ЛИНГВИСТИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

XIX. 1. Сравнительный метод, исходивший из гипотезы о су­ществовании монолитного, не знавшего диалектного членения пра­языка с последующим внезапным и полным его распадом, имел, однако, то преимущество, что он показывал, какие из форм не могут быть объяснены на основе такого допущения.

Местные особенности речи в пределах той или иной террито­рии всегда привлекали к себе внимание, но их значение было полностью оценено лишь в последнее время. Грамматисты XVIII в. полагали, что письменный и нормализованный язык высших клас­сов более древен и более соответствует требованиям разума, чем местные речевые формы, которые обязаны своим существова­нием невежеству и небрежности простого народа. Однако со временем было замечено, что местные диалекты сохраняют не­которые архаичные явления, уже не существующие в литера­турном языке. К концу XVIII в. начали появляться словари диа­лектов, фиксировавшие лексические особенности нелитературной речи.

Успехи исторического языкознания показали, что литератур­ный язык отнюдь не является древнейшей формой речи, но склады­вается при определенных исторических условиях на основе мест­ных диалектов. Так, например, литературный английский язык представляет собой современную форму не литературного древне­английского языка, а древнего местного лондонского диалекта, который стал сначала областным, а потом национальным литера­турным языком, вобрав в себя с течением времени множество форм из других местных диалектов и наречий. Тогда обнаружилась дру­гая крайность. Поскольку в местных диалектах сохранились неко­торые формы, исчезнувшие из литературного языка, их стали рас­сматривать как пережиток, причем не изменившийся, какого-то древнего типа. Даже и сейчас иногда можно услышать, что речь та­кой-то отдаленной области —«чистейший английский язык елизаве­тинских времен». Поскольку проникновение форм из других диалек­тов было замечено только в литературном языке, делали поспешный вывод, что местные диалекты свободны от такой примеси и что, сле­довательно, в историческом смысле они более регулярны. Эта по­зиция нашла отражение в грамматиках диалектов, которые пока­зывают соотношения, существующие между звуками и флексиями того или иного местного диалекта и звуками и флексиями языка на какой-то более древней ступени развития.

Как показали исследования, в каждом языке структура многих форм подверглась изменению, что было вызвано влиянием форм других диалектов. Например, др.-англ. [f] обычно отражается в литературном английском языке как [f]; ср. father «отец», foot «нога», fill «наполнять», five «пять» и т. д., но в словах vat «чан» и vixen «лисица, лиса», из др.-англ. [fet] и f'fyksen] оно отражается как [vl, очевидно, потому, что эти слова заимствованы из такого диалекта, в котором начальное [f 1 перешло в [vl; и действительно, это начальное [vl регулярно встречается в некоторых южноанглий­ских диалектах (уилтширском, дорсетском, сомерсетском, девон­ском) в таких формах, как FvaSa, vut, vil, vajvl.

Результаты деятельности Венкера, хотя они и были очевидны с самого начала, оказались весьма неожиданными: выяснилось, что по отношению к древним речевым формам местные диалекты отнюдь не более последовательны, чем литературный язык. Линг­вистическая география только подтвердила выводы сравнительных исследований, а именно, что различные языковые изменения нерав­номерно распространяются по той или иной территории. Новый подход позволил, однако, более пристально и детально рассмотреть сеть изоглосс.

XIX. 2. Итак, в настоящее время мы располагаем тремя основ­ными аспектами изучения диалектов. Древнейший из них — лекси­ческий. Первоначально диалектные словари включали только те формы и значения, которые не совпадали с формами литературного языка. Этот критерий, разумеется, не выдерживает критики. В настоящее время считается, что словарь того или иного местного диалекта должен давать все слова, имеющие хождение в этой форме нелитературной речи, причем их следует приводить с достаточной фонетической точностью, а также надлежит уделять внимание определению значения.

Грамматики местных диалектов ограничиваются преимущест­венно констатацией соответствий, существующих между фонемами и словоизменительными формами диалекта и языка на более древ­ней стадии развития. С точки зрения требований современной науки они должны были бы представлять собой описания, подобные описанию любого языка, и включать фонологию, синтаксис и мор­фологию, а также многочисленные тексты. История диалектных форм может быть изложена лишь в связи с историей форм всей территории в целом, ибо каждое явление подверглось изменению или избегло его только в зависимости от того, охватила или не охватила говорящих на данном местном диалекте та или иная волна изменений. Создание грамматики целой области представ­ляет собой еще более сложную задачу. Первой работой подобного рода была баварская грамматика Иоганна Андреаса Шмеллера (1785—1852), опубликованная в 1821 г. Ее автор, человек, вышед­ший из народа, работал над созданием своей грамматики совершен­но один, но она до сих пор остается непревзойденным образцом этого рода. Что касается английского языка, то фонология английских диалектов описана в пятом томе работы Эллиса «Early English pronunciation». Существует также грамматика Джозефа Райта, опубликованная в связи с его «English Dialect Dictionary». Здесь мы также, разумеется, ожидаем указания на географические гра­ницы распространения каждого явления, а это опять-таки лучше всего было бы осуществить при помощи карт.

Если не считать полного и систематического описания отдельно­го местного диалекта, географическая карта—это наиболее четкий и компактный способ констатации тех или иных явлений.

