Хронология памятников варпаульского типа

Сопроводительный инвентарь могильников Сатыга XVI, Товкуртлор 3, вещи с поселения Ленино I и культового комплекса Сайгатино VI имеют явные соответствия в материалах CT и CK типов Евразии, что неоднократно отмечалось в литературе.

Проблема хронологии памятников, содержащих вещи CT типа, возникла с момента обнаружения этих древностей в начале XX в. и не может быть признана исчерпанной до настоящего времени. Историография вопроса достаточно полно рассмотрена в целом ряде работ, посвященных изучению древнего металла и металлопроизводства, поэтому нет необходимости излагать ее вновь [Бадер, 1964, с. 5-10; Он же, 1970, с. 4-20; Кузьмина, 1973, с. 31-39; Матющенко, Синицына, 1988, с. 126-133; Черных, Кузьминых, 1987, с. 84-86; Они же, 1989, с. 5-8, 256-259; Бочкарев, 2010, с. 60-80 и др.].

За истекшие десятилетия значительное внимание этому вопросу уделено в работах E.H. Черных и его коллег, обратившихся к преимуществам естественно-научных методов исследования археологического материала. Изучение морфологических и декоративных особенностей металлических изделий, состава их сырья и привлечение радиокарбонных дат позволили археологам предложить концепцию CT транскультурного феномена, с которым неразрывно связано становление и функционирование ЕАМП. Согласно историческим интерпретациям, металлические изделия CT и CK облика диахронны. Вторые априори производны (более молодые) по отношению к исходным CT сериям вещей [Черных, Кузьминых, 1987, с. 85, 92, 105; Они же, 1989, с. 144, 146, 183; Черных, 2009, с.

Вначале в формировании ЕАМП выделялись две стадии: ранняя и поздняя. Они

охватывали ХѴШ XVI-XIV вв. до н.э. и XIII-X/IX вв. до н.э. соответственно. Каждая из

334

этих стадий подразделена на две последовательные фазы [Черных и др., 1989, с. 6-7]. B первой фазе ранней стадии решающее значение для становления ЕАМП имели два встречных и, получается, синхронных миграционных потока: западный (абашевский) и восточный (CT) [Там же]. Ha второй фазе той же стадии произошла стабилизация производственных центров и значительной унификации продукции в основных регионах ЕАМП [Там же, с. 8]. Bo второй же стадии проявились признаки распада ЕАМП [Там же, с. 9]. B это время «влесостепной и степной полосахЕвразии формируется общность культур с т.н. “валиковой” керамикой (глиняные сосуды, украшенные по плечикам или горлу налепным валиком). Среди металлургических и металлообрабатывающих очагов культур с “валиковой “ керамикой выделяются европейская и азиатская зоны. B лесном Волго- Камъе возникает предананъинская общность культур (приказанская, межовская и dp.). Лесная область к востоку от Урала занята своеобразными культурами, представленными памятниками типа Самусь-4, Сопка-2, Еловка и др.» [Черных и др., 1989, с. 6].

Уже через год предложенная схема получила классическое эволюционное оформление. B ней были намечены три периода: первый - сложение ЕАМП (ПБВ-1, XVII- XVI вв. до н.э.), второй - стабилизация провинции (ПБВ-2, XV-XIV вв. до н.э.), третий - ее переоформление и деструкция (ПБВ-3, XIV/XIII-X/IX вв. до н.э.) [Черных и др., 1990, с. 34]. Интерпретационная часть работы также подверглась корректировке. Ha первом этапе CT группы, стремительно продвигавшиеся по лесостепной зоне на северо-запад, столкнулись с петровскими и абашевскими популяциями и вынуждены были двигаться в западном направлении по северным лесным пространствам [Там же, с.

Период стабилизации ЕАМП отмечен резким расширением ее территории и значительной унификацией продукции. B азиатской части провинции складывается «алакулъская общность», металлообработка которой «основывается на производстве стереотипов, принципиально восходящих к абашевским категориям и видам инвентаря». B эту пору население севера лесостепи и тайги Западной Сибири, в отличие от степных племен, имеет крайне малое количество металла.

