и:]. Эти новые [i:, и:] возникли слишком поздно, чтобы подвергнуться изменению в [aj, aw], которое охватило среднеанглийские верхние гласные. Аналогич­ным образом мы должны предположить, что поколения, говорив­шие на протогреческом языке, в котором фонема [s] между глас­ными ослабевала, лишь с трудом могли научиться произносить такой звук, как внятное простое [si в интервокальном положении, но после того как изменение завершилось, упрощение долгого [ss] вновь ввело в язык этот фонетический тип, и (бесспорно, вне зависимости от этого) новые сочетания типа f'estersa] (см. § XX.10) снова стали вполне удобопроизносимыми. Подобным способом мы часто можем определить последовательность (относительную хро­нологию) изменений. Так, например, ясно, что в протогерманский период индоевропейские [b, d, g] могли перейти в германские [р, t, к] только после того, как индоевропейские [р, t, к] уже несколько изменились в направлении германских [f, 0, hi, поскольку реаль­но существующие формы германских языков показывают, что эти два ряда фонем не совпадали (см. § XX. 2).