Помимо само собой разумеющихся требований точности и.по- следовательности, ценность карты во многом зависит от того, насколько полно зафиксированы на ней диалектные варианты: чем гуще сеть изоглосс, тем полнее картина.

Однако, для того чтобы зарегистрировать ту или иную мест­ную форму и составить себе о ней представление, необходимо установить ее структурную модель в терминах фонематической си­стемы данного местного диалекта. Кроме того, в местном диалекте может существовать несколько вариантов произношения или не­сколько грамматических и лексических типов, различающихся или не различающихся по значению. Эти варианты могут быть весьма важны для истории языковых изменений, которые вызвали их к жизни. Наконец, для того чтобы воспроизвести весь грамма­тический строй и весь лексикон диалекта, потребовалось бы огром­ное количество карт; ведь даже очень большой атлас может пре­доставить в наше распоряжение лишь образцы дистрибуции; по­этому следует требовать возможно большего числа карт. Все это вместе взятое объясняет, почему диалектологический атлас является столь сложным предприятием и почему любой атлас всегда страдает то одним, то другим недостатком. Так, например, предложения, на основе которых строится атлас немецких диалек­тов, были записаны в обычной немецкой орфографии школьными учителями и другими людьми, не имевшими специальной линг­вистической подготовки; вне рассмотрения остались многие обшир­ные части нидерландско-немецкой территории, такие, как Нидер­ланды и Бельгия, Швейцария, Австрия, а также идиш и некоторые другие языковые островки. Приводимые сведения носят преиму­щественно фонологический характер, поскольку, за исключением случаев разительных лексических или грамматических различий, информанты обычно просто транскрибировали формы, записывая их так, чтобы они отражали местное произношение; однако именно фонологическая сторона проступаете подобной транскрипции наи­менее ясно.

Само собой разумеется, что к карте или к атласу может быть приложено исследование, в котором дается определенное истол­кование зарегистрированных фактов или объясняется их проис­хождение, как, например, это имеет место в изданиях Фишера, Хаага и Клуке. Монументальные атласы послужили источником для многих исследований, в частности, на материале французского атласа основаны монографии и статьи Жильерона, а на мате­риале немецких карт—целая серия исследований под редакцией Ф. Вреде.

XIX. 3. Наше изложение ограничивалось до сих пор условиями, типичными для давно заселенных территорий. Здесь, применитель­но к сколько-нибудь обширному району, вопроса о монолитности и единообразии не возникает. Каждая деревня или по крайней мере каждые две или три деревни имеют свои местные особенности речи. В целом речь здесь представляет неповторимое сочетание форм, каждая из которых встречается также в других комбина­циях в некоторых соседних местностях. На карте, соответствен­но, любое поселение или небольшая группа поселений будет от­деляться от каждого из своих соседей одной или несколькими изоглоссами. В качестве примера (см. рис. 4) воспроизведем неболь­шую часть карты Хаага, которая показывает швабскую деревню Бубсхейм (примерно в десяти милях на юго-восток от Ротвайля). Ближайшие соседние пункты, находящиеся от Бубсхейма на рас­стоянии менее пяти миль, отделяются от него изоглоссами; лишь два соседних пункта совпадают друг с другом во всех явлениях, которые были изучены Хаагом. В таблице (см. рис. 5 на стр. 360) под названием каждой местности приводятся формы, которыми го­вор данной местности отличается от форм Бубсхейма, приведенных в первой колонке; если не приводится никакой формы — значит, данный говор совпадает с говором Бубсхейма. Цифра перед каждой формой является одновременно и цифрой, обозначающей соответ­ствующую изоглоссу на рис. 4.

Если бы мы продолжили изоглоссы, мы увидели бы, что они расходятся в разных направлениях, разделяя территорию на различные по величине части. Изоглоссы, обозначенные на наших рисунках цифрами 1, 2 и 3, четко проходят через всю территорию Германии; в отношении этих явлений Бубсхейм совпадает с югом и юго-западом. В отличие от указанных важных линий другие, как, например, изоглосса 9, окружают лишь небольшие районы: форма ['tru:ⁿ ke] «пьяный», засвидетельствованная для Денкинге- на, употребляется на ограниченной территории. Изоглосса, обо­значенная цифрой 6, отражается на нашей карте в виде двух ли­ний; в действительности это части неравномерно извивающейся линии: в отношении произношения гласной глагола «косить» Денкинген примыкает к Бубсхейму, хотя в деревнях, расположен­ных между ними, эту форму произносят иначе. Мы находим даже такие изоглоссы, которые делят на две части один город; так, по нижнему Рейну, сразу же к юго-западу от Дуйсбурга, город Каль- денхаузен разрезан пучком изоглосс: в восточной и западной частях города говорят на разных говорах.

Причину такой резкой местной дифференциации следует, оче­видно, искать в факторе интенсивности общения (см. § II 1.4). Каждый говорящий постоянно приспосабливает свои речевые на­выки к речевым навыкам своих собеседников; он отказывается от ряда форм, которые использовал раньше, усваивает некоторые новые и, вероятно, чаще всего изменяет частоту употребления тех или иных языковых форм, не отказываясь при этом полностью от

Рис. 4. Изоглоссы вокруг немецкой деревни Бубсхейм (Швабия). (По Хаагу.) Для того чтобы показать сложный характер изоглоссы 6, была добавлена деревня Денкинген с некоторыми из ее изоглосс.

