Памятники сейминского времени

Это время на севере Западной Сибири отмечено появлением археологических памятников, содержащих керамику варпаульского типа и сопутствующие ей остатки металлообработки, которые по традиции именуются CT или CK [Черных, Кузьминых, 1989, с.

Варпаульская керамика была обособлена от иных керамических комплексов бронзового века по материалам могильника Сатыга XVI. Это название дано по нежилым мансийским юртам Варпауль, расположенным неподалеку от некрополя бронзового века [Кокшаров, 1991B, с. 98, 101; Онже, 1993B, с. 11-12, 17].

Мнения археологов в отношении варпаульских комплексов Конды существенно

разнятся. A.B. Расторопов, изучавший Ленино I, ошибочно датировал керамику бронзового

века поселения Ленино I неолитом-энеолитом [1985, с. 237-238]. O.H. Корочкова и В.И.

Стефанов, опирающиеся на описания A.B. Расторопова и опубликованные прорисовки

сосудов [Кокшаров, 1991B, рис. 2, 34-35, 38-41; Он же, 2006A, рис. 3, 30, 40, 42, 44-45\

констатировали вслед за мною «сопоставимость» керамических коллекций Ленино I и

Сатыги XVI [2011Б, с. 73]. C другой стороны, они без всяких на то оснований включили в

основной (варпаульский) комплекс могильника полымьятский сосуд из раннего погребения

11, перекопанного варпаульской могилой 9 [Беспрозванный и др., 2011A, с.

3 и 4.5.3. - 4; Стефанов, 2011, с. 53]. Ранее аналогичный подход продемонстрировал C.A.

Григорьев. Он не видел отличий варпаульской керамики Сатыги XVI и ранней

полымьятской (леушинской, по C.A. Григорьеву) посуды и полагал, что могильник связан

именно с последней [1999, с. 194]. Его мысль была подхвачена частью екатеринбуржцев,

рассматривающих 111IK поселений Пашкин Бор I, Волвонча I и варпаульскую керамику

Сатыги XVI в качестве одновременных (однокультурных) комплексов. Различия же

сравниваемых материалов объяснены функциональным назначением находок

(поселенческая и погребальная керамика) [Стефанов, 2011, с. 54, 56; Корочкова, Стефанов,

319

2011Б, с. 85]. K сожалению, это оригинальное предположение не проработано, поскольку обоим типам керамики сопутствуют совершенно определенные вещи из камня, металла, керамики, кости. Ha близость варпаульской посуды Сатыги XVI с кротовской указывают C.B. Кузьминых и А.Д. Дегтярёва [2006A, с. 238].

Ареал, занимаемый памятниками с варпаульской керамикой, значительно сдвинулся на восток после обнаружения и раскопок в 1986 г. культового комплекса Сайгатино VI. B публикации, посвященной этому неординарному археологическому объекту, обращено внимание на удивительное сходство найденной здесь керамической посуды с основным керамическим комплексом Сатыги XVI [Кокшаров, Чемякин, 1991, с. 51]. Наконец, по прошествии 20 лет В.И. Стефанов констатировал, что керамика Сайгатино VI «принципиально близкасатыгинской» [2011, с. 55].

Ленино I является единственным раскопанным поселением, связанным с варпаульской керамикой. Несмотря на значительную изученную площадь, здесь не отмечены остатки построек, поэтому сложно сказать что-то определенное об их конструкции. Можно лишь полагать, что они были наземными или слабо углубленными. B ином случае они попали бы в поле зрения A.B. Расторопова, руководившего исследованиями. Коллекция керамики включает фрагменты не менее 20 плоскодонных сосудов, делящихся на емкости стандартных форм (13) и четырехугольные (3).

9 из графически реконструируемых сосудов представлены горшками различной степени профилированности (рис. 173, 2-5; 174, 7; 175, 3). Примечательно, что у части горшков максимальный диаметр приходится на раздутое тулово, а не на венчик. Среди прочих емкостей обращает на себя внимание прямостенная банка с ребристым переходом от тулова к придонной части (рис. 174, 6), что сближает ее с некоторыми позднеполымьятскими формами. Диаметр венчиков восстановлен у 5 экземпляров, он варьирует в интервале 16-29,5 см (среднее значение - 24,8 см). Судя по фрагментам, сосуды индивидуальной формы представляли собой четырехугольные чашки открытой формы, высота которых доходила до 6 см (рис. 173, 7; 174, 2; 175, 2).

Основная примесь к глине - шамот. Он редко сочетается с лимонитом и в одном

случае встречен с кальцинированной костью (?). Исследуя посуду поселения Ленино I,

специалисты обратили внимание на такую ее характерную черту, как расслоение по спаям.

