«ТРУДНОЕ ВРЕМЯ». Повесть В. Слепцова.«ЖИВАЯ ДУША». Роман Марко-Вовчка.«МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ». Роман Авдеева
I Достолюбезное отечество паше изобилует, по-види-мому, контрастами самыми неудобообъяснимыми и по-разительными; явления, по-видимому, с самыми проти-воположными свойствами уживаются у нас совершенно миролюбиво.
Первобытная дикость и варварство перемешиваются и переплетаются с утончеппой европейской цивилизацией, отсталые, возмутительные предрассудки и непроходимое невежество — с «последними выводами» западной науки, возвышеннейшие и благороднейшие теории — с самой заскорузлой рутиной практики... Образованное меньшинство стоит почти на одинаковом уровне разви-тия с образованным меньшинством Западной Европы, — мало того, по господствующим в нем тенденциям, по господствующему в нем складу и направлению мысли оно, по крайней мере в лице своих лучших представителей, может занять не последнее место в первых рядах европейской интеллигенции. В то время как одна часть общества продолжает вести жизнь «по образу и подобию» своих предков XIV в., другая часть реформирует ее сообразно с последними выводами общественной науки и нравственной философии, отвергает рутину и предания и относится ко всем окружающим ее явлениям с трезвостью и безбоязненностью мыслящего критика. По своему стро-го критическому отношению к окружающим ее явлениям, по смелости своей мысли она ни в чем не уступает лучшей части западноевропейской интеллигенции Подобные контрасты приводят в страшное смущение благодушных и неблагодушных ценовщиков нашей цивилизации. Одни, устремляя свои взоры исключительно на картины мрачного свойства, видят кругом одно невежество, варварство, произвол, дикость, необузданность нравов, повальное тупоумие и потому грустно объявляют, что наша цивилизация никуда не годится и что она не представляет ни одного сколько-нибудь утешительного явления. Другие, напротив, имея в виду по преимуществу одну только интеллигенцию или, правильнее, одну часть этой интеллигенции, утверждают, также не без грусти, что наша цивилизация слишком скороспела и что недурно было бы несколько приудержать ее, возвратить к «народным началам», т. е. к первобытному невежеству и к дикости наших почтенных предков 2. Мы думаем, что и те и другие равно ошибаются. Наше положение не так мрачпо и безнадежно, как думают первые, и наше интеллектуальное развитие совсем не представляет той скороспелости, какую в нем предполагают вторые. Условия общественного и экономического быта нашего парода, правда, измени-лись очень мало сравнительно с тем, чем они были пре-жде; но такова уж участь всякого народа. Цивилизация, вообще говоря, никогда не имела обыкновения слишком много о нем заботиться: у нее и без того много есть хлопот, тем более что опа наперед зпает, что о ее достоипство и степени развития судят совсем не по тому, как живется этому народу, насколько улучшилось или ухудшилось его положепие, а по тому, насколько развились науки и искусства, украсились города, расширилась торговля, проло- жились новые пути сообщения, усовершенствовалась армия, администрация и т. п. Это-то, собственно, она и имеет в виду, а до другого прочего какое ей дело. Потому отсталость невежественного народа нечего ставить в укор нашей отечественной цивилизации, а за те здоро-вые мысли и понятия, которые в наше время стали рас-пространяться и утверждаться в небольшом кружке на-шей интеллигенции, нельзя ее не поблагодарить. Эти здравые мысли и понятия составляют как бы залог нашего будущего счастья; и чем сильнее они станут проникать в наши головы, чем сильнее подчинят они нас себе, чем могущественнее отразится их влияние на нашей деятельности, тем скорее устранится из нашей жизни все, что делает ее теперь такой мрачной, унылой, все, что ее гнетет и задерживает. Вот потому-то мы и говорим, что эти понятия составляют светлую точку нашей цивилизации, точку, которая должна разрастись и покрыть собой весь мрачный фон картины. Однако именно за эти-то понятия наша цивилизация и пользуется весьма нелестным для нее эпитетом скороспелой. Мысли и положения, выработанные западноевропейской наукой и усвоенные лучшей частью нашей интеллигенции, называются вершками, нахватанными без толку и смысла, чуждыми нашей жизни, не имеющими под собой никакой прочной, реальной почвы. На людей, осмелившихся анализировать общественные явления с точки зрения последних выводов западной науки, постоянно сыплются упреки в верхоглядстве, непрактичности и даже в недобросовестности и злонамеренности. А между тем, если бы эти господа-порицатели имели головы нормально устроенные и если бы они привыкли или были способны понимать то, что вокруг них происходит, тогда они убедились бы, что все эти, по их мнению, скороспелые теории и на лету схваченные мысли и понятия имеют глубокое и в высшей степени реальное основание, что это основание лежит в самых условиях жизни интеллигентной части нашего общества, что они не наносны, не произвольны, а логически вытекают из данных общественных отношений и что они повторяются но ради глупого попугайничанья, не ради любви к верхоглядству, а, напротив, вызываются и обусловливаются тре-бованиями народной жизни, той самой народной жизни, о которой они так красноречиво толкуют и о которой они так мало знают. Цель нашей статьи требует, чтобы мы несколько подолее остановились на этом пункте, и потому просим читателя пе сетовать на нас за это ка-жущееся уклонение от главного занимающего нас пред-мета.