каких-либо старых и не приобретая форм, совершенно для него новых. Однако жители одного селения, одной деревни или одного города гораздо больше общаются друг с другом, чем с людьми, жи­вущими в других местах. Когда какая-либо инновация в речи рас­пространяется на той или иной территории, граница этого распро­странения, несомненно, будет совпадать с уменьшением плотности сети устного общения; эти линии просвета, поскольку они являются топографическими линиями, оказываются и границами между го­родами, деревнями и селениями.

XIX. 4. Изоглоссы для различных форм редко совпадают на всем своем протяжении. Почти каждое явлением сфере фонетики, лексики или грамматики имеет свою собственную область распро­странения и потому ограничено своей собственной изоглоссой.

Рис. 5. Десять языковых форм местного диалекта Бубсхейма в Швабии и отличающиеся от них формы соседних диа­лектов. Там, где никаких форм не приведено, данный диалект совпадает с диалектом Бубсхейма. Нумерация та же,

что и нумерация изоглосс на карте (см. рис. 4). (По Хаагу.)

Вывод из этого вполне очевиден, и его хорошо передает сле­дующий афоризм: у каждого слова своя история.

Слова mouse «мышь» и house «дом» имели в древнегерманский период одну и ту же гласную фонему —долгое [и:]. Некоторые современные диалекты, например некоторые шотландские диалек­ты английского языка, сохраняют этот звук без каких-либо изме­нений. В других диалектах этот звук изменился, но старая струк­тура слов сохранилась в том смысле, что оба слова по-прежнему со­держат одну и ту же слогообразующую фонему; так обстоит дело в литературном английском и в литературном немецком языках, где оба слова имеют [aw], и в литературном нидерландском, где оба слова имеют [оц]. В упомянутом выше исследовании Клуке прослеживает слогообразующие звуки этих двух слов в современ­ных местных диалектах Бельгии и Нидерландов. На рис. 6 вос­произведена карта Клуке в уменьшенном масштабе.

Как свидетельствует карта, восточные районы сохранили пра­германский гласный [и:] в обоих словах: [mu:s, hu:s].

В ряде районов, неодинаковых по величине, в обоих словах произносится [у:]: [my:s, hy:s].

В одном районе на крайнем западе в обоих словах звучит [0:]: [m0:s, h0:s].

На обширной территории в центре в обоих словах произносят дифтонг типа [0ц]: [m0i[s, h0i[s]. Поскольку это совпадает с ли­тературным голландско-фламандским произношением, то такое произношение распространено в речи говорящих на литературном языке также и в других районах, но данный факт не находит от­ражения на карте.

В этих последних трех районах, таким образом, прагерманский и средненидерландский звук уже не сохранился, но структура рассмотренных слов осталась неизменной, поскольку их слого­образующие фонемы по-прежнему совпадают.

Однако, как показывает карта, в трех обширных по величине районах произносят [и:] в слове [mu:s] «мышь», но [у:] в слове [hy:s] «дом»; отсюда непоследовательность [mu:s, hy:s]. В этих районах структурное сходство рассматриваемых слов оказалось на­рушенным: их слогообразующие фонемы больше не совпадают.

Мы видим, таким образом, что изоглосса, которая отделяет [mu:s] от [my:s], не совпадает с изоглоссой, отделяющей [hu:s] от [hy:s]. Из этих двух слов первое слово сохранило древнюю гласную на большей территории, чем второе. Несомненно, изуче­ние других слов, которые в средние века содержали [и:], покажет нам иную дистрибуцию [и:] и других звуков —дистрибуцию, ко­торая будет лишь частично совпадать с их дистрибуцией в рас­смотренных формах «мышь» и «дом».

В средние века в определенный период в каком-то культурном

центре — вероятно, во Фландрии — возник навык произносить [у:] вместо преобладавшего до того времени [и:]. Отсюда этот на­вык распространился на большую часть территории, изображен-

Рис. 6. Дистрибуция гласных звуков в словах mouse «мышь» и house «дом». (Область распространения фризского языка заштрихована линиями с точ­ками.) (По Клуке).

ной на нашей карте, включая и центральный район, где сейчас произносят дифтонг. На побережье, к северу от области распростра­нения фризского языка, есть район, где говорят по-нидерландски; этот район, известный как het Bilt, был осушен и заселен при участии голландцев в начале XVI в., и на его территории, как показывает карта, распространено произношение с [у:]; более того, именно [у:], а не старое [u: 1 появляется в заимствованных словах, которые в ранний период нового времени проникли из нидерланд-

ского в более восточные (нижненемецкие) диалекты голландско- немецкого ареала и в иностранные языки, такие, как русский и яванский. В нидерландском языке, перенесенном в колонии, на­пример в креольском нидерландском языке на Виргинских о-вах, произносится [у:]. Написания, которые встречаются в письмен­ных памятниках, а также свидетельства рифм поэтов подтверждают, что произношение с [у:] широко распространилось вместе с ростом культурного престижа крупных морских городов на побережье Голландии в XVI и XVII вв.

