Возраст поздних полымьятских памятников

Хронологическая позиция поздних полымьятских слоев по отношению к ранним устанавливается не только по стратиграфии раскопов III-IV поселения Геологическое III, о чем упоминалось выше.

Молодой возраст 111IK выдают преобладание в коллекциях преимущественно плоскодонных сосудов, часть из которых имела четко выраженный ребристый переход от тулова к придонной части (рис. 150, 7; 151, 5, 7; 155, 3;), появление банок с отогнутым наружу венчиком (рис. 156, 4—5), присутствие ладьевидных емкостей, в том числе с зооморфными налепами (рис. 109, 4; 113, lA-lB). Ha поселениях Верхней Конды впервые отмечены сосуды, формованные на опрокинутых горшках-шаблонах (рис. 128, 4, 8, 9; 137, 14), при отсутствии сосудов с отпечатками псевдотекстиля, характерных для РПК.

Применение шаблонов в виде опрокинутых горшков известно за пределами Конды. Подобную лепку вели обитатели таких западносибирских поселений, как Белая Гора I, Хостортур, Пякупур 3, Рыбный Cop I, Тух-Сигат IV, раскинувшихся с запада на восток от Кондо-Сосьвинского водораздела до Васюганья (рис. 257). Крайний северный и южный пункты, где прослежено применение подобной технологии, - поселения Пякупур 3 на Сибирских Увалах и Ташково II в Нижнем Притоболье [Кокшаров, 2011A, с.

Формы-модели и формы-емкости для лепки посуды были известны еще на раннем (хвалынском) этапе ямной культуры [Салугина, 2011, с. 8, 91, 93]. Однако чаще всего к шаблонам обращались гончары синташтинской, петровской и алакульской культур Южного Урала и Северного Казахстана [Зданович, 1983, с. 61, 65; Виноградов, Мухина, 1985; Григорьев, 1999, с. 87]. Ha популярность этой технологии у синташтинцев указывает следующий факт: на форме-основе было изготовлено 96-97% керамики поселения Аркаим [Гутков, 1995, с. 139; Малютина, Зданович, 2004, с. 69]. E.E. Кузьмина оспорила мнение Г.Б. Здановича о ее утрате в более позднее время [Зданович, 1983, с. 61, 65]. Она привела в

пример алакульские материалы, правда, не подкрепив их соответствующими цифрами [Кузьмина, 1994, с. 108, 110].

Специалисты относят синташтинскую, петровскую и алакульскую культуры к разным периодам позднего бронзового века. Две первые связываются с фазой сложения ЕАМП (ПБВ-1), а третья - с ее стабилизацией (ПБВ-2), т.е. речь идет о XVII-XIV вв. до н.э. [Черных и др., 1990, с. 34-36]. После получения представительной серии калиброванных ¹⁴C дат было уточнено хронологическое соотношение перечисленных комплексов, а время их бытования пересмотрено в сторону удревнения. Выяснился хронологический приоритет синташтинских объектов по отношению к петровским, а тех, в свою очередь, - по отношению к алакульским. Сложение ЕАМП и, соответственно, функционирование синташтинских и петровских памятников отнесено к XX-XVIII вв. до н.э., а стабилизация провинции, когда появляется алакульская культура, - к XVIII-XVI вв. до н.э. [Епимахов и др., 2005, с. 99-100]. C предложенными датами согласен в целом E.H. Черных. Он относит время сложения абашево-синташтинско-петровской общности к раннему периоду Западноазиатской (Евразийской) МП (ХХШХХІ-ХѴІШХѴІІ вв. до н.э.), а срубную и андроновскую - к ее второму этапу, периоду стабилизации (XIX/XVII-XIV/XIII вв. до н.э.) [2013, с. 390-391].

Использование единой технологии в изготовлении посуды на значительной территории от Южного Урала и Северного Казахстана до Северо-Сосьвинской возвышенности, Сибирских Увалов и Васюганья нельзя объяснить продвижением группы гончаров, знакомивших с нею местное население по мере своего проникновения на север Сибири.

Орнамент ПЕК Нижней Конды привлек внимание В.И. Молодина и И.Е. Елушкова,

отметивших сходство материалов Пашкиного Бора I с посудой степановского типа. Речь

идет о сосудах, украшенных «шагающей» гребенкой в сочетании с ямками, гребенчатыми

зигзагами и косо поставленными штампами [1989, с. 106]. Эта мысль развита М.Ф.

Косаревым, связавшим появление полымьятских поселений Нижней Конды в третьей

314

четверти II тыс. до н.э. с расселением степановского, или степановско-кротовского, населения [1993, с. 86]. Исследователи полагают, что степановские древности Васюганья и Прииртышья следует датировать первой половиной [Глушков, Петров, 1984, с. 24; Молодин, Глушков, 1989, с. 106] или второй-третьей четвертями II тыс. до н.э. [Косарев, 1993, с. 86]. Этим выводам не противоречит как будто облик сопутствующего материала: тигли, матрицы для кельтов и небольших копий, грузила для сетей в виде керамических стержней [Кирюшин, Малолетко, 1979, с. 159; Кирюшин, 2004, с. 65, 74-75, рис. 101, 8; 102, 1, 3, 7-8; 104, 1, 3; 105-106]. Однако предложенные интерпретации не согласуются с датировками и взглядами на генезис степановской культуры, опубликованными в последнее времяЮ.Ф. Кирюшиным. Он относит ее сложение к XVIII-XVII вв. до н.э., когда в Васюганье мигрировало население из приуральских районов Западной Сибири [2004, с. 76], т.е. ведет речь о перемещениях прямо противоположного направления^[10].