Наконец, во время переоформления и распада ЕАМП запоздало сказывается

воздействие исходного CT импульса, отраженное в увеличении количества тонкостенных

335

отливок (кельтов, наконечников копий, долот, стрел): 2/3 находок из металла азиатской зоны ЕАМП произведено мастерами андроноидных культур южнотаежной и лесостепной зоны Западной Сибири. Ha этом фоне «... своеобразно выглядят таежные памятники типа Самусъ IV» [Там же, с. 36-37].

B 2006 г. C.B. Кузьминых и А.Д. Дегтярева уточнили хронологические рамки ЕАМП. Ee сложению отведены ХѴІШХѴІІ-ХѴІ вв. до н.э.: формирование срубно-андроновских культур и стабилизация основных производственных центров приходятся на XVEXV-XIV вв. до н.э.; перестройка культур срубно-андроновского мира и передислокация основных очагов металлообработки в лесную и лесостепную зоны охватили XV/XIV-XIEXI вв. до н.э.; наконец, деструкция и распад ЕАМП заняли XTT/XT-TX/VTTT вв. до н.э. [2006A, с. 224].

B настоящее время наметилась тенденция значительного удревнения археологических объектов с CT сериями вещей. B 2013 г. E.H. Черных провел очередную коррекцию схемы. Исследователь отодвинул нижнюю границу формирования ЕАМП (Западно-азиатской МП) до XXIEXXI-XVIII/XVII вв.

При выяснении хронологической принадлежности могильника Сатыга XVI O.H. Корочкова и В.И. Стефанов сопоставили его материалы с иными древностями бронзового века севера Западной Сибири, решая обозначенную проблему с позиций CT транскультурного феномена [2011Б, с. 60-85]. Некритичное отношение к концепции E.H. Черных и C.B. Кузьминых, предупреждавших, кстати, о возможных отступлениях в предложенных ими исторических реконструкциях «от стиля строгих доказательств» и своей склонности «к свободному изложению гипотез»^[15] [1989, с. 269], привело екатеринбуржцев к неутешительным выводам. Они констатируют явный переизбыток культур и памятников ПБВ-1 и отсутствие древностей ПБВ-2 на севере Западной Сибири, а также импортного металла южного (срубно-андроновского) происхождения на рассматриваемойтерритории [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 83; Корочкова, 2012Б, с. 140]. O.H. Корочкова заключает, что «бурный период начала бронзового века (ПБВ-1. - С. К) в тайге сменяется в некотором роде безметаллическим временем» [2010A, с. 86; Она же, 2010Б, с. 101]. Вместе с тем, анализируя имеющиеся материалы, археологи приходят к высказанному мною ранее выводу о хронологическом сближении CT и CK комплексов (вплоть до их смыкания) [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 79]. Это порождаетзакономерный вопрос: а остается ли после этого в схеме CT транскультурного феномена место для древностей ПБВ-2 и насколько она совершенна? He желая того, екатеринбуржцы обозначают очередной изъян предложенной модели.

Нелогичность рассуждений В.И. Стефанова и O.H. Корочковой проявляется также в одиновской атрибуции памятников с CK металлом Нижнего Притоболья [2000, с. 89-90, рис. 5, 11], чем вносится еще большая путаница в хронологию бронзового века [Кокшаров, 2011Б, с. 86]. Исследователи предлагают стереть грань между древностями ПБВ-1 и ПБВ-3 в районе Западной Сибири, где древности андроновского времени (ПБВ-2) давно известны. Даже не стороннику CT миграций трудно согласится с синхронизацией одиновских памятников доандроновского времени с изделиями CK облика постсейминского периода. Следуя схеме E.H. Черных и C.B. Кузьминых, CK комплексы сменяют CT, являясь производными от них, и должны датироваться не ранее XIV в. до н.э.