Эта волна культурной экспансии была приостановлена в вос­точной части рассматриваемого района, где она столкнулась с влиянием другого культурного ареала — северонемецких ган­зейских городов. Изоглоссы для mouse и house и, несомненно, мно­гие другие являются результатом различного соотношения этих двух культурных сил. Тот, кто предпочитал подражать голландским чиновникам или торговцам, усваивал произношение с [у:]; те же, кто видел образец в ганзейском высшем классе, сохраняли старое [и:]. Часть населения, не претендовавшая на элегантность, так­же, очевидно, долго сохраняла [и:], но с течением времени [у:] проникло в язык даже и этого класса. Указанный процесс продол­жается до сих пор: на тех частях территории, где все еще преобла­дает [u: 1 —как там, где произносят [mu:s, hu:s], так и там, где произносят [mu:s, hy:s],— крестьянин, когда он старается про­извести как можно лучшее впечатление, произносит [у:] в словах, которые в его повседневной речи звучали бы с [и:]. Это отноше­ние к вариантам с [у:] проявляется особенно ярко в гиперкоррект- ных формах, построенных по образцу городских; используя эле­гантное [у:], говорящий иногда вводит его там, где оно совершенно неуместно, произнося, например, [vy:t] вместо [vu:t 1 «нога» — слово, которое ни раньше, ни сейчас высшие классы Нидерландов с [у:] не произносили.

Слово house «дом» гораздо чаще, чем слово mouse «мышь», встречается в официальной речи и в речи людей, которые явля­ются представителями культурного центра; слово «мышь» бо­лее ограничено домашними и бытовыми ситуациями. Соответ­ственно мы обнаруживаем, что слово «дом» в характерной для выс­ших и средних классов форме с [у:] распространяется на районы, где слово «мышь» сохранилось в старомодной форме с [и:]. Это по­казывает также, что новаторским и активным было влияние Голландии, а не влияние ганзейских городов: если бы дело обстояло иначе, мы должны были бы встретить районы, где house произносилось бы с [u:l, a mouse —с [у:].

В XVI и XVII вв., когда произношение с [у:] еще только заво­евывало популярность, возникло, по-видимому, в Антверпене, еще более новое произношение с [оц] вместо считавшегося до тех пор изысканным [у:]. Этот новый стиль получил распростране­ние в голландских городах, и тем самым его успех был обеспечен. Произношение с [оці, как в литературном нидерландском huis [hoqs], mu is [moqs], является сейчас единственной подлинно лите­ратурной формой. На нашей карте область [oq] выглядит так, как если бы она была наложена сверху на прежнюю сплошную область [у:], оставляя незахваченными лишь разрозненные участки по краям. Для этих разрозненных языковых островков на перифе­рии характерно наличие пережитков как в языке, так и в других областях человеческой деятельности, которые в центре вытесня­ются обычно какой-либо новой модой. Показательно также, что более отдаленные местные диалекты принимают то или иное явле­ние, в данном случае произношение с [у:], уже тогда, когда в центральных районах и в языке более привилегированного класса говорящих это произношение уже давно вытеснено новой модой.

XIX. 5. В нашем последнем примере карта не могла отразить распространение современного литературного голландско-фламанд­ского произношения с [oq] в районах, где оно не одержало верх над местными диалектами. Для того чтобы это показать, потребо­валось бы покрыть всю нашу карту густой сетью мелких точек, указывающих на формы с [oq], поскольку образованные и стоящие более высоко в социальном отношении люди на всей этой терри­тории говорят на литературном нидерландском языке.

Устойчивость старых явлений легче проследить, чем возникнове­ние новых. Наиболее ценный материал для лингвистической географии дают реликтовые формы, свидетельствующие о каком-то более древнем языковом явлении. В 1876 г. И. Винтелер опубли­ковал монографию о своем родном швейцарско-немецком говоре селения Керенцен (кантон Гларус), явившуюся по существу пер­вой серьезной работой, посвященной отдельному местному говору. В этой работе Винтелер упоминает архаичную форму императива [lax] «позволь, дай», нерегулярно образованную от основы [las-], и отмечает, что он не уверен, будет ли кто-нибудь еще употреб­лять эту форму к моменту издания книги; большинство говорящих в то время уже употребляло широко распространенную и более регулярную форму [las] «позволь, дай». Позднее К. Штрайф в работе 1915 г. специально подчеркивал, что ни разу не встретил этой старой формы; она была полностью вытеснена формой [las].

В своей работе Винтелер приводит стихотворение, в котором жители Гларуса высмеиваются за то, что они используют глаголь­ные формы настоящего времени множественного числа [hajdl «(мы, вы, они) имеют» и [wajd] «(мы, вы, они) хотят» — формы, казавшиеся оскорбительно грубыми для соседей, которые использо­вали более обычные швейцарские местные формы [hand, wand]. Сорок лет спустя Штрайф приводит аналогичное стихотворение, в

Рис. 7. Кантон Гларус, Швейцария. В 1915 г. на территории, покрытой штриховкой, еще использовались провинциальные формы множественного числа глаголов «иметь» и «хотеть» [liajd, wajd]; на остальной территории употреблялись швейцарско-немецкие формы [hand, wand]. (По Штрайфу)

котором жители центральной части кантона (включая крупнейшую общину и резиденцию правительства — город Гларус) высмеивают жителей отдаленных долин за то, что они используют эти же са­мые формы [hajd, wajd].

Наш рис. 7, основанный на материалах Штрайфа, показывает дистрибуцию этих форм в 1915 г.: более изысканные и распростра-

Рис. 8. Область распространения французского языка. Прерывистая изоглосса окружает два окраинных района, покрытых штриховкой, в которых еще ис­пользуются рефлексы лат. multum «много, очень». (По Гамилыпегу.)

