Мальтус. ОПЫТ О ЗАКОНЕ НАРОДОНАСЕЛЕНИЯ. Два тома С примечаниями и статьей переводчика «Жизнь и труды Мальтуса». Пер. П. А. Бибикова С.-Петербург, 1868 г.34

Среди огромной массы людей, с утра до ночн занятой механической работой, с утра до ночи только и думающей что о куске насущного хлеба, о «накоплении и сбережении», с утра до ночи снующей по лавкам, конторам и фабрикам, среди этой трудовой, работающей массы есть маленькая кучка людей, не посещающая в качестве работников ни фабрик, ни лавок, не сеющая, не жнущая, не вертящая колес, неспособная выделать ни одного вершка материи для одежды, неспособная приготовить ни одного фунта хлеба, занятая с утра до ночи исписыванием бесчисленного множества стоп бумаги и прочитыванием бесчисленного множества книг.

Маленькая кучка пишущих и читающих людей в свою очередь тоже не остается в долгу: для нее эта масса, погруженная в мелочные расчеты и соображения, чуждая высших идей и стремлений, представляется такой жалкой, слепой, бессознательной толпой, которая без них, об-разованных людей, была бы не способна идти вперед, не способна сдвинуться с места, которую они, образованные люди, руководят и просвещают и тихо, незаметно, постепенно ведут к счастью и благополучию. Правда, грубейшая и наименее образованная часть массы плохо верит в это постоянное и неуклонное движение вперед по пути прогресса и в своем невежестве воображает, будто никакого такого движения нет и будто все те книжки, которые читают и пишут умные люди, не имеют пичего общего с ее счастьем и благополучием; опа в своем невежестве упорно верит, что без нее умпые люди и дня одного не могли бы прожить, а опа без них может столетия обходиться, не ощущая ни малейших неудобств.

Анализ этих идей и теорий может до некоторой степени служить ответом на этот вопрос. И, разумеется, если мы согласимся допустить возможность такой зависимости, то прежде всего мы должпы искать ее в той области человеческих знаний, которая ближе всего соприкасается с практической деятельностью трудящейся массы, в тех идеях и теориях, которые имеют притязание влиять на эту деятельность, направлять ее и руководить ею в интере-сах будто бы человеческого счастья и благополучия.

Что же касается до другой его прогрессии, относительно возрастания средств к существованию, то она не об-ставлена даже и теми мнимыми доказательствами, которыми обставлена первая прогрессия.

Но если так безосновательны и бездоказательны Маль- тусовы прогрессии, если они так явно и несомненно противоречат всем данным статистики, то, спрашивается, как могло учение Мальтуса приобрести себе такую всеобщую известность, как может оно даже в паше время, когда фальшивость прогрессии разоблачена с самой беспощадной ясностью, упорно держаться в науке и открыто и торжественно провозглашаться с ученых кафедр? Единственным возможным объяснением этого факта может служить только то обстоятельство, что основные положения Мальтуса, несмотря па ложность выведенных им прогрессий, совершенно верпы и пе могут быть оспариваемы даже и при современном уровне наших знаний. Напротив, чем обширнее становятся паши сведения по части общественных наук, чем глубже вникают статистики в законы движения народонаселения, тем положения эти становятся все очевидпее и бесспорнее. Сущность этих положений формулируется таким образом. Население данной страны при размножении своем неизбежпо ограничивается средствами существования, находящимися в его распоряжении. Если же средства недостаточны, то естественная производительность браков парализуется противоестественной смертностью. Поколение, пе обеспеченное достаточным количеством пищи, хиреет, быстро истоща- ется и вымирает, не достигнув среднего предела человеческой жизни. Являются болезни, голод, люди начинают воздерживаться от вступления в брачные узы, вследствие этого является разврат, противоестественное искажение нормальных потребностей человеческого организма; рядом с голодом, болезнями и развратом идут преступления и вечная, нескончаемая борьба человека с человеком. Правда, еще п до Мальтуса многие (Монтескье, Франк-лин, Паллас и в особенности Тоунзенд38) указывали на зависимость размножения населения от средств к су-ществованию, но никто до него не выставил этой зависимости с такой ясной определенностью и ие вывел из пее всех вытекающих из пее последствий, как это сделал Мальтус. Во втором томе своих исследовапнй, возражая против теории равенства, Мальтус весь строй современного общества, его гражданские, политические и даже рели- гиозпо-нравственпые учреждения объясняет отсутствием соответствия между числом населения и находящимися в его распоряжении средствами к существованию. Он полагает, правда, что это несоответствие установилось естественным путем и, так сказать, само собой, но, в сущности говоря, тут важен самый факт, а совсем не то объяснение, которое он ему дает. Его анализ приводит к такому выводу, что законы собственности, брак, что все государство, со всеми его полицейскими, судебными и ад-министративными учреждениями, есть ие более как продукт голода, результат бедности и нищеты. Далее, разврат, преступления н болезни сводятся, с его точки зрения, к тому же общему источнику, к той же общей причине — голоду, нищете и бедности. Правда, он пе выставляет этих выводов с той рельефной определенностью, с которой мы их здесь представили; правда, он везде делает оговорки и ограничения, но по прочтении его исследования в уме каждого внимательного читателя они явятся сами собой в такой именно форме, в какой мы их представили. Рассматривая быт дикарей Америки, Африки и островов Южного моря (главы IV и V 6-го тома39), он объясняет их постоянные войны, господствующие среди них болезни н заразы, паконец, их дикие обычаи относительно убийства детей и жен,— все это объясняется им недостаточностью у них средств к существованию, т. е. их бедностью. Точно так же, рассматривая население Китая, Тибета, Сибири, древней Греции и древнего Рима, население средней Европы, Франции, Англии и Шотландии,