O.H. Корочкова и В.И. Стефанов, апеллирующие к модели CT феномена, следуют аксиоме, проводимой E.H. Черных и его коллегами, о хронологическом приоритете металлических вещей CT облика по отношению к CK инвентарю [2011Б, с. 64, 68, 74, 76]. Правда, оговорки о невозможности доказать стремительный характер передвижения CT племен в Северной Евразии, отмечаемая непродолжительность существования CT феномена, а также выводы о хронологическом сближении CT и CK комплексов вплоть до смыкания [Там же, с. 78-79, 85] вызывают естественное недоверие к концепции московских коллег. При этом не поясняются причины, по которым локальные и региональные периодизации ЭРМ, предложенные для севера Западной Сибири М.Ф. Косаревым [1993], Ю.П. Чемякиным, K.E. Карачаровым [2002] и автором данной работы [Кокшаров, 1991B; Он же, 1993B; Он же, 2006A], не вписывающиеся в концепцию CT транскультурного феномена, отнесены к разряду несовершенных, имеющих хронологические «провалы» [Корочкова, 2012Б, с. 143].

При определении возраста варпаульских комплексов сейминского времени необходимо учитывать прежде всего перекрывание полымьятской могилы 11 захоронением 9 с варпаульским сосудом на Сатыге XVI [Кокшаров, 1992, с.

По мнению М.Ф. Косарева, коллекция варпаульской керамики из Сайгатино VI более всего напоминает раннееловскую и ненарядную посуду черноозерско-томского варианта федоровской культуры, включающую и такие специфические изделия, как квадратные блюдечки [1993, с. 98]. Однако поздний облик варпаульских комплексов керамики становится очевидным при сравнении их с полымьятскими. Для первых характерно наличие выраженных горшечных форм, лучше всего представленных в Ленино I, доминирование в декоре монотонных горизонтальных мотивов и почти полное отсутствие вертикальной разбивки орнаментального поля, а также наличие на тулове сосудов зон, свободных от узоров (рис. 173, 2-3; 174, 6; 175, 3, 5-6). Последний признак может рассматриваться в качестве хронологического, так как его нет у поздней полымьятской керамики (синхронной синташтинским и петровским материалам), но он обычен для алакульской [Хлобыстин, 1976, с. 56; Потемкина, 1985, рис. 107,148, 150, 152— 153; 183-184, 186; Кузьмина, 1994, рис. 15, 7, 13, 21, 25, 27; 16, 14 и др.], нарядной и ненарядной федоровской (бишкульской) посуды [Матющенко, 1973Б, :рис. 2, 7; 5, 16, 8— 13, 17 и др.; Максименков, 1978, табл. XLIII, 2-3, 5, 9—11, 15; XLIV, 6-8 и др.; Кузьмина, 1994, рис. 20a, 4, 10, 17, 20, 25, 28; Стефанов, Корочкова, 2006, рис. 57, 9 14]. Параллели варпаульских и андроновских коллекций намечаются и по наличию в них четырехугольных емкостей [Максименков, 1978, табл. XLV, 14 16; XLVIII, 9; L, 2-3; Кузьмина, 1994, рис. 19, 13, 20; Стефанов, Корочкова, 2006, рис. 34, 5-6; 35,1, 4; 36, 9, 77], хотя о полном тождестве сравниваемых материалов говорить не приходится.

По высоким плавно профилированным шейкам и доминированию монотонных

линейных узоров, выполненных углом гребенки, и тем же инструментом с широкими

плотно поставленными зубцами, напоминающими прокатанные, горшки с поселения

Ленино I схожи с материалами раскопа 5 поселения ЮАО-ѴІ [Юровская, 1973, с. 13-17,

рис. 6, 116]. Керамика этого притобольского памятника и сопровождающий ее инвентарь

(крючок, обломки серпа и ножа из бронзы, керамические грузила с перехватом) отнесены к

одной из культур андроновского круга [Там же, с. 13-17; Корочкова и др., 1991, с. 76]. При

этом специалисты проводят параллели между коллекцией раскопа 5 поселения ЮАО-ѴІ и

коптяковскими древностями Среднего Урала [Хлобыстин, 1976, с. 58; Стефанов,

338

Корочкова, 2000, с. 17; Викторова, 2011, с. 105], хотя следует отметить, что для последних характерен геометрический стиль орнаментации.

