Памятники досейминского времени

Представление о культуре населения, заселявшего бассейн p. Конды в начале бронзового века, дают археологические памятники с керамикой полымьятского типа, выделенного по материалам поселения Пашкин Бор I в конце 1980-х гг.

Неизменность хозяйственного уклада таежных охотников и рыболовов обусловила сохранение видов поселений, известных с переходного времени от неолита к бронзовому веку. Это базовые поселки в местах проживания крупных общин и сезонные лагеря в районах традиционных промыслов (верховья небольших рек).

K первым относятся Волвонча I и Пашкин Бор I (Нижняя Конда). Здесь исследованы остатки крупных домов с котлованами площадью от 115,6 до 200 м². Эти объекты окружены расплывшимися валообразными насыпями и внешними рвами [Стефанова, Кокшаров, 1988, с. 161-162, рис. 1; Кокшаров, Стефанова, 1993, с. 63, рис. 1Б]. Подобное сооружение известно также на поселении Большая Умытья 28, но оно пока не раскопано [Зыков и др., 2006, с. 222, ил. 1].

Строительство больших домов, окруженных валообразными насыпями и внешними рвами, началось в переходное время от неолита к бронзовому веку (см.

Включение Волвончи I в число базовых поселков не согласуется на первый взгляд с количеством найденной бытовой керамики (12 сосудов). Однако сходная картина прослежена на Балинском I поселении, в коллекцию которого входит «не менее 10 сосудов бытового назначения» [Баранов, 2006A], и Щетнмато-лор (~40 емкостей). Вероятно, количество находок отражает кратковременность функционирования жилищ. C ними диссонирует долговременный поселок Большая Умытья 28 с коллекцией из ~340 сосудов.

Большие укрепленные дома севера Западной Сибири неоднократно привлекали к

себе внимание B.A. Борзунова [1995Б, с. 211-213; Он же, 1999; Борзунов и др., 2011, с. 67].

По его подсчетам, к началу 2000-х гг. в данном регионе открыто и исследовано раскопками

267

более двух десятков подобных объектов, датируемых ранним и средним бронзовым веком [1999, с.

Почти со всеми рассмотренными жилищами связаны следы металлопроизводства (капли и сплески металла, технологическая керамика в виде тиглей, форм, льячек, сопел). Особенно много таких остатков обнаружено на поселениях Пашкин Бор I [Стефанова, Кокшаров, 1988, с. 170, рис. 7, l-6\ Тух-Сигат ГѴ [Кирюшин, 2004, рис. 125], в меньшем количестве - на поселении Балинское I [Баранов, 2006A], Волвонча I [Кокшаров, Стефанова, 1993, с. 65, рис. 3, ЗА-ЗБ], БарсоваГора П/8 [Чемякин, 2008, с. 45, рис. 29, 2, 3, 7] и Ш22 [Борзунов и др., 2010, с. 197, 199], Щетнмато-лор [Косинская, 2000, с. 18, рис. 4, 5; 5, 20]. Находки красноречиво свидетельствуют о знакомстве местного населения с металлобработкой.

Приведенные факты не означают, что литье металла было сосредоточено только в крупных помещениях, где проживали общины. Работа, требовавшая особых мер предосторожности, могла осуществляться и за их стенами, например, на оборудованных площадках (Лева III, раскоп II) или в специально возведенных для этих целей сооружениях (мастерская на Ендырском VIII поселении).

Ha поселении Лева VIII (рис. 160) изучена производственная площадка с примитивной печью для плавки металла, располагавшаяся под открытым небом (или под навесом) в непосредственной близости от дома.

Стоянки и сооружения, связанные с промысловой деятельностью, изучены B верховьях p. Конды. Сезонные лагеря рыболовов и охотников выдают топография памятников, незначительный культурный слой в жилищах, состав находок, представленных керамикой, грузилами для рыболовных сетей, каменными орудиями и фаунистическими остатками. Речь идет о поселениях Геологическое III, VII и XVI, где исследовано в общей сложности 13 построек. Симптоматично, что для некоторых домов использовались впадины, возникшие на месте ранних жилищ. Площадь сооружений, изученных на памятниках, составляет 21,1-68,6 м² (в среднем 38,3 м²), что сближает их с волвончинскими сооружениями того же микрорайона (см. главы 2, 3).