Мальтус везде проводит ту же мысль, что порок, разврат и болезни являются как неизбежные следствия несоответ-ствия средств к существованию с населением. Эти ужасные бедствия, эти язвы человечества не присущи общественной организации, но необходимы; они существуют только до тех пор, покуда существует указанное несоответствие, но чуть только это несоответствие будет устранено, чуть только нормальные потребности человека будут приведены в гармонию с его средствами, порок, разврат, войны, болезни, преступления устранятся сами собой. Какой же вывод можно сделать отсюда? Какое умозаключение логически вытекает из этих посылок? Один вывод, одно умозаключение: нужно строго регулировать потребности человека, нужно свести эти потребности к уровню средств и поставить каждого члена общества в такие хозяйственные условия, при которых общая гармония средств с потребностями не нарушалась бы ни в одном частном случае. Но такой вывод хотя и был бы строго логичен, но зато он заставил бы Мальтуса совершенно переменить свои отношения к господствующим интересам будничной, практической жизни, к которым, по- видимому, так свысока относится интеллигенция и перед которыми она в то же время так низко изгибается, которым так искренно льстит и так подобострастно воскуряет фимиам. Вместо того чтобы оправдывать эксплуатацию сильнейшего, вместо того чтобы поощрять и возводить в теорию эгоистические инстинкты меньшинства работающей массы, ему пришлось бы карать эту эксплуатацию, обличать всю грубую жестокость эгоизма; ему пришлось бы, одпим словом, говорить не за, а против интересов этого меньшинства. И вот, чтобы не пойти вразрез с его интересами, чтобы не прекословить его корыстным целям и эгоистическим желаниям, логика прячется в кармап и к совершенно верной посылке приделывается вывод, не имеющий с ней ничего общего. Величину всех человеческих бедствий и несчастий, причину всех дурных законов и постановлений, говорит Мальтус, следует искать в несоответствии нормальных потребностей человека (или, что все равно, в несоответствии населения) со средствами к их удовлетворению; следовательно, заключает он, «бедные, по самой сущности вещей, не имеют права требовать от богатых работы и пропитания» (т. II, стр. 341); бедный, пе имеющий достаточно средств для удовлетворения своих потребностей, — лишний на земле, на великом жизненном пиру нет для него места; он должен погибнуть, он не имеет права ни на чью помощь; чем скорее оставит он этот свет, тем для него и для других лучше; мечты о всеобщем счастье — нелепая фантазия; то, что есть, то и должно было быть, существующее не может быть изменено в существенных чертах; не может,— потому какой бы удивительный, какой бы утопический порядок вещей вы ни выдумывали, в конце концов он все-таки выразится в тех формах, которые имеет и теперь.

«Общество,— говорит Мальтус, полемизируя с Годвином,— устроенное по самому лучшему образцу, какой только может быть создан воображением, одушевленное началом взаимной любви, а не любовью к самому себе или личными интересами, в котором все порочные стремления сдерживаются разумом, а не насильственными мерами, весьма скоро склонится к упадку вследствие неизбежных законов природы, но нисколько не вследствие прирожденной человеку склонности ко злу или вследствие влияния человеческих учреждений. Общество это примет вид, мало чем отличный от общества, находящегося в настоящую минуту перед нашими глазами; оно пред-ставит подобно последнему класс работников и класс собственников: то и другое будут управляться любовыо к самому себе или личными интересами» (т. II, стр. 33).