Отчетливые параллели коптяковским древностям намечаются на территории Пермского Прикамья. Речь идет о прикамских поселениях Заосиново VII, Непряха VII и Партизаны ГѴ, на которых обнаружена керамика, сопоставимая по облику с коптяковской, и кремневые наконечники стрел сейминского типа [Денисов, Мельничук, 1991, с. 102-113; Мельничук, 2007, с. 160-161; Денисов и др., 2011, с. 113]. Они важнытем, что, во-первых, заполняют лакуну между энеолитическими (гаринскими) и позднебронзовыми (луговскими и ерзовскими) памятниками, а во-вторых, образуют единый хронологический пласт вместе с хорошо известными CT объектами Прикамья (Турбино I, II, Усть-Гайва, Заосиново VII, Бор-Лёнва, Усть-Щугор) [Денисов и др., 2011, с. 107, 113]. Если говорить по существу, то речь идет о привязке CT некрополей к прикамским поселениям и, следовательно, о местных корнях оставившего их населения. Выстраиваемая автохтонная концепция не оставляет места для миграций CT групп. По мнению пермских коллег, Заосиново-Непряха- Партизаны образуют единый культурно-хронологический пласт с коптяковскими древностями Урала, который может быть определен как самусьско-сейминский или самусьско-ростовкинский [Там же, с. 115]. Обнаружение на хорошо изученной территории Прикамья поселений, связанных с CT могильниками, вселяет надежду на выявление на обширных пространствах Обь-Иртышья новых объектов, синхронных с варпаульскими комплексами Сайгатино VI, Сатыга XVI и Товкуртлор 3.

Интерес к коптяковской культуре возрос после обнаружения культового комплекса Шайтанское озеро II на Среднем Урале, с которым связаны коллекция коптяковской посуды, изделия из камня, металла и кости. Исследователи вновь обратились к проблеме генезиса этой культуры. Один из ключевых вопросов, интересующих специалистов, касается участия в ее сложении южных групп населения. По E.M. Берс и Л.П. Хлобыстину, в коптяковской керамике виден сплав двух традиций: местной и привнесенной извне - алакульской [Берс, 1963; Хлобыстин, 1976, с. 57; Викторова, 2011, с. 98]. Сейчас эта идея востребована вновь, и сегодня функционирование памятника Шайтанское озеро II относят ко времени сложения алакульской культуры, когда активируются северные связи степного населения [Сериков и др., 2008, с. 346].

Единое мнение в отношении возраста коптяковской культуры отсутствует.

Исследователи, привлекающие ¹⁴C даты, удревняют ее до рубежа III-II тыс. до н.э.,

предлагая различать в ней ранний и поздний этапы [Викторова, 2011, с. 98-106; Викторова,

Ченченкова, 2011, с. 221; Зах, 2012, с. 39]. Другие специалисты, не склонные доверять

339

абсолютным датам, предусмотрительно датируют коптяковскую культуру «в пределах серединыПтыс. дон.э.у> [Ткачев, 2012, с. 176].

Коптяковские параллели, отмечаемые для варпаульских комплексов, заслуживают внимания в связи с находкой на Сайгатино VI створки формы из талькохлоритового сланца. Говоря об этой находке, специалисты замечают: «окажись она на Шайтанском озере, у нас не возникло бы ... сомнения в ее непричастности к коллекции» [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 76]. Отливка по ней сближается также по пропорциям, наличию ушек и декоративному оформлению с кельтом, найденным на северном берегу Андреевского озера [Стефанов, Корочкова, 2000, рис. 5, 77], который, как отмечалось выше, связывается с CK группой металла. Ha синхронность сравниваемых коллекций из Западной Сибири и горнолесной зоны Урала могут указывать двулезвийные пластинчатые ножи, ножи-скобели, каменный инвентарь и костяные пластины с просверленными отверстиями [Там же].