[В соответствии с терминологией JI. Блумфилда dutch переводится как «голландский»; термин «нидерландский» используется переводчиками для обозначения национального литературного языка .—Прим. перев.]

ненные [hand, wandl преобладают в центральном районе вдоль реки Линт, в районе, включающем столицу Гларус и свободно сообщающемся с городом Цюрих (к северо-западу); старые провин­циальные деревенские формы используются в трех более отдален­ных районах, в том числе в местечке Керенцен.

Реликтовые формы, как показывает данный пример, имеют больше всего шансов сохраниться в отдаленных местах и, сле­довательно, чаще всего встречаются в небольших окраинных районах. Латинская форма multum «много», удержавшаяся, на­пример, в итальянском molto I'molto] и испанском mucho I'muco] «много» и muy [mujl «очень», была вытеснена почти на всей тер­ритории распространения французского языка такими словами, как литературное французское tres [tre] «очень» (современная форма лат. trans «за, на другую сторону, через») и beaucoup [bokul «очень» (которое отражает лат. *bonum colpum «хороший удар»). На рис. 8 показаны два обособленных окраинных района, где до сих пор используются современные формы латинского multum.

В латинском языке слово fall it значило «ускользает; обманы­вает». Через значение «не удается» это слово пришло в старо­французском языке к значению «недостает, не хватает», а от него развилось современное французское il faut [і fo] «необходимо, должно». Подобное, весьма своеобразное развитие значения вряд ли могло бы произойти независимо более чем в одном месте; широкое распространение современного выражения il faut на боль­шей части территории французского языка, очевидно, объясняется влиянием какого-то центра, по-видимому Парижа. На рис. 9 показано, в незаштрихованной части карты, преобладание в мест­ных диалектах фонетических эквивалентов литературного француз­ского il faut. В районах, отмеченных на карте штриховкой, исполь­зуются другие формы, преимущественно отражающие лат. calet «горячо; в разгаре». Совершенно ясно, что современная форма рас­пространилась на юг по Роне, которая была центральным торго­вым путем. Мы видим в данном случае, как изоглосса, идущая под прямым углом к главному торговому пути, не пересекает его, но меняет направление и, сворачивая в сторону, проходит какой-то путь параллельно торговой артерии, а затем либо пересекает ее, либо, как в нашем примере, появляется вновь с другой стороны и затем возвращается обратно, прежде чем принять свое перво­начальное направление. Изгиб изоглоссы в ту или другую сторону показывает нам, какая из двух языковых форм распространялась за счет другой.

XIX. 6. Если мы рассмотрим ряд реликтовых форм, которые свидетельствуют о каком-то древнем явлении, то получим замеча­тельную иллюстрацию высказанной недавно мысли о том, что каж­дое слово имеет свою собственную историю. К латинскому началь-

Рис. 9. Область распространения французского языка. На территории, не покрытой на карте штриховкой, используются формы, отражающие лат. fall it в значении «необходимо». На территории, отмеченной штриховкой, используются другие формы. (По Ябергу).

ному сочетанию согласных [sk-] вофранцузском языке был присое­динен так называемый протетический гласный [е-]; ср., например, следующие четыре слова:

Латинский язык Современный литературный

французский язык

«лестница»

«чашка»

«писать»

«школа»

scala ['ska:lal echelle [eSel]

scutella [sku'tella] ecuelle [ekqel]

scribere ['skri:berel ecrire [ekri:r]

schola ['skola] ecole [ekoll

На рис. 10 изображены 6 изолированных и слабо связанных торговыми отношениями районов, в которых еще употребляют формы без этого протетического гласного в одном или более из этих четырех слов, например [kwe:l] «чашка». На них приходится 55 из 638 точек, и они были обследованы Эдмоном (см. § XIX.2). Это следующие районы:

А. Довольно большая область в Бельгии, в одном месте захо­дящая за политическую границу Французской республики (Эб, департамент Арденны) и охватывающая 23 точки Атласа.

чальной гласной. (По Ябергу).

В. Несколько менее обширная область в департаментах Вогезы и Мёрт и Мозель, вторгающаяся в Лотарингию, 14 точек.

Рис. П. Протетический гласный во французском языке. Распростране­ние форм в районах, отмеченных штриховкой на рис. 10.

C. Деревня Боби в Швейцарии, 1 точка.

D. Ментона и две другие деревни в департаменте Приморские Альпы, на границе с Италией, 3 точки.

E. Довольно обширный район вдоль границы с Испанией в де­партаменте Верхние Пиренеи, вторгающийся в соседние департа­менты, И точек.

F. Небольшой внутренний район в гористой части Оверни, департаменты Верхняя Луара и Пюи-де-Дом, 3 точки.

Особенно интересен тот факт, что большинство селений в этих отдаленных районах приняло протетический гласный в одном, двух или трех из наших четырех слов. Так, в районе В, в дерев­не Сент-Маргерит (Вогезы), говорят [со:1] «лестница» и [kwerl] «чашка», но [ekrirl «писать» и [еко:1] «школа» согласно современной норме. Более того, в различных диалектах инновации затрагивают различные слова; так, в отличие от предыдущего случая в деревне Гаварни (Верхние Пиренеи, район Е) говорят ['ska:lo] «лестница» и Fskoilo] «школа», но [esku'de:lo] «чашка» и [eskri'be] «писать». Только в двух пунктах, причем оба они находятся в районе А, сохранилось старое начальное сочетание звуков во всех четырех рассматриваемых словах; в других наблюдаются разнообразные сочетания старых и новых форм. На рис. И в первой колонке приводятся разные комбинации слов, для которых еще использу­ются старые формы, а затем число точек (по районам и в целом), где сохранилась каждая из приведенных комбинаций. Несмотря на большое разнообразие, отраженное в нашей таблице, ана­лиз по отдельным словам, приведенный на рис. 12, показывает, что обыденные слова «лестница» и «чашка» встречаются в старой форме гораздо чаще, чем «писать» и «школа», которые связаны с официаль-

Рис. 12. Протетический гласный во французском языке. Распространение форм в районах, отмеченных на рис. 10 штриховкой, по отдельным словам.