При толщине стенок 7-8 мм ширина спая достигает 2-3 см. Ha нижнем участке спая видны

отпечатки пальцев. Видимо, после примазки очередного жгута мастер расформовывал

руками верхний край жгута и какое-то время подсушивал его, чтобы избежать деформации

придонной части сосуда. Пересушка отдельных участков приводила к наблюдаемому

320

расслоению [Адамова, 1991, с. 68]. Ha днища с приплюснутыми краями накладывались жгуты, обеспечивавшие сочленение стык в стык. B одном случае днище приложено к тулову и изнутри примазано к стенке [Там же, с. 69]. Внешние стенки сосудов хорошо заглажены, чем они и отличаются от внутренних со следами зачистки гребенчатым штампом и деревянной щепой [Там же, с. 70].

B орнаментации посуды с Ленино I использовались гребенчатые штампы с различной конфигурацией зубцов, круглая палочка, оставлявшая ямки, единичны резные линии (рис. 175, 3-4). Узоры представлены преимущественно линейными мотивами. Монотонность декора прерывают горизонтальные линии, чередующиеся с наклонными поясками штампов, невысокими колонками (рис.

B коллекции встречен обломок глиняной литейной формы для кельта (рис. 175, 1). B тесте содержится примесь песка и небольшие каверны, указывающие на органические добавки. Размер находки 42 x 28 x 23 мм. Судя по боковой грани и канавке, ограничивающей ее от широкой плоскости, кельт был шестигранным в поперечном сечении и имел ребра жесткости. Ha внешней боковой стороне матрицы видны две бороздки, помогавшие подобрать вторую створку.

Среди материалов поселения Ленино I имеется также рыболовное грузило от сети с одним перехватом [Кокшаров, 1992, с. 77]. Если учесть сообщение A.B. Расторопова, что второй керамический комплекс Ленино I датирован эпохой железа [1985, с. 238], то принадлежность грузила к варпаульской коллекции вполне логична.

Незначительное количество поселений сейминского времени вовсе не означает, что

таковые отсутствовали, а другие одновременные памятники (некрополи Сатыга и

Товкуртлор) следует связывать исключительно с предполагаемыми CT мигрантами, на чем

настаивают некоторые специалисты [Черных, Кузьминых, 1989, с. 22-23, 275; Григорьев,

1999, с. 192; Кузьминых, Дегтярева, 2006A, с. 233; Стефанов, 2011, с. 54, 56; Корочкова,

Стефанов, 2011Б, с. 85]. Ситуация, отмечаемая в Западной Сибири, может быть схожа с той,

что прослежена в Прикамье, где длительное время не удавалось заполнить лакуну между

гаринскими и лугавскими, раннеерзовскими древностями. Положение стало меняться после

321

более тщательного изучения памятников, которые удалось связать с CT могильниками [Денисов и др., 2011, с.

Представления о культуре таежного населения Западной Сибири в сейминское время существенно расширяют материалы могильников Сатыга XVI, Товкуртлор 3 и культового комплекса Сайгатино VI.

Сатыга XVI - интереснейший объект бронзового века Западной Сибири, привлекший внимание специалистов с момента его открытия. Достаточно сказать, что находки с некрополя сразу вошли в обобщающую монографию E.H. Черных и С.В.Кузьминых, отнесших памятник к CT древностям [1989, с. 22-23, 275]. Их мнение поддержали и другие исследователи (см. выше).

B 1987-1988 гг. могильник изучал E.M. Беспрозванный, применивший индивидуальную фиксацию находок и промывку культурного слоя. Участвуя в 1988 г. в раскопках Сатыги XVI, я лично убедился в эффективности сочетания данных методик. Трудоемкая процедура промывки (просеивания) позволяла отследить даже мельчайший антропологический материал, например, эмаль зубов. По моим подсчетам, человеческие останки были зафиксированы в 2/3 изученных могил. Значимость этих находок была очевидна, благодаря им сокращалось количество символических захоронений (кенотафов), являющихся характерной чертой CT некрополей [Черных, Кузьминых, 1987, с. 84, 87; Они же, 1989, с. 5; Студзицкая, Кузьминых, 2001, с. 133-134]. Раскопки Сатыги позволили со значительной степенью уверенности говорить, что большое количество т. н. «кенотафов» на CT памятниках объясняется не столько особенностями погребального обряда, сколько плохой сохранностью костей и, к сожалению, невысоким качеством полевых исследований [Кокшаров, 2013Б, с. 133, 137].

C чертежами и находками 1987-1988 гг. мне довелось ознакомиться при подготовке кандидатской диссертации. Параллельно мною и моими коллегами рисовались вещи: бытовая и технологическая керамика (посуда, литейные формы), изделия из металла, камня и кости. Тогда же посчастливилось ассистировать B.A. Дремову, любезно согласившемуся осмотреть «сверхплановую» антропологическую коллекцию Сатыги.

Материалы могильника опубликованы в коллективной монографии, и нет необходимости в повторном рассмотрении каждого из выявленных погребений, детальном описании всех находок.