Ha поселении Геологическое VII находилось одно сооружение, с которым связаны обломки четырех поздних полымьятских стандартных сосудов, одного ладьевидного и внушительная коллекция каменных предметов (3483 ед.) {табл. 8). Ha промысловую деятельность обитателей жилища указывают кости бобра. Они лежали в яме на полу жилища, дно которой посыпано охрой. Напомню, что сходный культовый комплекс зафиксирован в жилище промыслового поселения Атымья VII переходного времени [Стефанов, Кокшаров, 1990, с. 52; Кокшаров, 2009A, с. 14-15, 22]. Бережное отношение к костям животного и скульптурное изображение головы бобра, найденное на поселении Геологическое III [Зыков и др., 1994, с. 129, кат. № 32], указывают на неординарное отношение к водяному грызуну, культ которого сохранился до наших дней [Кокшаров, 1992A, с. 7-9].

Ha поселении Г еологическое XVI исследованы остатки 4 сооружений с керамикой раннего полымьятского облика. Судя по количеству находок, постройки различались по назначению и времени функционирования.

Более половины сосудов с поселения (25) сосредоточено в раскопе ГѴ, в жилище 3 и вокруг него. B коллекции довольно много невысоких чаш индивидуального назначения. Ha полу жилища отмечены скопления расколотых трубчатых костей животных: трех лосей и бобра {табл. 9). Эти факты и наличие центрального очага свидетельствуют о том, что объект площадью ~47 м² был жилым и функционировал продолжительный период. Судя по обломкам некоторых сосудов, с этим домом связана постройка 4, расположенная в 5,6 м к C3. Ee можно отнести к числу наземных хозяйственных сооружений (28,8 м²). B ней найдены небольшой целый сосуд (рис. 141, 77), обломки 4 емкостей крупных размеров, шлифовальная плита (рис. 146, 7), лежавшая возле центрального очага, а также отходы производства каменных орудий {табл. 10).

Ha жилой характер построек IA и 2 в раскопах I, III указывают очаги и находки. Последние представлены сосудами (5 и 7 экз. соотв.), керамическими грузилами для сетей (17 и 9). Скопления последних указывают на места, где были брошены или оставлены рыболовные снасти. Промысловики, находившиеся вдали от базовых поселков, находили время для изготовления орудий из металла и камня. B жилище IA найдено керамическое сопло (рис. 143, 77), а на полу жилища 2 зафиксирована производственная площадка № 4 по обработке кварца {табл. 10). Количество находок свидетельствует о кратковременности обоих сооружений.

C поселения Г еологическое XVI происходит большое количество

отремонтированных сосудов с перфорированными стенками (22 экз. или 47%). B волвончинских комплексах Геологического III и XVI этот показатель существенно ниже (30%). Ha то, что промысловики занимались лепкой посуды, указывает гребенчатый штамп из жилища 2 (рис. 143, 7).

Обитатели поселка ловили рыбу, промышляли лося, бобра и выдру. Скопление зубов и костей бобра рядом с жилищем 1 (уч. Л-М/63, yp. -64 см), свидетельствует о желании сберечь останки зверя от растаскивания другими животными.

Ha поселении Геологическое III раскопаны остатки 7 сооружений, связанных с коллекциями ранней и поздней полымьятской керамики.

Объекты с архаичной посудой расположены в прибрежной части памятника, где заложены раскопы TTT-TV Сооружение 1 (раскоп IV) площадью ~68,6 м² имело центральный очаг, т.е. было жилым. Постройка 4 (раскоп III) могла быть хозяйственной, так как в ней отсутствовал очаг. Эти сооружения различаются размерами (68,6 и 45,1 м² соотв.) и сохранностью в них керамического материала. Если с жилищем связаны 37 фрагментированных сосудов (рис. 122, 7, 3-5, 8-9; 123-125), то в хозяйственной постройке лежали развалы 7 емкостей (рис. 112; 114, 7-2; 115, 77; 116, 8). Фаунистические остатки из раскопов III-IV представлены костями лося, северного оленя, бобра, выдры, птицы и рыб (табл. 9). Часть костей лежала в сосуде (рис. 112, 2), вкопанном в пол постройки 4.

Любопытно, что количество ранней полымьятской керамики на поселении Геологическое III, связанной с двумя рассмотренными постройками, вдвое превышает коллекцию поселения Геологического XVI, где раскопаны 4 сооружения. При этом количество отремонтированных емкостей на первом памятнике почти вдвое меньше (28,6%).