Вряд ли удачны попытки В.И. Стефанова синхронизировать варпаульскую керамику из могильника Товкуртлор 3 с восточноевропейскими и западносибирскими коллекциями по такому элементу декора, как валики (см. рис. 244, 6) [Стефанов, 2006, с. 55, рис. 6, 77]. Дело в том, что валики встречаются на посуде, датируемой от эпохи неолита [Хлобыстин, 1993, с. 30, рис. 1, 7-5; 2, 7-2] до финала бронзового века, например, на барсовской и атлымской керамике [Чемякин, Кокшаров, 1984, с. 117; Они же, 1991, с. 112, рис. 1, 72; Чемякин, 1996, с. 68; Кокшаров, 2007, с. 55, рис. 4, 2]. C другой стороны, о более позднем возрасте варпаульских сосудов могут свидетельствовать прокатанные гребенчатые отпечатки (рис. 244, 5), а также фигурные оттиски (рис. 244, 77). Первые известны по посуде коптяковского облика Нижнего Притоболья [Викторова, 2011, с. 105] и сотниковской керамике Тавды [Викторова, 1970, с. 256-257, табл. 1, 6], а вторые - по горшкам лозьвинского и барсовского типов.

Ha синхронизацию варпаульских комплексов с андроновскими древностями может указывать керамическое грузило с перехватом, найденное в культурном слое поселения Ленино I. По наблюдениям М.Ф. Косарева, подобные утяжелители для сетей появляются именно в андроновское время [1981, рис. 50, 13, 1619]. Грузила с одним-двумя перехватами найдены на поселениях федоровской культуры Черемуховый Куст [3ax,1995, с. 61-62, рис. 40, 7-2, 9-72] и Дуванское XVII [Стефанов, Корочкова, 2000, рис. 28, 5, 14].

При выяснении возраста варпаульских комплексов необходимо принять во внимание изделия из камня.

Примечателен каменный штамп с Сайгатино VI (рис. 252, 7). По форме, наличию

отверстия он напоминает керамические штампы-пинтадеры с лозьвинских и гамаюнских

340

поселений приуральских районов Западной Сибири [Сладкова, 2003, с. 80; Борзунов, 1992, рис. 24, 7-7, 9 10]. Однако их бытование относится к более позднему периоду.

Ha памятниках с варпаульской керамикой не представлены черешковые формы наконечников с жальцами, найденные/обнаруженные на поздних полымьятских поселениях (Пашкин Бор I, Большая Умытья 28). Из могильников Сатыга XVI и Товкуртлор 3 происходят наконечники только подтреугольной формы с прямым основанием. Подобные типы изделий бытовали в широком временном интервале вплоть до конца бронзового века, и, будучи изъяты из контекста конкретных культурных слоев, непригодны для датировок. Несколько иначе обстоит дело с асимметричными ножами из кремня, хотя неявные соответствия им известны в атлымской и гамаюнской культурах [Берс, 1963, с. 70, рис. 15; Кокшаров, 2007, с. 57-58, рис. 6, 1, 3; Борзунов, 1992, рис. 21, 28-29].

Устанавливая время бытования варпаульских памятников, особое внимание следует обратить на нож разряда HK-16 из погребения 3. Специалисты подчеркивают, что эти ножи, относящиеся к евразийскому компоненту металла, встречаются на большом числе памятников и культур ЕАМП, представляя собой меньшую часть находок в составе CT комплексов [Черных, Кузьминых, 1987, с. 98, 99].

А.Д. Дегтярева и C.B. Кузьминых расценивают указанный нож как импорт «из петровской среды» [2011, с. 44], отмечая в его металле отсутствие примеси As, что указывало бы на абашево-синташтинское происхождение [Там же, с. 39]. Подобный подход означает удревнение находки, что по логике авторов вполне соответствовало бы синхронизации петровских и CT комплексов металла в рамках ПБВ-1. O.H. Корочкова и В.И. Стефанов высказываются более осторожно. По их мнению, нож вызывает петровские/раннеалакульские ассоциации [2011Б, с. 84]. Совершенно очевидно желание исследователей архаизировать предмет, выведя из числа параллелей к нему алакульские и федоровские ножи, хотя они не исключают возможность синхронизации CT металла и андроновских древностей вовсе [Там же, с. 63].