B заключительной, пятой главе монографии O.H. Корочкова и В.И. Стефанов изложили свой взгляд на место могильника в свите иных культур и памятников бронзового века Западно-Сибирского региона. Исходная позиция авторов заключается в признании CT принадлежности раскопанного могильника, хотя они здесь же оговариваются, что проблема культурной принадлежности могильника не решена [2011Б, с. 61]. Справедливо подчеркивается, что в модель подвижности и динамичности CT групп не вписываются крупные размеры кладбища, наличие захоронений женщин и детей, перекрывание могил и облик керамической посуды^[13] [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 84]. Связывая памятник с одной из групп CT мигрантов, авторы книги сопоставляют его с некрополями CT времени по топографии и инвентарному комплексу [Корочкова, Стефанов, 2011A, с. 21]. Наличие «специфических изделий из металла и камня» выдает CT принадлежность кондинского некрополя [Там же, с. 25]. Действительно, с могильником связаны ножи турбинского типа, ножи-скобели и долота из металла, наконечники стрел и асимметричные ножи из кремня, которые характерны для памятников CT типа.

O.H. Корочкова и В.И. Стефанов предпочитают не говорить о проникновении в таежные районы Западной Сибири (на Конду, в частности) двух исходных CT групп, определяемых специалистами как алтайский и саянский компоненты [Черных, Кузьминых, 1989, с. 270]. B качестве возможных ретрансляторов позднебронзовых технологий в металлопроизводстве и бронзовых орудий CT облика они называют прииртышское население, оставившее памятники степановской и кротовской культур [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 81], а сам могильник, по мнению авторов, отражает контакты CT популяций (каких именно: групп, племен, племенных группировок - к сожалению, не уточняется) среднеиртышского происхождения [Там же, с. 85]. Из логики рассуждений следует, что на смену исходной саяно-алтайской CT группировке приходит другая - иртышская, но отсутствуют какие-либо пояснения о судьбе первой популяции в Прииртышье (если она достигла данной территории) и какая из названных групп (а может быть, обе?!) пересекла Урал, оставив по ходу движения Турбино, Сейму и другие объекты.

Первоочередное внимание авторов обращено на особенности кондинского могильника. C одной стороны, отмечено отсутствие на нем эффектных изделий из металла и нефрита, известных по другим CT памятникам, а с другой, указано на наличие здесь

многочисленной керамической посуды и большого количества могил, свидетельствующих о долговременности некрополя.

Действительно, в Сатыге нет «исконно “этнического ”» или «этнически знакового», по определению E.H. Черных и C.B. Кузьминых, CT бронзового оружия совершенных форм - наконечников копий с вильчатым стержнем, кельтов и кинжалов с металлическими рукоятями [1987, с. 84, 105]. Последним отведено особое место, так как они рассматриваются как оружие исключительно «княжеского» ранга, социально более значимое, чем наконечники копий и кельты. Наличие парадных кинжалов в коллекциях признается достаточным основанием для определения CT принадлежности памятников, на которых они были найдены (Сейма, Турбино, Ростовка, Елунино, Eаличский клад) [Черных, Кузьминых, 1989, с. 108-110; Студзицкая, Кузьминых, 2001, с. 134; Черных, 2009, с. 270271, 273]. Отсутствие престижных металлоемких вещей на кондинском могильнике объяснено нехваткой металла у мигрантов, оказавшихся вдали от источников сырья, и экономным расходованием металла. Однако подобные рассуждения являются интерпретациями, которые, как известно, вторичны по отношению к фактам (археологическим источникам).

Пластинчатые ножи, долота из металла, наконечники стрел и ножи из кремня, костяные пластины с отверстиями, найденные на Сатыге, имеют транскультурный облик и вполне могут быть атрибутированы как синхронизмы. B связи с этим любопытны разногласия O.H. Корочковой и В.И. Стефанова с C.B. Кузьминых в отношении культурной принадлежности западносибирского могильника Товкуртлор 3 (бассейн p. Казым). Этот памятник сближается с Сатыгой XVI по облику кремневых наконечников стрел [Косинская, 2011, с. 50] и наличию ножей-скобелей разряда НК-24 [Кузьминых, 2011Б, с. 35]. Екатеринбуржцы предполагают, что некрополь оставлен таежными аборигенами [Корочкова, Стефанов, 2011A, с. 29], тогда как их коллега включил его в базу данных CT древностей, связав с южносибирскими мигрантами [Кузьминых, 2011B, с. 245]. Судя по всему, соавторы монографии «Сатыга XVI» так и не определились с CT или CK принадлежностью Товкуртлора 3, пойдя на компромисс, отраженный в публикуемых картах [СатыгаХѴІ, 2011, сравн. рис. 5.1.1 и 5.1.2].

B публикации памятника верно подмечены такие признаки, как концентрация

захоронений в центральной, наиболее возвышенной части могильника и отчетливые ряды,

образуемые некоторыми погребениями (рис. 231). K сожалению, в более ранних статьях

[Корочкова и др. 2002: 428-430] и в самой монографии «Сатыга XVI» отсутствуют сведения

о применении в 2001 г. промывки и просеивания грунта из погребений, что естественно

324

вызывает вопросы среди специалистов. Судя по костям, погребения совершались по обряду ингумации. Параметры могильных ям, наличие останков умерших, предполагаемый возраст и пол последних и состав сопроводительного инвентаря на изученных объектах отражены в подготовленной мною табл. 13.