Промысловая деятельность обитателей позднеполымьятского поселения

Г еологическое III отражена в фаунистическом материале, обнаруженном в яме VIII. B ней

270

лежали кости 13 северных оленей, забитых примерно в одно время, в конце лета-осенью [Кокшаров, 1992A, с. 7]. Кроме промыслов обитатели поселка обрабатывали камень, ремонтировали керамику и занимались литейным делом. Ha это указывают большой валун со следами пришлифовки на одной из плоскостей в жилище 1 раскопа I, почти треть сосудов с перфорированными стенками (27,2%), открытые литейные формы для производства слитков-полуфабрикатов (рис. 120, 3, 6). Спекшиеся кусочки ортзанда, напоминающие шлаки, могут указывать на производство минерального пигмента - охры.

Особенности памятников Верхней Конды, а именно: расположение в верховьях малых рек, ручьев и притоков, небольшая мощность культурных слоев, размеры находившихся здесь построек, специфический набор изделий, включая рыболовные грузила, и малочисленность керамической посуды - позволяют распознавать промысловые стоянки в других частях западносибирской тайги. K числу таковых можно отнести стоянки Атымья IA (жилище площадью 55,3 м²), Малая Моховая (16 и 32,5 м²) и Чернореченское поселение (32,5 n41,3 м²) в Сургутском Приобье и некоторые объекты в бассейне Васюгана.

Инвентарь полымьятских поселений Верхней Конды наглядно демонстрирует преемственность в сфере камнеобработки, которая проявляется в широком использовании кварцевого сырья из местных галечников и сохранении техники контрударного расщепления. Эти материалы подтверждают правильность вывода о глубокой традиционности обработки камня у таежного населения региона [Стефанов и др., 2005, с. 77, 80]. По наблюдению A.A. Погодина, на севере Сибири та всем хронологическом отрезке от мезолита до бронзового века техника первичного расщепления кварцевого сырья не претерпевает существенных изменений» [1999, с. 38]. C ним солидарна Л.Л. Косинская: «.. .уже в неолите местные культуры почти полностъюутрачивают технику призматического расщепления и формируют традицию кварцево-сланцевых индустрий, существовавшую до эпохи железа» [2011, с. 50].

Полный цикл расщепления камня отражен в коллекции поселения Геологическое

VII. Она имеет наибольшее соответствие с материалами переходного времени данного

района как по составу сырья с доминантой кварца, так и по набору предметов (отходы

производства, орудийный набор). Перемешанность слоев затрудняет вычленение

каменного инвентаря бронзового века на поселениях Геологическое III и XVI, но на факт

изготовления орудий на обоих промысловых памятниках указывает макроинструмент в

виде абразивных плит, найденных внутри жилищ и хозяйственных построек. Иная картина

наблюдается на поселениях Нижней Конды, где каменные предметы малочисленны и

отсутствуют следы обработки камня. B этой связи необходимо указать на закономерность:

271

количество каменных орудий и отходов их производства заметно преобладает на памятниках, находящихся в непосредственной близости к Уралу, Северососьвинской возвышенности и Сибирским Увалам, где имеются выходы необходимого сырья, и, напротив, снижается в Среднем Приобье, где таковые отсутствуют.

Набор морфологически выраженных орудий на полымьятских поселениях также сближается с материалами переходного времени. Это двусторонне ретушированные наконечники стрел, скребки, пластины, шлифованные подвески, тесла и песты.

Наконечники стрел не образуют крупных серий и сохраняются нередко в обломках (рис. 133, 7; 147, 9-10). Перемешанность культурных напластований на многослойных памятниках не позволяет однозначно отнести некоторые наконечники к полымьятским комплексам (рис. 133, 2-7). Один из таких предметов с поселения Геологическое III листовидной формы, с расширением при переходе от насада к острию, с выемкой и асимметричным шипом в основании (рис. 133, 5) почти идентичен предмету из волвончинского объекта на поселении Геологическое XVI (раскоп I) (рис. 43, 7). Другие изделия можно разделить на три типа.