Следовательно, формы «общества, в настоящую минуту находящегося перед нашими глазами»,— это формы непреложные, неизменные, вечные; но с какой бы точки зрения мы ни отправлялись, мы все-таки рано или поздно, а должны к ним прийти; они обусловливаются не испорченностью человека и не влиянием «человеческих учреждений»,— они вызываются «неизбежными законами природы». Поэтому ни изменение «человеческих учреждений», ни перевоспитание самого человека против них со-вершенно бессильны и недействительны. Вот те выводы, которые Мальтус приделал к своей посылке о зависимости размножения населения от средств к существованию,— выводы, могущие повергнуть в безотрадное отчаяние всякого не только мыслящего, но и просто чувствующего человека, если бы только они могли иметь хотя тень правдоподобия. Но каким же образом мог дойти Мальтус до этих мертвящих выводов? Из его посылки следовало только, что при всех существовавших и существующих формах общественного быта средства к существованию не находятся в соответствии с потребностями населения и что потому это население совершает преступления, предается разврату и порокам, что среди него господствуют всевозможные пороки и оно вымирает, не успевая достигнуть даже среднего предела человеческой жизни. Посылка эта, естественно, вела к признанию неудовлетворительными, требующими изменений и улучшений рассмотренные Мальтусом формы общежития, а отнюдь не к возведению их в нечто неизменное, непреложное, долженствующее существовать отныне и до века.

Очевидно, для того, чтобы привести в надлежащее логическое соответствие неверный вывод с верной посылкой, нужно было вставить еще одно положение, именно: что бедность и нищета, вызывающие все несчастья, болезни и преступления, что эта бедность и нищета присущи человеческому общежитию, что несоразмерность средств существования с потребностями населения установлена раз навсегда самой природой. Интересы нзвестпой части трудящейся массы, той части, которая оказывает наибольшее влияние на идеалы и теории интеллигенции, требовали, чтобы положение это было принято для благовидности и мнимой логичпости вывода. И Мальтус принял его. Он призпал роковую неизбежную необходимость бедности и провозгласил, что «она мало или вовсе не зависит от образа правления или от неравномерного распределения нмуществ; богатые не в силах доставить бедным работу п пропитание, поэтому бедные, по самой сущности вещей, не имеют права требовать от них работы и пропитания» (т. И, стр. 341).

Никто еще до Мальтуса ие воплощал эгоистического иптереса торжествующего меньшинства с таким грубым цинизмом и с таким мнимо ученым видом. Казалось, оп считал свои мысли за какие-то неоспоримые истины, за какие-то математические аксиомы. А между тем эти «неоспоримые истины», эти «математические аксиомы» были не более как самые грубейшие промахи, па какие только способен ум человеческий,— промахи, сделанные под давящим влиянием эгоистического интереса господствующего класса. Наши слова не нужпо понимать таким образом, будто мы хотим взвести на Мальтуса обвинение в сознательной подлости, в умышленном искажении фактов, в умышленном извращении понятий, в злонамеренном и лицемерном отступлении от законов человеческой логики. Нет, мы не имеем ни повода, ни надобности подозре- вать его в таком гнусном лицемерии. Люди интеллигентного меньшинства, извращающие в угоду господствующему экономическому интересу человеческую логику и проповедующие нелепые и абсурдные выводы, искренни; да, совершенно искренни и, если хотите, честны, потому что они (есть, конечно, исключения, и их пемало) не делают сознательной, злоумышленной подлости; их ошибки непроизвольны, они будут повторяться постоянно до тех пор, покуда не утратит своего господства тот экономический интерес, который заставляет их заблуждаться.