Иной взгляд на эволюцию ножей с перекрестьем и перехватом изложен в работах E.E. Кузьминой. По ее схеме, петровские ножи образуют раннюю группу евразийских степных ножей с выделенным перекрестием, предшествуя типологически алакульским изделиям [2008, с. 104]. Ножи с широкой пяткой, напоминающие сатыгинский нож, отнесены E.E. Кузьминой ко II типу. Особенно они характерны для андроновской культуры (алакульские и кожумбердынские объекты) [Смирнов, Кузьмина, 1977, с. 35, 37, рис. 10; Кузьмина, 1994, рис. 29]. Незначительное грибовидное расширение насада, указывающее

на, казалось бы, ранний возраст сатыгинского предмета, оформлено не литьем, а ковкой.

341

Однако механическая деформация черешка могла произойти когда угодно. Как при изготовлении ножа в мастерской литейщика, следовавшего, возможно, определенной традиции, так и после, когда орудие попало на север. Поэтому представляется неверным рассматривать данный признак в качестве удревняющего.

Нож из погребения 3, отнесенный к числу ножей срубно-андроновского типа, неоднократно упоминался в связи с синхронизацией варпаульских комплексов металла Западной Сибири (Сатыга XVI, Сайгатино VI, Товкуртлор 3) с черноозерско-томскими древностями АКИО [Кокшаров, 1991B, с. 98, рис. 2, 27; Он же, 2006A, рис. 3, 8; Он же, 2011A, с. 180]. Наиболее полные соответствия ему по конфигурации перекрестья, расширяющемуся в нижней трети лезвию и ромбическому поперечному сечению клинка имеются среди вещей, найденных в погребении 3 алакульского кургана 18 могильника Субботино [Потемкина, 1973, с. 56, рис. 4, 2; Она же, 1985, с. 242, 249, рис. 101, 7], в алакульском погребении 7 Царева кургана [Сальников, 1967, рис. 51, 77], погребении 131 Черноозерского I могильника [Генинг, Стефанова, 1994, с. 55, рис. 21, 7], на поселении Аркаим [Зданович, Батанина, 2007, рис. 3, 3]. Правда, в последнем случае не указана привязка предмета к конкретному культурному слою (синташтинскому или алакульскому). Нож с Сатыги близок клинку с Шайтанского озера II, но его раскованный черешок не столь широкий [Кузьминых, Стефанов, 2012, рис. 2, 9].

Синхронизация варпаульских объектов с CT и CK металлом из таежного Обь- Иртышья с андроновскими памятниками надежно устанавливается по керамической форме для литья ажурных колец с помещенным внутрь антропоморфным изображением (рис. 251, 2-2B), происходящей с Сайгатино VI. Оригинальные отливки колец являются одним из ярких атрибутов черноозерских памятников АКИО, происходят они из могильников Черноозерье I и Боровлянка XVII [Стефанов, 2004, с. 114, рис. 1, 7-2, Погодин и др., 2008, с. 202, рис. 1, 2-3; 2, 7-2; 4, 4; 5, 3-4]. Об актуальности черноозерско-сатыгинских параллелей информируютН.К. иВ.И. Стефановы [2007, с. 89].

Хотя мысль об одновременности CT, срубных и андроновских (алакульских и федоровских) памятников не нова и неоднократно поднималась в работах исследователей [Федорова-Давыдова, 1960, с. 56-57, рис. 2, 7; Зотова, 1964, с. 60; Мерперт, 1966, с. 132; Сальников, 1967, с. 222, 223, 317-318; Черных, 1970, с. 95; Зудина, 1981, с. 102-103; Агапов и др., 1983, с. 22-24; Чемякин, 1998, с. 277; Парцингер, 2000, с. 68; Кузьмина, 2001, с. 88; Она же, 1994, с. 42; Она же, 2008, с. 157; Линдафф, 2005, с 29; Стефанов, Корочкова, 2006, с. 118; Бочкарев, 2010, с. 72, 74, 80 и др.], она и сейчас не теряет своей актуальности, находя подтверждение в рассматриваемых материалах.