За истекшие годы материалы могильника успели, что называется, «отлежаться», а после небольших раскопок 2001 г. они даже пополнились [Корочкова и др., 2002, с. 428430]. C течением времени изменилось отношение исследователей к некоторым источникам. Например, кремированные человеческие останки, датировавшиеся прежде мезолитом [Беспрозванный, Погодин, 1998, с. 48-62], предложено связать с некрополем бронзового века [Корочкова, Стефанов, 2011A, с. 24-25; Они же, 2011Б, прим, на с. 60], то есть имеет место неоднозначная оценка находок [Беспрозванный и др., 2011Б, с 5].

Монография «Сатыга XVI» ценна не столько интерпретациями, предлагаемыми коллегами, сколько публикацией материалов и находок. B связи с этим обращает на себя внимание подача одного из узловых, на мой взгляд, фактов. Речь идет о соотношении погребений 9 и 11 (уч. Ж-З/9-10).

Восточная часть могильной ямы 11, дно которой засыпано слоем охры, прокопана до материка могилой 9, на основании чего следовало бы говорить о разновременности объектов (рис. 242). Вряд ли надо объяснять значимость подобных фактов при установлении последовательности погребений, например, при раскопках курганов, когда появляется великолепная возможность для выяснения относительной хронологии инокультурных комплексов. Однако O.H. Корочкова и В.И. Стефанов незамедлительно интерпретируют факт перекрывания захоронений как результат некоего загадочноинтригующего действа - «как проявление намеренных акций, о смысле которых можно только догадываться» [2011A, с. 23].

Причина, повлиявшая на отход от предметного обсуждения стратиграфической

ситуации, лежит, что называется, «на поверхности». Соавторы позиционируют себя

сторонниками культурологической модели CT феномена, предложенной E.H. Черных и

C.B. Кузьминых в конце 1980-х гг. [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 77-78]. Они

соглашаются, что могильник Сатыга XVI оставлен одной из северных групп CT мигрантов,

двигавшихся к Уралу в сторону p. Печоры и Канинской пещеры, которая оказалась в

инокультурной среде [Черных, Кузьминых, 1989, с. 275]. Предполагаемая стремительность

продвижений CT популяций, занявших ~100-200 лет [Там же, с. 261, 276; Черных,

Кузьминых, 1987, с. 105], исключает долговременное функционирование Сатыги XVI и,

соответственно, сколько-нибудь существенный хронологический разрыв между могилами

325

9 и 11. B данном случае отрицается первичность источника и археологический факт (разновременность погребений) преподнесен второстепенным по отношению K неоднозначно воспринимаемой модели CT передвижений в Северной Евразии.

Наблюдаемая стратиграфия, напротив, заслуживает самого пристального и детального рассмотрения.

Прежде всего, хочу обратить внимание на расхождения в планах обоих погребений, представленных в отчете E.M. Беспрозванного [1988, с. 9, рис. 12] и опубликованных в монографии «Сатыга XVI». Так, например, на план могилы 9 вынесены не все фрагменты бересты, найденные в северной и центральной части могилы, а в захоронении 11 две из четырех горелых плах (yp. -70...-72 см) обозначены как береста [Сатыга XVI, 2011, рис. 2.10. - 7]. Между тем эти конструкции достаточно крупные, хорошо читаемые в плане и поперечном разрезе могилы 11, который почему-то не включен в публикацию [Беспрозванный, 1988, рис. 12, профиль B-B']. Согласно тексту отчета, в могиле 9 лежал развал сосуда [Там же, с. 9], но в книге он обозначен как простое скопление керамики [Сатыга XVI, 2011, рис. 2.10. - 7]. Ha плане могилы 11 в книге отсутствует кость, лежавшая среди обломков сосуда. Она подменена фрагментом керамики. He исключаю, что «невнимательность» E.M. Беспрозванного, заинтересованного, казалось бы, в максимально точном воспроизведении отчетной документации, объясняется его формальным участием в создании монографии. Этот вывод подкрепляется и нижеследующими наблюдениями.

B книге довольно странно рассмотрена керамика из обеих могил. Находки упомянуты в тексте и даже обозначены на планах [Беспрозванный и др., 2011A, с. 13-14, рис. 2.10. - 7], однако на иллюстрациях фигурирует лишь один из сосудов. Это емкость варпаульского типа, происходящая, по уверению авторов, из частично разрушенной ранней могилы 11 [Там же, с, 14, рис. 2.10. - 2]. Прорисовка сосуда из погребения 9 не дана, как, впрочем, и не приводится его описание. Отсутствие рисунка и поясняющего текста по данному поводу настораживает и вызывает неподдельное недоумение, поскольку сопроводительный инвентарь принято освещать в полном объеме.