Миросозерцание людей и характер их деятельности всегда определяются условиями их экономического быта. Конечно, в применении к отдельным личностям это положение допускает многие исключения, но в применении к целому сословию или классу оно, безусловно, справедливо. Еще недавно крепостное право управляло всеми нашими экономическими отношениями, всеми житейскими и нравственными интересами. На нем, как на краеуголь-ном камне, покоилась вся незамысловатая общественная жизнь, и из него вытекали все умственные и нравственные наши принципы... Коснуться критически этого рабского института, сложившегося веками, значило коснуться «основ и коренных начал» нашей жизни... При таких условиях общественного быта трудно было допустить, что интеллигентная часть общества, выходящая, разумеется, пе из сословия крепостных, нуждалась в идеях, противоположных своим личным интересам, и допускала возможность серьезной умственной деятельности.
Но, увы, ничто не прочно под луной, п всего менее прочен общественный порядок, основанный, с одной стороны, на легкомысленном тунеядстве и — с другой, на крепостном труде и вечном самопожертвовании.
Крепостной труд и неизбежно связанпое с ним тупеядство до того расстроили всю пашу хозяйственную систему, что сделали совершенно необходимым коренное преобразовапие ее. Таким образом, возникло некоторое недовольство и как следствие его потребность в критическом отношении к явлениям окружающей жизни. Вот с этого-то момента и начался период той своеобразной литературы, которая впоследствии получила пазвание отрицательной. Когда же совершился экономический переворот, верное крити-ческое направление должно было, по естественному ходу вещей, сделаться господствующим и самым влиятельным. Центр тяжести нашей интеллигенции переместился; прежде она почти исключительно выходила из сословия прочно обеспечепного, консервативно настроенного; теперь же барская интеллигенция должна была стушеваться перед другой, вышедшей из другого класса людей. Этот другой класс людей, начавший формироваться очень давно и получивший особенно сильное развитие после эконо-мических преобразований, составляет нечто среднее между сословием прочно обеспеченным и совсем пе обеспеченным. Умственные занятия и другие тесно связанные с ним отрасли труда служат для него единственным средством к существованию, а так как запрос на продукты подобного труда при таких условиях, в которых живет большинство нашего населения, весьма ограничен, то понятно, что обеспечение этого класса не представляет пи- какой прочности, никакой солидности. Видя источник своего существования единственно в своей собственной деятельности, в своем личном труде, он не имеет ни малейших осповапий питать нежные чувствования к каким- либо другим посторонним источникам, которые его пе поят и не кормят. Отсюда весьма легко понять, к какого рода теориям и доктринам должен он отнестись всего симпатичнее и какое миросозерцание легче всего ему усвоить, а так как по самому положению своему он должен был захватить в свои руки почти весь умственный труд, всю умственную деятельность общества, то, разумеется, его направление, склад его мыслей, его миросозерцание должно было сделаться господствующим направлением всей нашей литературы. Следовательно, это миросозерцание, это направление не есть плод нашей недозрелости, нашего верхоглядства; нет, оно плод условий нашей эко-номической жизни, наших общественных отношений, оно естественно необходимо и неизбежно, что бы там ни говорили представители отжившей системы. Их голос всегда будет голосом вопиющего в пустыне, их коварные ухищрения и злобные иптриги обрушатся на их же собственную голову. Время их прошло, и их кажущееся торжество непрочно и мимолетно; с крепостным правом должны погибнуть и крепостные понятия, и крепостная литература.Таким образом, экономическими соображениями весьма легко и удобно объясняются и примиряются контрасты в явлениях нашей общественной жизни; они оказываются даже, при ближайшем рассмотрении, совсем не контрастами, а логическими, неизбежными последствиями данной системы общественных отношений, последствиями, друг друга объясняющими и дополняющими. Эти же соображения объясняют и другой контраст, о котором мы еще ничего не говорили, но ради которого мы и речь- то завели о контрастах вообще. Меньшинство, стоящее по своему миросозерцанию в аванпосте европейской интеллигенции, с одной стороны, с другой — большинство, по складу своего ума и по образу своей жизни приближающееся к состоянию первобытных людей,— это контраст довольно поразительный и удивительный. Но еще поразительнее и удивительнее контраст между положением и миросозерцанием русской женщины интеллигентного меньшинства, с одной стороны, с другой — положением и миросозерцанием русской женщины вообще, между взглядами на женщину меньшинства и взглядами большинства, между отношением к женскому вопросу русской интеллигенции и уровнем умственного развития соотечественников наших вообще! Ни в одном западноевропейском государстве отношение развитых женщин к развитым мужчинам не представляет такой благоприятной для женщин пропорции, как у нас, в России, и в то же время едва ли в какой другой стране положение женщин вообще так неутешительно и печально, как у нас.