Монотонные узоры из плотно поставленной «шагающей» гребенки сближают кондинские материалы не только со степановскими, но и с ташковскими, кротовскими и елунинскими. Исследователи полагают, что есть достаточные основания для помещения перечисленных памятников в один хронологический пласт, сменяющий во времени одиновско-крохалевские древности [Косарев, 1993, с. 84-92; Собольникова, 1999, с. 9; Глушков, Глушкова, 2009, с. 109].

111IK в ее северном варианте украшена нередко узорами, построенными на сетчатой основе. Особое внимание привлекают композиции с крестами, шестиугольными ячейками, получившими название сотовых фигур или сот, а также их варианты. Эти признаки сближают кондинские материалы с поздней посудой сартыньинской культуры Северной Сосьвы и Нижнего Приобья [Васильев, 1983, с. 51, рис. 6a, 1-4; 66, 13; Он же, 1984, рис. 2; Окладников и др., 1979, табл. I, 1-3; II, 1, 3, 5, 11-12; III, 1-2, 6-7, 13]. Упомянутые коллекции объединяеттакже присутствие ладьевидных сосудов [Васильев, 1984, рис. 1-3]. Ha значительное сходство находок с полымьятских поселений Чилимка II, Геологическое III и керамики сартыньинского типа с Северной Сосьвы указывает T.H. Собольникова [1999, c.l9]. Сартыньинские памятники датированы в интервале с XVIII по XIII в. до н.э., хотя весомых аргументов по этому поводу не приводится [Васильев, 2000Γ, с. 69].

Сосуд, декорированный оригинальной сотовой сеткой, обнаружен далеко к востоку от Конды и Нижней Оби, в жилище 4 поселения Тух-Сигат IV в бассейне Васюгана [Кирюшин, 2004, рис .113, 7]. Сооружение любопытно тем, что с ним связаны остатки литейных форм кельта и некрупного копья, имевшего ромбическое сечение в средней части^[11], а также обломки самого копья (фрагменты втулки и боковые перья) и бронзовые височные кольца [Там же, с. 80, 87]. По углю из жилища получена ^[12]C дата: 3390±90 л.н., 1690-1460 (68,2%) или 1880-1400 (95,4%) гг. до н.э. (СОАН-1696). Исходя из ее некалиброванного значения (1350 г.

Судя по матрице, кельт не относится к CT типам. Он имел валик для укрепления втулки (или для фиксации сердечника?), овальное поперечное сечение и сечкообразное лезвие, т.е. признаки, сближающие его с орудием из Волвончи I (рис. 153, 9B). Последнее, как отмечалось ранее, не соответствовало CT и CK стандартам, как, впрочем, и полымьятские кельты с Пашкиного Бора I [Кокшаров, 1999, с. 64-65; Он же, 2006A, с. 49]. Сходная продукция, реконструируемая по формам кельтов, может свидетельствовать о правомерности синхронизации не только Волвончи I и жилища 4 поселения Тух-Сигат ГѴ. Матрица для отливки кельта с близкими характеристиками (без ребер жесткости, фасок, украшенного валиком и зигзагом ниже втулки), найдена на самусьском поселении Крохалевка-1 [Молодин, Глушков, 1989, с. 52, рис. 25, 5]. Отсюда же происходят створки формы для изготовления наконечника копья, похожего на пику [Глушков, 1983, рис. 2, 7]). Последнее изделие настолько оригинально [Молодин, Глушков, 1989, с. 51, рис. 25, 7], что не фигурирует ни в CT, ни CK сводках металла. Таким образом, количество неординарных материалов, отличных от привычных CT и CK серий, постепенно пополняется, и они нуждаются в ином, непротиворечивом объяснении.

Ha доандроновский возраст жилища 4 поселения Тух-Сигат ГѴ могут указывать также сосуды с многоугольным дном [Кирюшин, 2004, рис. 120, 4; 121, 9; 122, 2], которые

являются специфической чертой самусьской керамики [Матющенко, 1973A, 34, рис. 19; Глушков, 1983, с. 143], банки, украшенные шестиугольными (сотовыми) сетками, что сближает их с сартыньинской и 111 lK.