Разновременность погребений 9 и 11 и особенности связанной с ними посуды привлекли мое внимание еще в конце 80-х гг., когда я имел доступ к коллекции могильника, работая над диссертацией. Стратиграфия и планиграфия обоих объектов свидетельствовали не только об их очевидной разновременности, но и о том, что захоронения совершены через продолжительный временной интервал, в течение которого могильная яма 11 должна была заплыть и стать мало заметной с поверхности террасы. Что касается поздней могилы 9, то она хорошо выстраивается в один ряд с другими варпаульскими погребениями - 4, 12, 24, 27 [Сатыга XVI, 2011, рис. 1.5].

Ha хронологический разрыв между погребениями 9 и 11 указывал также и облик связанной с ними керамической посуды.

Захоронение 11 было одним из немногих объектов, в заполнении которого находился почти полный развал сосуда, но совершенно не того, на который указывают авторы «Сатыги XVI». Это толстостенная банка, фигурирующая в монографии на рис. 2.41. - 3 и 4.5.3. - 4. Она имеет открытую форму и украшена печатной гребенкой, образующей в верхней части сосуда вертикальные колонки, пространство между которыми заполнено горизонтальными параллельными поясками (рис. 242, 2). Эта зона отделена от придонной части горизонтальной «волной» в виде двух параллельных поясков из отпечатков штампов. Декоративно-морфологические особенности сосуда позволили отнести его к керамике полымьятского типа. В.И. Стефанов также выделяет данную находку из основной коллекции могильника, обращая внимание на толщину стенок емкости и ее оригинальный декор [2011, с. 53]. Однако не может не удивлять перемещение данного сосуда в пределах уч. Е/9 - из могилы 11 в условное «погребение» 43 [Беспрозванный и др., 2011A, с. 20, рис. 2.41. - 3 и 4.5.3. - 4\. Наряду с этим горшечно-баночный сосуд варпаульского типа (рис. 242,1) из заполнения более позднего погребения 9, оказался перемещенным в захоронение 11 [Сатыга XVI, 2011, рис. 2.10. - 2 и 4.5.6. - 3].

Факт перекрывания погребений с полымьятской и варпаульской керамикой на могильнике Сатыга XVI отмечался мною в рукописи кандидатской диссертации [Кокшаров, 1992, с. 124] и в одной из статей [Он же, 2011A, с. 180]. Однако O.H. Корочкова и В.И. Стефанов сочли достаточным ограничиться только одной работой конспективного содержания [Кокшаров, 1991B, с. 98], безапелляционно подытожив: факты стратиграфии полымьятских и варпаульских объектов неизвестны и вряд ли существуют [2011Б, с. 75].

Изложенное выше однозначно свидетельствует о том, что соавторы не смогли в силу каких-то обстоятельств разобраться с распределением материала в пределах уч. 3/9. Одна из возможных причин случившегося - неоднократный перенос коллекций действующего археологического хранилища из-за частых его подтоплений (просп. Ленина, 51). B результате могли быть потеряны не только отдельные вещи, но и шифры, нанесенные на предметы. Кстати сказать, на неоднократные перемещения вещей и утрату их деталей указывает C.B. Кузьминых [2011Б, с. 33]. Это заметно и по некоторым рисункам вещей, например, реконструкциям кельтов (см. ниже).

Любопытна сатыгинская коллекция металлических изделий (рис. 235). K числу ее особенностей относятся: низкая степень легированности металла Sn и низкое его содержание в сплавах (0,8-3,6%), отливка орудий без последующей кузнечной обработки (47%), полное отсутствие таких способов получения орудий, как формообразующая ковка, сварка, редкое использование упрочняющего наклепа на лезвиях [Дегтярева, Кузьминых, 2011, с. 40, 42-44]. Эта коллекция стоит особняком по отношению к синташтинским и петровским материалам, среди которых крайне редко встречаются литые готовые формы или литье в сочетании с небольшими степенями деформации металла [Там же, с. 44].

Примечателен вывод А.Д. Дегтяревой и C.B. Кузьминых о наибольшей близости металлических изделий Сатыги (по некоторым традициям и навыкам) к коллекциям ямньгх памятников Приуралья, где хорошо представлены медные отливки в формах в сочетании с кузнечной доработкой рабочей части при средних степенях обжатия [Там же]. Это суждение довольно интересно, так как свидетельствует о сохранении у таежных литейщиков традиций (или, может быть, пережитков?) в сфере металлообработки, подмечаемых другими специалистами [Черных, Орловская, 2009, с. 39]. Выше указывалось, что в начале бронзового века на Конде было налажено литье заготовок в открытых формах, обрабатывавшихся впоследствии ковкой. Это производство возникло, скорее всего, не конвергентно, а в результате опосредованного влияния металлургических и металлообрабатывающих очагов ЦМП на позднем этапе ее существования [Кокшаров, 2011B, с. 129] и сохранялось до начала позднего бронзового века в верхнем течении Конды и южной части Нижнего Приобья [Кокшаров, Погодин, 2005, с. 109-110].