Чем грубее и невежественнее народ, чем он беднее, тем позорнейшую и унизительнейшую роль играет в нем женщина. Пользуясь ее бессилием, ее обременяют работой и потом за это же бессилие ее презирают, на нее смотрят как на домашнее животное, на существо низшее и потому не заботятся о ее развитии и не щадят ее человеческого достоинства. Разные Титы Титычи под всевозможными видами тешатся над ней всласть и заставляют ее безмолвно и безропотно повиноваться и преклоняться пред их диким самодурством. Только дурак не обижает ее. Порабощенная и забитая в семье, она, разумеется, не имеет никакого голоса и никакого значения вне семьи; она удалена от всяких общественных обязанностей, от всякой общественной деятельности; она вечная раба общества. Как же могли среди таких неблагоприятных условий образоваться у нас те самостоятельно мыслящие женщины, которые по степени своего развития, по складу и направлению своих мыслей смело могут быть поставлены в ряды лучшей части нашей интеллигенции, которые по своей чуткости и восприимчивости ко всякой повой мысли, ко всякому общественному движению ничуть не уступают паиболее развитым и мыслящим мужчинам?..Сомневаться в существовании у нас таких женщин не станет никто, кто только следил в последнее время за нашей общественной жизнью и литературой. Новые условия экономической жизпи, созданные уничтожением крепостного права, породили повое стремление к деятельности, новый взгляд на общественные отношения, одним словом, привели к пониманию нового типа женщины, которого не зпала литература крепостного периода. Несмотря на все недоброжелательство к этому новому типу той литературной компании, во главе которой стояли гг. Соловьевы, Авенариусы, Стебницкие и tutti frutti3, не-смотря на их худо скрытое желание во что бы то ни стало очернить и оклеветать своих героинь перед своими читателями,— эти героини все-таки выходили несравненно лучше и чище своих творцов. Читатель сейчас же догадывался, что это карикатура, что в ней кого-то хотят осмеять и обесславить, но что те, кого в ней хотят осмеять и обесславить, нимало не достойны ни посмеяпия, пи обесславления. Появление этих пеискуспых карикатур служило лучшей рекомендацией тем, на кого они были напечатаны... Если для подобной литературы эти «новые женщины» казались опасными, то, значит, в них была какая-то действительная сила, возбуждающая внимание сторонников отживающей системы, подрывающая их убогое миросозерцание, пропитанное крепостничеством и филистерством. Но их скудоумие и их невежество отнимали у них возможность понять сущность этой силы, определить ее характер и направление, они боялись ее, но боялись инстинктивно, как боятся маленькие дети трубочистов. Для них это был чистый сфинкс. Они делали вид, будто разгадали его, будто знают его, как свои пять пальцев, но чуть только они начинали излагать результаты своего понимания и своего знания, как для всех становилось совершенно очевидным, что они ровно ничего не понимают, ровно ничего не знают. И чем удобопонятнее и пластичнее старались они выражаться, тем рельефнее изобличалось прискорбное непонимание и их безнадежная несообразительность.