ными учреждениями и более широким культурным горизонтом. Впрочем, в Боби (район С) именно слово «лестница» имеет новую форму, но там, где поле для наблюдения более широко, как, на­пример, в районах А, В и Е, или на всей территории, слова, обо­значающие «лестницу» и «чашку», находятся, как правило, на пер­вом месте по числу устаревших форм.

XIX. 7. Конечным результатом указанного процесса является полное исчезновение старых форм. В тех случаях, когда на об­ширной территории то или иное языковое изменение оказывает­ся равномерно распространенным, мы можем быть уверены, что это единообразие в значительной степени объясняется геогра­фическими условиями. Иногда только топонимика сохраняет следы борьбы новых и старых форм. Так, на территории распространения немецкого языка все еще различаются рефлексы двух древних дифтонгов, которые мы изображаем как [ew] и [iwl; так, в литера­турном немецком языке произносится [і:] вместо древнего [ew]: Fliege «муха», Knie «колено», Stiefvater «отчим», tief «глубокий», но [ojl — вместо старого [iwl: scheu «застенчивый, робкий», teuer «дорогой», neun «девять». Однако в диалекте Гларуса, как и в со­седних с ним диалектах, это различие было, по-видимому, утрачено в тех случаях, когда за дифтонгом следовал лабиальный или ве­лярный согласный.

старое [ew] перед лабиальным или велярным:

Прагерманский тип Гларус

«муха» *[^/flewgo:n] ['fly:ga]

«колено» *['knewan] [xny:]

«сводный» *['stewpa-l ['Sty: f-fatar ]

старое [iwl:

«робкий» *['skiwhjaz] [Sy:x]

«дорогой» *['diwrjaz] [ty:r]

«девять» *['niwni] [ny:n]

Таким образом, оба эти древние типа представлены в диалекте Гларуса в соответствии с общим развитием диалектов Южной Германии современным [у:]. Единственная форма, которая наводит на мысль, что [у:] вместо старого [ewl является в действитель­ности инновацией,— это слово «глубокий», прагерм. *['dewpazl, которое выступает в диалекте Гларуса как [tcejf]. Наше предпо­ложение о том, что дифтонг [cej] был перед лабиальными и веляр­ными в этой области более древним представителем [ew], под­тверждается названием местности: ['xncej-grartl, букв, «коленный хребет».

В юго-западном районе Швейцарии, где говорят на немецком языке, в словах, подобных drink «пить», древнегерманское [к] изменилось в спирант [х], а предшествующий носовой исчез, как в ['tri:хэ] «пить». Сейчас это бесспорный диалектизм, посколь­ку в большей части Швейцарии, так же как и на остальной части голландско-немецкого ареала, в подобных случаях произно­сят [к]. Так, в Гларусе говорят I'trigko] «пить» в соответствии с литературным немецким trinken. Однако данные топонимики по­казывают нам, что такие отклонения в произношении некогда рас­пространялись на гораздо большую часть Швейцарии В Гларусе, дальше к востоку, наряду с обычным словом ['wigkol] «угол» есть название горного пастбища I'wixlo] «Углы», а наряду с [xragkl «больной» (раньше «кривой») — название другого пастбища: ['xrawx-ta.’l], букв. «Кривая Долина».

XIX. 8. Лингвистическая география дает нам, таким образом, сведения о былом распространении таких языковых явлений, ко­торые теперь сохраняются только в виде реликтовых форм. В ча­стности, в тех случаях, когда какое-то явление встречается в обо­собленных районах, разделенных компактной территорией, на которой употребляется конкурирующая с ним форма, карту обыч­но можно истолковать в том смысле, что разрозненные районы были некогда частью единой целостной территории. Таким образом, лингвистическая география может показать стратификацию язы­ковых явлений; так, наш рис. 6, без какого бы то ни было специ­ального исторического комментария, рассказывает нам, что формы с[и:] были древнейшими, что они были вытеснены формами с [у:], а последние в свою очередь —формами с дифтонгами.

Поскольку изоглоссы обычно отмечают и линии ослабления интенсивности общения, можно ожидать, что карта диалектов расскажет нам об условиях общения в сменяющие друг друга периоды. Жители таких стран, как Англия, Германия или Фран­ция, всегда использовали наименования определенных областей для обозначения соответствующих диалектов; ср. такие названия, как «йоркширский диалект», «швабский диалект» или «норманский диалект». В прошлом ученые принимали эти классификации, не пытаясь дать им точное определение; позднее многие надеялись, что лингвистическая география будет способствовать более точным определениям. Этот вопрос вызвал интерес у сторонников волновой теории (см. § XVIИ. 12), поскольку областные типы языков де­монстрировали возможность дифференциации языковой террито­рии без внезапного распада единого языка. Более того, вопрос приобрел и некоторый сентиментальный интерес, так как границы диалектов в большинстве случаев отражают старые племенные группировки: если будет доказано, что границы распространения, скажем, «швабского диалекта» в Германии совпадают с областью расселения какого-либо древнего племени, тогда еще раз окажется, что язык проливает свет на условия, существовавшие в прошлом.