Кроме того, в качестве варианта рассеченных сотовых фигур на IiliK можно рассматривать бордюры из лент или волны с короткими выступами на углах (рис. 119, 5; 128, 9; 130, 8-9; 152, 5; 165,13; 167, 2-3, 9). Эти мотивы широко представлены на керамике доандроновского времени таежной зоны Западной Сибири. Они используются на поздней сартыньинской посуде [Васильев, 1983, рис. 6a, 4, 7], в керамике типа вары-хадыта [Он же, 2000Б, рис. 5, 14], материалах с поселения Паром 1 (рис. 226, 10) и кульёганских сосудах Сургутского Приобья и Надым-Пуровского междуречья. B последнем случае они выполнены нередко ямками [Косинская, 2000, рис. 4, 2; Борзунов и др., 2010, ил. 15, 1, 3—4; 16, 2-3; Борзунов и др., 2011, рис. 9, 4-6, 10, 1, 4, 5]. Подобные узоры не замечены в предшествующее и последующее время и поэтому могут рассматриваться в качестве своеобразного хрономаркера.

Наконец, отнесению жилища 4 поселения Тух-Сигат IV к андроновскому времени противоречит облик рыболовных грузил [Кирюшин, 2004, рис. 123, 4, 10-12]. Они сближаются по форме с полымьятскими (тип I, вариант А), а также с васюганскими материалами ЭРМ [Там же, рис. 69, 1-4, 7; 70, 3; 88, 4; 98, 8; 102 и др.]. B этом отношении интерес представляют и кульёганские памятники, на которых найдены керамические грузила для сетей в виде стержней [Сергеев, Погодин, 2008, рис. 14, 1-2; 15, 1; Борзунов и др., 2010, с. 201, ил. 26]. Для андроновского и постандроновского времени характерны изделия совершенно иной формы - округло-овальные, снабженные одним или двумя желобками для крепления к сети [Косарев, 1979, с. 23, рис. 2, 110].

По вопросу датировки самусьской культуры отсутствует единое мнение [Есин, 2009,

с. 25-26]. По мнению одних специалистов, она прекращает свое существование в XIV-XIII

в. до н.э. с приходом андроновского населения на юг Западной Сибири [Матющенко,

1973A, с. 124; Косарев, 1981, с. 106]. Другие археологи полагают, что верхняя граница

самусьских памятников может совпадать с началом андроновской экспансии, или XTTT-XTT

вв. до н.э. [Молодин, Глушков, 1989, с. 163]. K этому выводу склоняется Ю.Ф. Кирюшин,

датирующий самусьскую культуру серединой II тыс. до н.э. - XTTT/XTT вв. до н.э. B период

своего формирования она сосуществовала с елунинской и отчасти с кротовской, а ее

расцвет приходится на время сосуществования с андроновской культурой [2004, с. 40-41].

Кроме того, наметилась тенденция к удревнению самусьской культуры до XVII в. до н.э

[Васильев, 2001A, с. 127; Молодин, 2007, с. 413]. Столь ранние датировки вступают в

317

естественное противоречие с первоначальной концепцией CT феномена, согласно которой CK бронзы должны появиться во время существования в Западной Сибири андроноидных культур - в XlV-XIII-XII вв. до н.э., или ПБВ-3 [Черных и др., 1990, с. 36-37].

Параллели, просматривающиеся между кульёганской и 111IK в форме сосудов и орнаменте, наличие в обоих комплексах грузил в виде керамических стержней и подвесок из камня, позволяют привлечь калиброванные радиоуглеродные даты кульёганских памятников для выяснения возраста интересующих нас поздних полымьятских объектов. Обращаясь к кульёганским материалам Сургутского Приобья и Пур-Надымского междуречья, следует учитывать, что их внутренняя хронология не разработана, и они могли существовать продолжительное время. Свидетельство тому - значительный разброс радиоуглеродных дат, смыкающихся в ряде случаев с энеолитическими [Мызников и др., 2012, с. 68] (cp. табл. 19-20). B целом же исследователи сходятся во мнении, что комплексы кульёганского типа существовали в первой половине или первой трети II тыс. до н.э. [Косинская, 2000, с. 18; Борзунов и др., 2010, с. 218] и могут входить в один хронологический горизонт с синташтинско-петровскими памятниками Южного Урала [Косинская и др., 2002, с. 144]. Напомню, что в первую треть II тыс. до н.э. укладываются калиброванные даты жилища 4 поселения Тух-Сигат IV, Пякупур 3 и образец из поздней полымьятской ямы VIII (раскоп V) поселенияГеологическое III {табл. 20)

Правомерность синхронизации поздних полымьятских поселений Верхней и Нижней Конды (Геологическое VII, Большая Умытья 28 и Пашкин Бор I) с западносибирскими памятниками сартыньинской культуры, кульёганскими, степановскими, самусьскими, елунинскими и, отчасти, кротовскими комплексами подтверждается не только чертами сходства, наблюдаемыми в керамике, но и найденными на этих памятниках каменными луновидными подвесками. Кроме того, на некоторых из перечисленных объектов имеются черешковые наконечники стрел из кремня. Последние известны также на синташтинских и петровских памятниках. Если принять во внимание особенности формовки 111IK на горшках-шаблонах, морфологию бронзового ножа с поселения Геологическое III и химический состав его металла (Cu+Sn+As), то синташтинско-петровские параллели становятся еще более обоснованными. Таким образом, с учетом изложенного выше правомерна синхронизация поздних полымьятских памятников Конды с синташтинской и петровской культурами начала позднего бронзового века (ПБВ-1, по E.H. Черных).

5.2.