Теперь, когда за изображение этих «новых женщин» взялись люди более или менее беспристрастные, относящиеся к окружающей их жизни по возможности трезво и спокойно, не имеющие никаких поводов клеветать и инсинуировать на своих героинь, теперь, говорим мы, настало самое удобное время и для критики сказать о пих свое слово. Прежде, когда она знала этих людей только по произведениям гг. Стебницких, Писемских 4, Авенариусов и К0, она не могла и не имела права давать о них заключение. Материал, который предлагали ей услужливые романисты, хотя и был обилен, но был до того изгажен и запачкан, что чистому человеку невозможно было прикоснуться к нему. Тогда критика должна была молчать, но теперь, и особенно с появлением в печати романов Марко-Вовчка («Живая душа») и Авдеева («Между двух огней») 5, продолжать молчание мы не видим надобности. Потому мы в настоящей статье намерены разобрать возникающий тип «новых женщин», наделавших столько шума и возбудивших против себя такую единодушную злобу и ненависть со стороны защитников крепостничества и филистерства. Материалом нам будет служить кроме двух названных романов повесть г. Слепцова «Трудное время», написанная хотя и довольно давно 6, но тем не менее сохранившая и до нашего времени все свое значение, так как лица и отношения, изображенные в ней, в такой же степени могут быть характеристичны для 1865—66 гг., как и для 1868—69 гг. Женский харак-тер, выведенный в ней, служит как бы идеалом того нового типа женщин, который с большой обстоятельностью и рельефностью рисует нам г. Марко-Вовчек в своем последнем романе,— идеалом хотя бледно и слабо очерчен- ным, но тем не менее по сущности своей верным основной идее типа. С этого-то идеала мы и начнем. Но прежде мы должны ответить на вопрос, поставленный нами выше. Каким образом среди указанных нами неблагоприятных условий мог развиться и выработаться тип «новых женщин»? Мы говорили уже о том влиянии, которое оказали последние экономические реформы на характер и направление умственного развития нашей интеллигенции, мы сказали также, как эти реформы видоизменили и самые условия ее миросозерцания. При крепостном праве наша интеллигенция поилась и кормилась крепостным трудом; о хлебе насущном ей думать было не нужно — об этом думали за нее разные управляющие, арендаторы, сборщики податей и т. п. Хотя поэты и пели, будто «хлеб, возделанный рабами, не идет впрок», хотя романисты и жалели подчас меньшого брата, однако это нисколько не смущало довольного и благодушного настроения их духа. Они спокойно п величаво относились к явлениям окружа-ющего их мира и потешали своих, таких же довольпых, читателей художественными пейзажиками и звучным рифмоплетством. По мере истощения крестьянского хозяйства, по мере разорения помещиков все более и более сокращались ресурсы к жизни так называемых благородных сословий, прежде все члены этих сословий, без различия иола и возраста, находили себе готовый прибор иа «жизненном пире», и немало еще приборов оставалось незанятыми, так что некоторые могли есть зараз за двоих и за троих; теперь число приборов так значительно сократилось, что для многих совсем не оказалось за столом места. Число этих многих увеличивалось пропорционально истощению помещичьих хозяйств и расширению государственного долга. Последние реформы усилили их комплект еще более, так что, как мы уже выше сказали, образовался целый класс, который не имеет никаких других средств к существованию, кроме умственпого труда; в этом классе число женщин оказалось не менее числа мужчин. Что оставалось делать этим жепіцинам, с одной стороны, лишенным возможности благовидным образом заедать чужой хлеб, с другой — желающим жить и не имеющим охоты ни умирать с голоду, ни продавать себя? Им оставалось одно — начать самостоятельно трудиться; ио как трудиться, где трудиться? Для них были преграждены почти все пути к практической деятельности. Они стали добиваться ее, они заговорили о своих правах, а так как условия экономической жизни этого класса как для мужчин, так и для женщин были одинаковы, то идея равноправности труда мужчин и женщин должна была возникнуть само собой в головах тех и других. Далее, вследствие неразвитости нашей промышленности, вследствие вообще нашей экономической отсталости спрос на женскую работу на рынке чисто механического труда весьма ограничен, потому большинство этих женщин-пролетари- ев вынуждено искать средства к существованию в труде умственном. Отсюда в среде их возникает жгучая потребность к развитию, к самообразованию, к расширению своего умственного кругозора. Ограниченность предоставленных им средств для удовлетворения этой потребности поневоле заставила их ограничиться теми теориями, воззрениями, теми научными данными, которые были только доступны русской интеллигенции, а необеспеченность, шаткость их экономического положения сделали их особенно чуткими и восприимчивыми к этим теориям и воззрениям. Таким образом, их миросозерцание и направление их деятельности совпали с миросозерцанием и на-правлением деятельности мужской интеллигенции.