Казалось бы, при скрупулезности описательной части в монографии «Сатыга XVI» не должно остаться существенных пробелов в освещении материалов, но неудовлетворительная сохранность находок обусловила неоднозначность восприятия авторами некоторых вещей. Соглашусь с C.B. Кузьминых, что состояние матриц, особенно для изготовления кельтов, оставляет желать лучшего. B связи с этим обращу внимание на расхождения в реконструкции литейных форм для кельтов и ножа из погребения литейщика, опубликованных в книге и полученных мною в 1980-х гг.

После первого знакомства с находками Сатыги E.H. Черных и C.B. Кузьминых

отнесли «обломки от трех-четырех глиняных матрицу> к негативам кельтов разряда К-10

[1989, с. 46]. Однако в 2011 г. C.B. Кузьминых существенно откорректировал прежнюю

оценку [2011B, с. 244], считая теперь, что речь может идти о реконструируемых кельтах

двух типов. B одной из матриц могли отливаться орудия разряда К-14 или K-18, в другой -

изделия разряда К-10 или, с меньшей вероятностью, К-16 [2011A с. 30-31]. Опираясь на

328

иллюстрации В.И. Стефанова, C.B. Кузьминых сосредоточился на вероятном облике отливок и их параметрах. Между тем в реконструкциях В.И. Стефанова видны не только перемещения фрагментов от различных форм, но даже утраты отдельных обломков. He ставя под сомнение его выводы о принадлежности отливок к обозначенным разрядам, сфокусирую внимание на нюансах в передаче некоторых деталей публикуемых материалов.

Обломки матриц действительно принадлежат двум формам для изготовления кельтов. Подбор и последующее склеивание фрагментов позволили мне получить графические реконструкции, отличающиеся в деталях от тех, которые фигурируют в книге [Кузьминых, 2011A, с. 30-31]. Чтобы не быть голословным, приведу собственные рисунки обеих матриц (рис. 232).

Работая над их реконструкциями в 1980-х гг., я обратил внимание на такие признаки, как толщина стенок створок в местах их совмещения, глубина канавок, оформлявших ребра жесткости, и наличие параллельных и пересекающихся пропилов, позволявших безошибочно собрать форму.

У матрицы кельта разряда K-IO (K-16) уплощенное основание, максимальная толщина боковых стенок наблюдается в верхней части изделия, ближе к устью - 6,5-8 мм, а минимальная в нижней части - 4,5 мм (рис. 232, 1A—1E). B противоположной части изделия ширина бортика между полостью, оформлявшей лезвие кельта, и торцом матрицы еще меньше, ~2,5-3 мм. Канавка, опускающаяся почти до угла лезвия, широкая и глубокая [Кокшаров, 2006A, рис. 3, 16\. Предполагаемые длина кельта, ширина лезвия, длина и ширина втулки 106, 51 и 45 x 31 мм соответственно.

Форма для кельтов К-14 (K-18) имеет, скорее, округло-уплощенное основание, ширина бортиков в устьевой части чуть меньше и составляет ~5,5-6 мм, сужаясь у лезвия до 4,5 мм (рис. 232, 2A, 2B, 2F). Наибольшая ширина бортика в торцовой части формы, 5 мм, т.е. почти в два раза больше, чем у первого изделия. Канавка, упирающаяся в угол, образуемый боковой гранью и лезвием орудия, почти вдвое уже и не столь глубока, как в первом случае. Предполагаемые размеры отливки: длина 109 мм, ширина лезвия 60 мм, длина и ширина втулки 49 x 37 мм.

Другое замечание касается облика пластинчатого ножа, литейная форма которого найдена в погребении литейщика. Сначала E.H. Черных и C.B. Кузьминых сочли возможным отнести клинок к разряду НК-6 [1989, с. 94, примечание]. Впоследствии перечень разрядов был расширен до НК-2, 4, 6 и было уточнено, что изделия приобретали окончательный облик после кузнечной ковки [Кузьминых, 2011B, с. 244].

Ножи разрядов НК-2, 4 и 6 отнесены к диагностическим CT типам ножей [Черных, Кузьминых, 1989, с. 91]. C.B. Кузьминых поясняет, что при определении типологической принадлежности получаемой отливки следует обратить внимание на расширение лезвия в средней ее части (или близко к ней), что присуще изделиям разряда НК-4, имеющимся на могильнике [Кузьминых, 2011A, с. 31]. Правда, он не настаивает на этом выводе. B параграфе 4.3, подготовленном совместно с А.Д. Дегтяревой, отмечается, что в двусторонних (матрица с негативом ножа и плоской крышкой) литейных формах с литниковым каналом производились изделия типов НК-2 и 4 [2011, с. 40-41].

Некатегоричность суждений исследователей вполне объяснима. Конфигурация негатива может действительно указывать на оригинальность отливки, имевшей облик, отличный от того, на который указывают специалисты (орудия типов НК-2, 4, 6) [Кокшаров, 2013A]. Ha стороне, противоположной литнику, наблюдается отчетливое сужение полости, после чего она меняет под прямым углом направление, подходя к самому краю (?) формы (рис. 233). Изгиб позволял получать пластинчатые двулезвийные ножи размером 11 (?) x 2-24 x 3 мм со специфическим L-образно загнутым острием.