Ум человеческий черпает материал для своих выводов и настроений из фактов окружающей его действитель-ности. Характер его выводов и настроений зависит от двух главных причин: от свойства самых фактов и от личного интереса. Влияние личного интереса па настроение человеческого ума еще далеко пе исследовано с достаточной ясностью и подробностью, так что для доказательства действительности его мы должны ограничиться только самыми общими историческими примерами и самыми поверхпостпыми психологическими соображениями. Исторические примеры показывают, что теории и принципы, господствующие в науке и нравственности, всегда совпадают с личными эгоистическими интересами тех классов, среди которых по преимуществу вращается и из среды которых по преимуществу выходит интеллигенция, создающая эти теории и припципы. Психологические соображения заставляют нас признать, что эгоистические стремления, руководя человеком и направляя его во всех сферах его деятельности, должпы класть свой отпечаток и на его умственную деятельность. При производстве умственных продуктов, как и при производстве вещест-венных ценностей, человек, сознательно или бессозна-тельно, но всегда старается приспособиться к рыночно-му спросу. При господствующей системе обмена иначе и быть не может. Работник не может, не вступая в разлад с естественными побуждениями своей природы, производить продукты, не имеющие на рыпке меновой ценпости. Меновая же ценность определяется спросом. На рынке же умственного труда спрос по преимуществу предъявляется теми классами общества, которые господствуют в экономической жизни. Одно это уже достаточно определяет, какими свойствами должны отличаться умственные продукты, особепно любимые и особенно спрашиваемые на этом рынке. Отсюда само собой понятно, что умственные рабо- тники, по естественному побуждению каждого работника вообще, стараются сообразовать свои продукты со вкусом рыночной публики. Законы логики в этом случае так же мало их стесняют, как мало стесняют законы эстетики художника, пишущего картины на заказ и обязанного иметь постоянно в виду курс и желание заказчика.

Все эти соображения, говорим мы, заставляют допустить некоторую долю участия личного интереса, корыстного, эгоистического чувства в настроениях умственных деятелей. Влияние этого личного интереса определяет в известной степени отношение человека к исследуемым фактам. Личный интерес подкупает ум или pro, или contra40 них. Свойство самых фактов может или благоприятствовать, или не благоприятствовать этой пе всегда честной сделке человеческого ума с человеческим свое-корыстием. Если факты отличаются характером устой-чивости, всеобщпостп, если они слишком обыденны и имеют слишком большое влияние на человеческие от-ношения вообще, на весь строй организации общества, тогда они будут благоприятствовать сделать pro; если же они отличаются, напротив, свойствами противоположными, тогда им легче склонить ум на сделку contra. После этих объяснений нетрудно объяснить с психологической точки зрения ошибку Мальтуса и его последователей.

С одной стороны, личный интерес требовал, чтобы он признал бедность за явлепие роковое и неизбежное, с другой — всеобщность бедности делала такое признапие весьма легким и правдоподобным. Против этого двойного искушения весьма трудпо устоять человеческому уму, и ум Мальтуса не устоял. Начиная свои исследования, он прямо говорит:

«Чтобы убедиться в постоянном стремлении населепия к размножению, превышающему средства существования (т. е. чтобы убедиться, что бедность неизбежна и постоянна), достаточно проследить различные периоды общественного существования» (т. I, стр. 97), т. е. для того, чтобы убедиться в неизбежности бедности, достаточно убедиться, что она всегда существовала. Таким образом, Мальтус сам разоблачил перед нами свою ошибку. Но этой одной ошибки было еще слишком мало для того, чтобы заставить ум прийти к тому выводу, к которому пришел Мальтус. Если бы даже и действительно умозаключение Мальтуса относительно неизбежности бедности, относительно неизбежности дисгармонии между средствами к существованию и потребностями населення было совершенно и безусловно верно, то из него никак еще не следовало оправдание «неравномерности распределения средств к существованию между различными классами общества». Напротив, это умозаключение должно было привести, как мы уже говорили, к другому выводу. Если средств к существованию производится недостаточно для прокормления населения, то нужно, разумеется, постараться, во-первых, чтобы все оно, без всяких изъятий и ограничений, было привлечено к производительному труду; во-вторых, чтобы скудные средства существования были распределены как можно правильнее; в противном случае каждая неправильность будет иметь самые гибельные последствия. При общем достатке, при изобилии средств к существованию неравномерность в распределении* не так чувствительна; давая одному много, другому мало, она все-таки не лишает этого другого всего, она все- таки дает ему возможность существовать. При той же скудости средств к существованию, при той роковой и неизбежной бедности, которую предполагает Мальтус, дать одному много — значит отнять от другого все, т. е. обречь его заранее на гибель. Таким образом, логическая ошибка Мальтуса вместо того, чтобы упростить и облегчить корыстную сделку его ума с его личным частным интересом, только еще более усложнила ее и поставила английского экономиста, по-видимому, в почти безвыходное положение. Чтобы выйти из него, нужно было к одной гипотезе (о неизбежности бедности) присоединить другую, нужно было допустить, что при несоответствии средств к существованию с потребностями населения скудные средства не могут быть равномерно распределены, что непременно одни должны иметь очень мало для того, чтобы другие имели очень много. Эта гипотеза опять-таки вытекает из корепной ошибки Мальтусовых умозаключений, из его произвольного воззрения на су-ществующее и существовавшее как нечто вечное и непреложное. Всегда было, что одни имели мало, другие много; значит, так всегда и должно быть. Вот единственный аргумент, на котором построена вся Мальтусова система; вот посредством каких произвольных гипотез дошел оп до своего безотрадного вывода, что все должно оставаться по-прежнему и что тот, кто при рождении не получает наследства, тот и не имеет права жить.