В этом отношении, однако, результаты, полученные с помощью лингвистической географии, оказались обескураживающими. Они показали, что почти в каждой деревне имеются свои особые диа­лектные явления и что поэтому вся территория должна быть по­крыта сетью изоглосс. Когда обращались к составлению списка каких-либо характерных местных особенностей, то оказывалось, что все они в основном располагаются в центре территории и сходят постепенно на нет. К тому же граница распростране­ния каждого явления представлена целым рядом изоглосс, отра­жающих неравномерность распространения данного признака в разных словах, подобно тому как не совпадают, например, изо­глоссы для [у:] и [и:] в словах «дом» и «мышь» на востоке Нидер­ландов (рис. 6). Местный диалект в центре Йоркшира, в Швабии или Нормандии можно было бы последовательно классифицировать по названию области его распространения, но в таком случае на пери­ферии каждой диалектной области располагалась бы целая группа диалектов, совпадающих лишь в части местных специфических особенностей. Более того, при таком положении нет никаких критериев для составления списка важнейших диалектных при­знаков. Если же выбрать их на иной основе — предположим, не обращая внимания на существующие классификации местных диа­лектов по названиям областей,— мы получим совершенно иные центры средоточия этих признаков и совершенно иные зоны перехода от одного диалекта к другому.

В результате некоторые исследователи разуверились в возмож­ности создания какой бы то ни было классификации диалектов, за­являя, что в пределах диалектной области нет никаких реальных границ. Так, утверждали, например, что даже на такой террито­рии, как область распространения западнороманских языков (итальянский, ладинский, французский, испанский, португаль­ский), не существует подлинных границ, но только постепенные переходы: различие между какими-либо двумя соседними пунктами не более и не менее важно, чем различие между любыми дру­гими двумя пунктами. В противоположность такой точке зрения ряд других ученых продолжает строго придерживаться националь­ных и областных классификаций, настаивая, возможно с некото­рой мистической горячностью, на терминологии, имеющей отно­шение к понятиям центра и зоны распространения диалекта.

Изоглоссы на давно заселенной территории действительно на­столько многочисленны, что дают возможность осуществить почти любую классификацию диалектов и подтверждают почти любое утверждение относительно прежней интенсивности коммуникации. Легко, однако, убедиться (без какого бы то ни было предубежде­ния), что значимость разных изоглосс неодинакова. Изоглосса, четко разрезающая целую область и разделяющая ее на две почти равные части, или даже изоглосса, четко отделяющая какую-либо часть всей территории, имеет более важное значение, чем незна­чительная линия, очерчивающая границы какой-либо узко ло­кальной формы, бытующей в нескольких деревнях. На наших рис. 4 и 5 изоглоссы 1, 2 и 3, отделяющие юго-западную область от всей остальной территории распространения немецкого языка, несом­ненно, более важны, чем, скажем, изоглосса 9, окружающая лишь несколько деревень. Большая изоглосса указывает на явление, получившее распространение на большой территории; распростра­нение такого явления — важное событие в истории языка, более того, оно может отражать какое-либо нелингвистическое культур­ное влияние того же масштаба. И как основа для описания крупное деление, разумеется, более существенно, чем мелкое; фактически общепринятая классификация диалектов исходит, по-видимому, из преобладания тех или иных специфических особенностей на больших частях какого-либо ареала.

Далее, ряд изоглосс, проходящих почти в одном и том же направ­лении близко друг к другу —так называемый пучок изоглосс,—сви­детельствует о более значительном историческом процессе и дает более приемлемую основу для классификации, чем единичная изо­глосса, отражающая иногда какое-то весьма незначительное явле­ние. Более того, очевидно, что эти две особенности —топографиче­ская значимость и образование пучков изоглосс —часто неразрыв­но связаны друг с другом. Так, всю Францию разделяет большой пучок изоглосс, идущих через страну с востока на запад. Эта гра­ница отражает деление Франции в эпоху Средневековья на две куль­турные и языковые области —французскую и провансальскую.

Наиболее известным примером скопления изоглосс является пучок изоглосс, который проходит с востока на запад через голланд­ско-немецкую территорию, отделяя нижненемецкие диалекты от верхненемецких. Диалекты различаются в соответствии с тем, как отражаются в них старые.прагерм. глухие взрывные [р, t, к], которые на юге изменились в спиранты и аффрикаты. Если мы возьмем в качестве представителей двух типов литературный нидерландский и литературный немецкий языки, наши изоглоссы будут тогда разделять формы, подобные следующим:

Изоглоссы этих и других форм, содержащих прагерманские [р, t, к], образуют большой пучок, иногда совпадая, но в других случаях расходясь или даже пересекая друг друга. Так, вокруг Берлина изоглосса слова «делать» наряду со множеством других изоглосс изгибается к северу, и здесь произносят [ik] «я» с неизме- нившимся [к], но I'maxen] «делать» с [к], перешедшим в [xl; с дру­гой стороны, на западе изоглосса слова «я» отклоняется в северо- западном направлении, так что вокруг Дюссельдорфа произносят [ixl «я» с изменившимся звуком, но ['ma:kenl «делать» с сохра­нившимся старым [к].