Ножи с клювовидным концом (ножи-пилки) фигурируют в сводках CT металла под разрядами НК-18, НК-20 [Черных, Кузьминых, 1989, с. 101, 103, рис. 60, 4, 6]. Один из них, крепившийся в костяной рукояти, происходит из погребения 20 могильника Ростовка. В.И.Матющенко и Г.В. Синицына отнесли его к VIII классу ножей [1988, с. 30, 80, рис. 35, 7; 80, VIII]. Первоначально E.H. Черных и C.B. Кузьминых включили ростовкинский экземпляр в условно выделенный разряд НК-28 [1989, с. 105]. Вещи данного типа с Сатыги XVI определены как ножи-вкладыши и рассматриваются в качестве характерных орудий восточной зоны распространения СТ-памятников [Кузьминых, 2011Б, с. 36-37]. B качестве еще одного аналога можно привести изделие с Шайтанского озера II [Сериков и др., 2008, рис. 3, 29; Сериков и др., 2009, рис. 4, 77]. Правда, судя по рисунку, крюк оформлен не на острие, а на насаде. Окончательный вывод о выделении ножей с крюком (или клювовидным концом) в отдельный тип может быть сделан лишь после микроструктурного металлографического анализа, в ходе которого будет установлена технология оформления изгиба лезвия (ковка или литье).

C.B. Кузьминых справедливо отметил неместное происхождение ножа разряда НК- 16 из могилы 3 [2011Б, с. 34]. Находка (рис. 235, 77), отнесенная к числу ножей срубно- андроновского типа, неоднократно упоминалась в связи с синхронизацией варпаульских комплексов Западной Сибири (Сатыга XVI, Сайгатино VI, Товкуртлор 3) с черноозерскотомскими древностями AKHO [Кокшаров, 1991B, с. 98, рис. 2, 27; Он же, 2006A, рис. 3, 8;

330

Он же, 2011A, с. 180]. Правда, А.Д. Дегтярева и C.B. Кузьминых видят в нем импорт «из петровской среды» [2011, с. 44], указывая на отсутствие примеси As, что указывало бы на его абашево-синташтинское происхождение [Там же, с. 39].

B анализе каменного инвентаря Сатыги XVI (рис. 234; 236-238; 239, 1-8, 77), подготовленном Л.Л. Косинской, хотел бы обратить внимание на один из поспешных выводов автора, касающийся чужеродности кремневого комплекса могильника в бассейне Конды. Опираясь на собственные наблюдения, исследовательница указывает, что «уже в неолите местные культуры почти полностью утрачивают технику призматического расщепления и формируют традицию кварцево-сланцевых индустрий, существовавшую до эпохи железа» [2011, с. 50]. Однако представленная ею картина не столь однозначна. Ha севере Западной Сибири известны археологические памятники, на которых обнаружены скребки, пластины, наконечники стрел и отходы их производства из качественного кремня светлых оттенков (Вар-бор I, Леуши I, IV, Геологическое VII на Конде, Пяку-то I в Надым- Пуровском междуречье). По A.A. Погодину, в результате обменов на север региона могло поступать не исходное сырье (например, розовый кремень), а готовые изделия и сколы- заготовки [Сергеев, Погодин, 2008, с. 192]. B одной из работ Л.Л. Косинской отмечается местное происхождение светлого кремневого сырья, орудия из которого найдены на поселении Пяку-то I [2010, с. 58]. Таким образом, вопрос о CT принадлежности кремневых наконечников и пластин (рис. 239, 1-8, 77), найденных на Сатыге, остается открытым.

Керамическая коллекция Сатыги XVI обстоятельно разобранаВ.И. Стефановым. Он приводит детальное описание находок, вплоть до характеристики отдельных емкостей, например, банки из разрушенного полымьятского погребения (см. выше). Можно согласиться с выделением двух морфологических групп посуды - стандартных (рис. 240) и индивидуальных форм (рис. 241), но, как отмечалось выше, я не вижу никаких оснований для объединения в одном комплексе разновременной керамики полымьятского и варпаульского типов.

Естественное возражение вызывает также вывод о функциональном назначении

керамики варпаульского типа могильника Сатыга XVI. По O.H. Корочкова и В.И. Стефанов

говорят о «замечательной» серии погребальной посуды (55 экз.), из которой более десятка

развалов находились в межмогильном пространстве [Корочкова, Стефанов, 2011A, с. 21,

26; Стефанов, 2011, с. 51]. Предложение связать вне могильные сосуды с поминальными

церемониями вполне резонно, но оно порождает естественный вопрос: насколько

правомерно отнесение поминальной керамики к сопроводительному (погребальному)

инвентарю? K сожалению, у нас нет соответствующих данных из сибирской этнографии, и

331

можно лишь предполагать, что вряд ли для поминальных целей изготавливались какие-то особые емкости. He исключено, что родственники усопших, посещавшие кладбище через какое-то время, приносили и оставляли здесь обычную кухонную или поселенческую посуду. Это замечание представляется важным, поскольку керамика некрополя рассматривается в качестве единого культурно-хронологического комплекса [Стефанов, 2011, с. 54], из чего следует, что отсутствуют принципиальные различия погребальной и поминальной (или поселенческой) посуды. Это делает беспредметными все последующие рассуждения о различиях керамики из захоронений и поселений, а также неприемлемыми предложения по синхронизации варпаульских памятников сейминского времени и полымьятских/кульёганских объектов досейминского периода [Стефанов, 2011, с. 54, 56; Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 85].