«Человек,— говорит он,— пришедший в занятый уже мир, если родители не в состоянии прокормить его или если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле». Если бы Мальтус был последователен в своих неле-постях, он должен был бы рекомендовать низшим классам учреждение в их среде чего-нибудь вроде общества Эареи на островах Таити, о котором рассказывал спутник Кука доктор Андерсон. Общество это предписывает своим чле-нам вести самую развратную жизнь, какую только можно себе вообразить; а в случае если, паче чаяния, какая- нибудь женщина, принадлежащая к этому обществу, родит, то ко рту и носу поворожденпого прикладывают кусок смоченной материи, который тотчас же и задушает его. Такой совет был бы несколько откровенен, но по крайпей мере это было бы последовательно. И действи-тельно, то, что побоялся или не догадался сделать Маль-тус, то не преминули сделать его наиболее понимающие дело последователи. Мальтус полагал, что человек, ли-шенный вообще почти всех радостей и наслаждепий жиз-ни, человек, который ничего не имеет и которому нечего ни терять, ни сберегать, что такой человек в состоянии отказать себе от того единственного дарового наслаждения, которое доступно ему,— от наслаждения любить. Он полагал, что страх за будущность семьи и детей может заставить человека, знакомого только с одной нищетой, видящего в этой нищете роковой закон для себя и для всего своего потомства, что этот страх может заставить его искажать и произвольно подавлять и забивать естественные потребности своего оргапизма. Исходя из этого психологически неверного предположения, Мальтус утверждал, что для уравновешения средств к существованию с потребностями рабочих кроме голода, болезней и преждевременной смерти достаточно одного «нравственного обуздания». Нечего и говорить, что подобное средство не могло иметь никакого действительного значения и на веки вечные должно было остаться пустым, невыпол-нимым средством. Наиболее последовательные ученики Мальтуса поняли это и постарались заменить это фантастическое «самообуздание» мерами более реальными и действительными. Так, один из них, немец Вейнгольд, предложил рабочим оскопляться; другой писатель, англи- чанин, издавший об этом предмете брошюру под псевдонимом Маркуса, рекомендовал подвергать детей рабочих безболезненному удушению углекислым газом. Наконец, нашелся один доктор, который предложил «извлечение и искоренение зародышей», если бы, паче чаяния, они зарождались против воли родителей (см. т. I, стр. 74). С точки зрения Мальтусовых гипотез о неиз-бежности бедности и о вечности, непреложности существующей экономической системы эти меры не только вполне целесообразны, но и единствеппо возможпы. Это так же очевидно, как дважды два четыре; и экономисты, признающие Мальтусовы гипотезы, вместе с ним утверждающие, что господствующая промышленная система есть воплощение законов природы и разума, и в то же время с негодованием отвращающиеся от этих мер, показывают только этим свою крайнюю несообразительность и тупо-умие. Хотя вывод Мальтуса о вечности бедности и о необ-ходимости безотлагательного принятия мер к обузданию размножепия человечества основан на грубой ошибке и произвольной, не заслуживающей ни малейшего даже внимания гипотезе, однако этот вывод как нельзя более справедлив и как нельзя более примепим к одной небольшой части человечества: к современному пролетариату. Пролетариат именно находится в тех условиях, в которых, по ошибочному мнению Мальтуса, находится и до конца веков будет находиться все человечество вообще. Частный факт, единичный случай Мальтус возвел в вечный закон, в общее правило. Разумеется, умозаключение, основанное на таком нелепом обобщении, певерпо и ни-каким законом логики не может быть оправдано. Но частный факт, подавший к нему повод, все-таки остается фактом, фактом непреложным, несомненным, и к нему это умозаключение вполне применимо. У пролетариев современного западноевропейского общества действительно су-ществует полная дисгармония между средствами к существованию и потребностями; экономический прогресс не ослабляет эту дисгармонию, а, напротив, все более и более ее увеличивает, потому что с расширением фабричной промышленности, с увеличением конкуренции капиталов, с развитием технических усовершенствований сумма продуктов должна быстро увеличиваться, а вместе с тем и цена на них должна падать ниже и ниже, т. е. издержки производства, иными словами, заработная плата должна все более и более понижаться. Таким образом, и то время как масса