Таким образом, мы обнаруживаем, что территориальное рас­пределение языковых явлений в пределах диалектного ареала отнюдь не маловажно и свидетельствует о вполне четком дроблении. Необходимо лишь сделать две очевидные оговорки: не обязательно сохранять привычную терминологию, отражающую наименования определенных областей (см. выше), но если она сохранится, то ей следует дать новые определения; мы можем очертить границы между диалектами либо в общем виде, выделяя отдельные зоны, либо сделать это условно, выбрав какую-то одну изоглоссу в качестве представителя всего пучка.

XIX. 9. Установив языковое членение какой-либо территории, мы можем сравнить его с другими типами членения на той же тер­ритории. Сравнение показывает, что важные диалектные границы сближаются с политическими границами. По-видимому, общность государственной власти, единство религии и особенно смешанные браки внутри какой-либо политической общности приводят к от­носительному единству языка. Предполагают, что в прошлом обра­зование новой политической границы приводило к возникновению менее чем через 50 лет известного языкового различия и что изо­глоссы вдоль прежней, долгое время существовавшей политической границы сохранялись с небольшим изменением около двухсот лет после того, как эта граница была уничтожена. Представляется, что именно таково первичное соотношение языковых и политических границ. Если основные изоглоссы совпадают с границами распрост­ранения других явлений культуры, как в Северной Германии —с различием в постройке крестьянских жилых домов,—или если они совпадают с географическими барьерами, такими, как реки или горные хребты, тогда эти совпадения объясняются просто тем фактом, что и данные явления также соответствуют политическим границам.

Это особенно ярко обнаруживается в размещении указанных немецких изоглосс вдоль Рейна. Примерно в 40 о к востоку от Рейна изоглоссы того крупного пучка, который отделяет ниж­ненемецкую диалектную область от верхненемецкой, начинают раз­деляться и, отходя на северо-запад и юго-запад, образуют то,

Рис. 13. Голланде ко-немецкая языковая область с изоглоссой [к]/[х] в слове таке «делать»; в западной части видно расхождение трех других изоглосс, которые на востоке проходят довольно близко от изоглоссы для слова

make. (По Бехагелю).

что получило название «Рейнского веера» (рис. 13). Изоглосса, отделяющая северное [к] от южного [х] в слове таке, которая была условно выбрана в качестве пограничной линии, пересекает Рейн к северу от города Бенрат и называется, соответственно, «бенратской линией». Установлено, далее, что эта линия в грубых чертах соответствует древней северной границе феодальных вла­дений Берг (к востоку от Рейна) и Юлих (к западу от Рейна). Изоглосса, которая является границей северного [к] и южного [х] в слове «я», отклоняется на северо-запад, пересекая Рейн как раз севернее деревни Урдинген; она известна, соответственно, как «урдингенская линия», и некоторые лингвисты рассматривают именно ее, а не изоглоссу для слова make «делать» в качестве услов­ной границы между нижнє- и верхненемецкими диалектами. Урдин­генская линия точно соответствует северным границам донаполео-

новских герцогств Юлих и Берг—ликвидированных в 1789 г. государств, прежние границы которых отражены в бенратской линии,— и курфюршерства Кёльн. Сразу же к северу от Урдин- гена город Кальденхаузен рассекается урдингенской линией на западную часть, где произносят [ех], и восточную, где произносят [ек]; дело в том, что до 1789 г. западная часть города относилась к (католическому) курфюршеству Кёльн, а восточная часть — к (протестантскому) графству Мёр. На нашей карте видны также две изоглоссы, отходящие на юго-запад. Одна из них — граница между северным [р] и южным [f] в слове [dorp —dorf] «деревня, селение»; эта линия в основных чертах соответствует южным гра­ницам Юлиха, Кёльна и Берга с курфюршеством Трир в 1789 г. Еще более резко на юг устремляется изоглосса между северным [t] и южным [s] в слове [dat — das] «то»; и снова эта линия при­близительно совпадает со старой южной границей курфюршества и архиепископства Трир.

Все это свидетельствует о том, что распространение языковых явлений зависит от социальных факторов, среди которых, несом­ненно, следует назвать интенсивность общения и относительный престиж различных социальных групп. Важные политические границы притягивают к себе со временем линии изоглосс. Вместе с тем очевидно, что особенности некоторых языковых форм также играют известную роль, поскольку на основе каждой из них воз­никает особая изоглосса. Как мы видели, в Нидерландах новая форма слова «дом» распространилась дальше, чем новая форма обы­денного слова «мышь» (см. § XIX. 4). Вряд ли можно создать такой научно обоснованный метод, который позволил бы пред­сказать направление каждой изоглоссы: наличие таких факто­ров, как престиж говорящих и значение языковых форм (включая их коннотацию), убивает всякую надежду на возможность такого метода. Тем не менее лингвистическая география не только способ­ствует лучшему пониманию внеязыковых факторов, оказывающих влияние на распространение языковых форм, но предоставляет в наше распоряжение много конкретных сведений относительно истории индивидуальных форм; при этом она опирается на данные об их стратификации и на анализ реликтовых явлений.