НЕМЕЦКИЕ ИДЕАЛИСТЫ И ФИЛИСТЕРЫ

XI Выше мы показали, каким образом видоизменило ре- формационное движение характер феодального идеализма Теперь нам остается узнать в общих чертах, как отразилось оно на городском идеализме, т.

метом своих исследований, он думает, он говорит о них, он воодушевляется ими; язык его становится прост и удобопонятен; его слова не остаются голосом вопиющего в пустыне, они волнуют массу, они непосредственно переходят в дело. Но увы! этот счастливый период идеализма, когда он мог влиять на массу, когда он мог двигать и руководить ею, был очень непродолжителен.

безразличным и на которых так легко забавляться всевозможными иллюзиями.

Следовательно, он стал к окружающей его жизни точно в такие же отношения, в каких стоял средневековый схоластицизм, монастырский догматизм к феодальному обществу. Подобно тому как последний все существенное освещал своим благословением и возводил в догму, так и первый все существенное санкционировал авторитетом мысли и выводил из основных начал разума и справедливости. Потому как тот, так и другой были одинаково бессильны обновить жизнь, указать ей новые пути развития, вывести ее из колеи прадедовской рутины; но и тот и другой, по-видимому, возвышались над ней, а в сущности ползали и пресмыкались перед ней, были ее послушным эхом, ее услужливым рабом. Идеализм, углубившись в метафизические мечтания, создавал подчас весьма возвышенные принципы, весьма возвышепные правила частной и общественной морали; но эти принципы и правила не находили себе отголоска в жизни, потому что опи были выведены не из ее насущных потребностей, потому что они не отвечали пн одному из ее существенных интересов. Они оставались мертвыми формулами, пустыми «звуками», непонятными и непригодными для массы, излишними и бесполезными в домашнем обиходе филистеров. Отсюда происходит та резкая раздвоен-ность между теорией и практикой, между реализмом и идеализмом, раздвоенность, так сильно поражающая в немецкой жизни и являющаяся в то же время законным, неизбежным последствием, логической необходи-мостью ее исторического развития. Отсюда, далее, становится вполне понятным все жалкое бессилие пемецкого идеализма; с поучительной наглядностью и с особепной рельефностью выказалось это бессилие в конце прошлого и в начале ныпешнего столетия.

289

10 П. Н. Ткачев, т. І,

Иноземный завоеватель3 готовился подчинить своей всепоглощающей власти немецкие правительства. Когда опасность была уже на носу, с ужасом увидели они, как шатко и ненадежно их положение и как мало поддержки они могут ожидать от тех сословий, которые они привыкли считать своими опорами; эти опоры с одинаковой услужливостью готовы были подпирать всякую власть, которой благоугодно на них опираться.

служить, лишь бы только его кормили и содержали, бюргерство радо было от всего отречься, лишь бы только не спутывали его счетов и не мешали ему торговать и наживаться. В этот критический момент своей жизни вспомнили немецкие правительства, что кроме бюргерства и чиновного пролетариата есть еще у них несколько миллионов черного народа, неслышно копошившегося в своих убогих хижинах и мансардах, исправно и безропотно отбывающего всякие повинности и оброки, всегда покорного и кроткого, всегда безмолвного и трудолюбивого. Если не умом и богатством был силен этот народ, то по крайней мере своей численностью. А в военном деле численность — это главное. В силу этих соображений, в особенности же потому, что это был единственный исход, решились призвать его на сцену. Австрийский император4 заявил, что и «народ что-нибудь да значит», и прусское правительство, устами Штейна, отреклось от всей своей прошлой деятельности. Чтобы еще более привлечь и без того послушный народ, подняли крестьянский вопрос и заговорили об уничтожении крепостного права5. Луч света и надежды был снова впущеп искусной рукой в мрачную хижину крестьянина. Теперь, казалось, был самый удобный и благоприятный случай поднять вопросы, оставленные без ответа реформационным движением, поднять и оживить народ во имя его животворных начал. Это было дело идеализма. И если бы тогда он сумел затронуть его насущные интересы, если бы тогда он сумел заговорить с ним удобопонятпым для него языком, он привлек бы его на свою сторону, он бы сделался действительной силой, и его голос приобрел бы решительное и безусловное значение во всех вопросах жизни. Но идеализм со своими отвлеченными формулами, с метафизическими принципами не мог понять народпых потребностей и потому не мог найти в массах ни малейшего отголоска. Одно время казалось, будто его принципы начипают одушевлять массу, будто он начинает приобретать жиз-ненное значение. Но это была иллюзия. Масса двигалась искусственно возбужденным в ней инстинктом самосохранения; когда же опасность миновала, она, не находя себе поддержки ни в одном интеллектуальном элемепте общества, должна была успокоиться и возвратиться к своим «очередным занятиям» — к своей скромной роли. Идеализм в свою очередь, не находя себе поддержки ни в од- ном материальном элементе общества, остался один-оди- нешенек со своими возвышенными принципами и фан-тастическими мечтаниями, на которые никто теперь и внимания не хотел обращать. Достаточно было господину Меттерниху погрозить на него своим аристократически нежным пальчиком6, и он сам отрекся от этих возвышенных принципов, сам начал глумиться и издеваться над ними, потому что он чувствовал свое бессилие, потому что он очень хорошо понимал, что эти принципы были только красивыми игрушками, которыми при случае можно было позабавиться, но ради которых не стоило жертвовать «ни единым волосом» со своей головы.