пролетариев увеличивается вследствие естественного размножения и вследствие постоянного наплыва в ее ряды вынужденной эмиграции из других сословий, в это же время средства к ее существованию не только не увеличиваются, но даже уменьшаются. Несоот-ветствие населения со средствами к пропитанию возрастает. Но это возрастание является действительно с точки зрения господствующей системы неизбежным и безусловно необходимым; оно обратно пропорционально высоте заработной платы, т. е. чем больше первое, тем ниже вторая. Высота же заработной платы, как известно, обратно пропорциональна доходности капиталов, затрачиваемых иа производительные предприятия; доходность же этих капиталов или этих предприятий прямо пропорциональна увеличению, умножению производительных капиталов, т. е. чем более прибыли приносят производительные пред-приятия, тем большее количество капиталов обращается к ним, тем, следовательно, более расширяется производство, тем быстрее возрастают и накопляются богатства. В накоплении же богатств с точки зрения той же господ-ствующей системы и заключается промышленный прогресс. Поэтому промышленный прогресс прямо обусловливается постоянно возрастающим несоответствием между средствами к существованию и численностью рабочего населения. Без него он невозможен, так как устранение этого несоответствия при сохранении существующей системы возможно только при одном условии: при про-грессивно возрастающей заработной плате, а прогрессивно возрастающая заработная плата может иметь место при прогрессивно уменьшающемся числе рабочих сил, при прогрессивно уменьшающейся прибыли капиталиста (потому что, как известно, величина заработной платы обратно пропорциональна величине прибыли); следовательно, при уменьшении капиталов, обращенных па про-изводительные предприятия, т. е. при сокращении произ-водства, при промышленном регрессе. Таким образом, с точки зрения неприкосновенности современного про-мышленного порядка Мальтус и его последователи имели полное право настаивать на необходимости и неизбежности бедности; только эта бедность, только постоянное несоответствие средств к существованию с потребностями рабочего населения могут обеспечить при господстве буржуазии экономический прогресс. Теория Мальтуса, следо-вательно, была самым полным и последовательным выра- жением истинных интересов, потребностей и желаний всех сторонников буржуазного эгоизма. Мальтус хорошо понял эти интересы, потребности и желания, он хорошо также понял, что для придания им необходимого веса и значения их нужно так изложить и формулировать, чтобы они казались не эгоистическими, своекорыстными интересами и требованиями одной партии, одного класса, а вечными, непреложными законами самой природы. Чтобы достигнуть этой цели, оп должен был, как мы видели, сделать грубую логическую ошибку и допустить несколько произвольных и ни на чем не основанных гипотез. И он это сделал — такова сила [воздействия] личного ин-тереса на человеческое мышление. Неужели же и тысячи подобных примеров недостаточно ясно доказывают, что общественные и нравственные идеи, теории, идеальные законы являются не столько продуктом самостоятельного, логического развития человеческого ум$, продуктом умственного прогресса, сколько продуктом известных общественных отношений, известных экономических интересов, которые порабощают ум, которые заставляют его работать не по его, а по своей логике, которые подсказывают ему то, что нужно говорить и доказывать, которые делают из него своего прислужника. Справедливость этой мысли с особенной рельефностью подтверждается историей экономических и общественных теорий. Сопоставляя общественные и экономические доктрины с теми формами экономи-ческого быта, среди которых они возникали, невольно по-ражаешься полным гармоническим соответствием между теми и другими. Самые противоречивые теории доказываются, по-видимому, с одинаковой логичностью и предъявляют одинаковые претензии на несомненную достоверность. Теория, раз отвергнутая как совершенно несостоятельная, снова всплывает наверх, снова возводится на пьедестал и порабощает себе мысль, как только прежний экономический интерес временно восторжествует в практической жизни или явится новый интерес с солидарными с первым требованиями. К несчастью, на это соотношение редко обращается должное внимание, а если и обращается, то практика с теорией соединяется по большей части чисто механическим образом, так как авторы не выяснили себе хорошенько тех отношений, в которых находятся между собой та и другая.