При выяснении возраста варпаульских комплексов таежного Обь-Иртышья нельзя обойти вниманием единственную дату по ¹⁴C, полученную по костям человека из погребения 39 могильника Сатыга: 3655±29 BP. Ee калиброванные значения составляют 2130-1960 BC (68,2%) и 2140-1940 BC (95,4%). Она неизменно приводится в трудах В.И. Стефанова, отстаивающего ранний возраст Сатыги XVI [Стефанов, 2006, с. 57; Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 74; Мызников и др., 2012, с. 70]. Однако еще ранее специалисты вынесли по ней свое заключение: она «не может бытъ откомментирована должным образом в силу единичности» [Епимахов и др., 2005, с. 99, табл. 3 на с. 97].

Приведенная цитата отражает наиболее взвешенную позицию, поскольку некритичное отношение к названной дате противоречит стратиграфии Сатыги XVI, свидетельствующей о хронологическом приоритете полымьятского захоронения 11 по отношению к варпаульскому погребению 9. Наблюдения на Сатыге не противоречат типолого-хронологической схеме, разработанной для бассейна Конды, согласно которой варпаульские комплексы не могут быть древнее, полымьятских поселений [Кокшаров, 1991B, с. 98; Он же, 1993B, с. 17-19; Он же, 2006A, с. 51-53; Он же, 2011A, с. 180; Он же, 2012Б, с. 37; Он же, 2013Б, с. 133-149]. Замечу, что схожая картина фиксируется восточнее Конды, на территории Сургутского Приобья. Археологи отмечают более поздний возраст культового комплекса Сайгатино VI по отношению к кульёганским древностям, синхронизируя их с поздними полымьятскими [Чемякин, 2008, с. 45-46, 48; Стефанов, 2002, с. 111; Сергеев, Погодин, 2008, с. 191-192]. Если говорить о территории Нижнего Приобья, то здесь комплекс Товкуртлора 3 должен сменять во времени поздние памятники сартыньинского типа. Варпаульские объекты на территории Нижнего Приобья не единичны, как это может показаться на первый взгляд, и следует ожидать увеличения их количества. Ha это указывают асимметричные кремневые ножи, случайно найденные на реках Щекурья [Кокшаров, 2008A, с. 28-29] и Сыня (поселение Ямгорт I) [Кочегов, Федорова, 1995, с. 8, рис. 23], а также керамика варпаульского облика с поселений Перегребное XIII (рис. 259, 1, 3, 5-6, 12) и Нангакорка (рис. 259, 2, 4, 11).

Стабилизация, установившаяся на территории Северной Евразии в постсинташтинское время (ЕШВ-2, по E.H. Черных), привела к формированию двух крупных общностей позднего бронзового века: срубной и андроновской. Их носители обеспечили устойчивые связи и обменные процессы, нивелировавшие облик материальной культуры. B результате получили распространение сходные типы металлического, каменного и костяного инвентаря, а также технологии их производства. Интересующая нас

территория не осталась в стороне от процессов, интегрирующих евразийское пространство.

343

Население южной тайги, проживавшее в бассейне Васюгана и Конды, приобщаясь к производящему хозяйству, воспринимало не только некоторые из ведущих типов металлических орудий CT и CK облика и технологии их производства, но и содействовало распространению связанных с литейным делом предметов, например, талькосодержащих пород камня уральского происхождения. Последние демонстрирует направление обменных связей урало-сибирского населения сейминского времени [Кокшаров, 2006A, с. 52] (могильник Товкуртлор 3 [Погодин, 2002, с. 248], Сайгатино VI [Кокшаров, Чемякин, 1991, с. 46], Ростовка [Матющенко, Синицына, 1988, с. 87, рис. 38, 7; 36, 2] и Сопка-2 [Молодин, 1983, с. 101, рис. 4, 2; 5, 7]). Возросшая значимость металлопроизводства привела к сходным изменениям структуры общин скотоводов/земледельцев и рыболовов/охотников. B южных и некоторых северных сообществах Западной Сибири произошло разделение труда с выделением мастеров-литейщиков, отразившееся в погребальной и культовой практике (Ростовка, Сопка-2, Сатыга XVI, Сайгатино VI).

5.3.