Представление об особенностях погребального обряда северотаежного населения Западной Сибири сейминского времени расширяют материалы могильника Товкуртлор 3.

Здесь раскопано 11 погребений и две условные могилы. Памятник находится в мысовой части увала, тянущегося вдоль берега озера (рис. 243). Исходя из сохранности и облика костей, можно констатировать, что захоронения совершались по обряду трупоположения. Кроме одиночных погребений, выделяются два, в которых находились останки двух индивидуумов. B могильной яме 5 могло иметь место подзахоронение ребенка. He исключено, что над могилами возводились деревянные конструкции, установка которых до сих пор практикуется местным населением.

Тела укладывались в ямы прямоугольной формы глубиной до 0,5 м. Судя по остаткам конструкций, стенки ям укреплялись обшивкой из плах, а на дне помещались жердевые настилы и береста. Человеческие останки обнаружены в 5 могилах {табл. 14).

B сравнении с Сатыгой XVI сопроводительный инвентарь могильника Товкуртлор 3 крайне беден: он включает единственное бронзовое изделие - нож-скобель (рис. 244, 3), каменный инвентарь, обломки керамической посуды, фигурку из керамики, несколько кальцинированных косточек. Почти 75% находок происходит из могил 2, 3, 5 и 6.

Изделия из камня (рис. 244, 4; 245) представлены наконечниками стрел (10 экз.), скребками (10 экз.), асимметричным ножом и более чем 20-ю отщепами и чешуйками. K числу единичных находок из камня относятся нуклеус, отбойник, абразив, подвеска, стержень и обломок поделки из талька.

Коллекция керамики включает обломки ~20 сосудов, происходящих из 9

захоронений (рис. 244). Больше всего фрагментов связано с могилами 2, 3 и 5. Среди

сосудов имеются слабопрофилированные горшки и банки закрытой и открытой формы, а

332

также одна овальная миска (рис. 244, 13). B комплексе представлены горшечные, баночные формы и индивидуальные емкости, украшенные монотонными орнаментальными мотивами, характерными для посуды варпаульского типа [Кокшаров, 2006A, с. 51, рис. 3, 21-22, 24, 31, 37]. Какая-то часть этой керамики, может быть, связана с поминальными церемониями и принесена, по-видимому, с поселений. Ha проведение постпохоронных действий указывают, возможно, остатки двух кострищ, обнаруженных в межмогильном пространстве. B одном из них вместе с черепками бронзового века лежал отщеп. Еще одна приметная черта памятника - это большое количество сломанных и испорченных предметов [Стефанов, 2006, с. 52-53, 55].

Северные древности сейминского времени существенно дополняются материалами культового комплекса Сайгатино VI. Еще до публикации этих материалов литейные формы кельтов с памятника были включены в обобщающую работу E.H. Черных и С.В.Кузьминых^[14]. Авторы отнесли их к самусьскому (матрица из глины) и кижировскому (створка из талькохлорита) типам, то есть к разрядам К-36 и К-46 [1989:148, 152, рис. 75,1 2; 77, 7]. По наличию боковых ушек и пояску из взаимопроникающих заштрихованных треугольников наиболее полные соответствия кельту, отливавшемуся в каменной форме, имеются среди находок с северного берега Андреевского озера [Стефанов, Корочкова, 2000, рис. 5, 11], связанных, по-видимому, с керамикой коптяковского облика, и на культовом комплексе коптяковской культуры Шайтанское озеро II [Сериков, 2009, рис. 4, 1-3; Сериков и др., 2008, рис. 1, 10; Сериков и др., 2009, рис. 7, 11]. Сосредоточившись на этих материалах, специалисты не уделили должного внимания другой важной находке - двустворчатой форме для отливки кольца, с помещенным внутрь антропоморфным изображением (рис. 251, 2, 2A-2B). Она имеет ключевое значение для выяснения возраста памятников с варпаульской керамикой.

B 1988 и 2002 гг. раскопки Сайгатино VI вела O.H. Корочкова. Насколько мне известно, отчет по первому году ее раскопок не составлен. B информации, представленной по ΦΠ,Π «Интеграция» в 2002 r., среди находок упомянут каменный предмет, напоминающий, скорее, каменную булаву, чем рыболовное грузило [2003, с. 40, 42]. Здесь же, а также в отчете в ОПИ ИА PAH и кратком сообщении о результатах раскопок обращено

внимание на наличие в слое Сайгатино VI кремированных останков человека [Корочкова, 2003, с. 42; Она же, 2004, с. 4; Она же, 2004A, с. 322].

5.2.1.