Тип I. Наконечники листовидной формы, расширяющиеся в средней части при переходе от тела к острию, с жальцами и выемкой в основании. Происходят из позднего полымьятского жилища 2 (раскоп V) поселенияГеологическое III (рис. 133,1, 8). Подобное изделие, найденное на I Береговой стоянке на Среднем Зауралье, отнесено П.А.Дмитриевым к северному типу [1951Б, с. 42, рис. 1, 17]. Ю.Б. Сериков определил его как «рыбковидный наконечник», видя в нем разновидность кремневой пластики [2010, с. 71, рис. 1, 6]. Другие аналогичные предметы обнаружены при раскопках II и VI Береговых стоянок того же микрорайона [Рыжкова, 2004, с. 62, рис. 10, 8; Арефьев, Рыжкова, 2010, рис. 7, 4 6]. K западу от Урала наконечники сходных форм, правда укороченных пропорций, известны на прикамских гаринско-борских памятниках Прикамья [Бадер, 1961A, рис. 17, 6, 8, 11, 16\ 31, 1, 4], на торфяниковом поселении Вис I [Буров, 1967, табл. XV, 74], в жилище 7 поселения Ошчой I чойновтинской культуры [Стоколос, 1988, табл. 13, 49], на поселении Войяты II коршаковской культуры [Там же, табл. 50, 75].

Тип II. Наконечники с прямоугольным телом, сужающимся к острию, и прямым

основанием. Единственный предмет найден в позднем полымьятском жилище 3 (раскоп V)

поселения Геологическое III (рис. 132, 1). Параллели подобным изделиям известны на

многих памятниках позднего бронзового века Урала и по обе стороны от хребта. Они

присутствуют в погребально-поселенческих комплексах синташтинской и петровской

культур: в погребениях 3, 12, 39 Синташтинского большого грунтового могильника [Генинг

272

и др., 1992, рис. 49, 7; 79, 6; 126, 5, 72], погребении 6 кургана VI (С I) Синташтинского некрополя [Там же, рис. 161, 7], в погребениях 6 и 8 кургана 2 могильника каменный Амбар- 5 [Епимахов, 2005, ил. 25, 10 и 30, 3], в яме 5 могильника Бестамак [Калиева, Логвин, 2008, рис. 16, 70] и в слое поселения Новоникольское I [Зданович, 1983, рис. 3, 77]. Наконечники данного типа имеются на поселении кротовской культуры Преображенка-3 [Молодин, 1985, рис. 16, 72] и в насыпи кургана 25 той же культуры могильника Сопка-2 [Там же, рис. 16, 77]. Сходные предметы найдены в погребении литейщика могильника Сопка-2 [Молодин, 1983, рис. 6, 2], в погребениях 10, 34 могильника Ростовка [Матющенко, Синицына, 1988, рис. 24, 7, 7; 72, 6-7], в могильникахРешное [Бадер, Черников, 1978, рис.

1, 2], Турбино и Сейма (основной турбинский тип - первый тип, по O.H. Бадеру) [Бадер, 1964, рис. 90, E; 1970A:pnc. 60, 4, с. 121], в могильнике Сатыга XVI (4 вариант, по Л.Л.Косинской) [2011, с. 45, рис. 4.4.1, 9, 24-26] и в Канинской пещере [Канивец, 1964, рис. 14, 77]. Курган 20 Большеказакбаевского 2 могильника - единственный алакульско- федоровский объект, в котором обнаружен наконечник данного типа [Корякова и др., 2005, с. 152, рис. 2, 7]. Поселение Паром 1 является самым северным памятником, где найден похожий предмет [3ax, 1997A, рис. 7, 4].

Тип III. Черешковые наконечники листовидной формы с выступающими жальцами. Происходят из поздних полымьятских слоев поселений Пашкин Бор I и Большая Умытья 28 (рис. 154, 7, 2; 170, 7, 5), атакже с многослойного объектаЧертоваЕора [Сладкова, 2008, рис. 8, 72, 77], с поселений Большая Умытья 31 и Лемья 5.5 (разведочные сборы A.E. Старкова и E.M. Беспрозванного).

Черешковые двусторонне ретушированные наконечники стрел, определенные как «сейминские» [Бадер, 1964, с. 98; Он же, 1970, с. 121], частая находка на памятниках бронзового века, расположенных по обе стороны от Уральских гор. По замечанию М.Ф. Косарева, они бытовали в Западной Сибири в самусьско-сейминский период [1981, с. 107]. Эти изделия известны на поселениях Большой Ларьяк II в Среднем Приобье [Косарев, 1987, рис. 97, 7], Ташково II и ЮАО-ХШ ташковской культуры Нижнего Притоболья [Ковалева, 1988, рис. 8, 3; Она же, 1997, с. 37, рис. 53, 6, 9 11; 54, 2-4, 10; Ковалева и др., 2000, с. 61, рис. 48, 5-7], в одиновском погребении 24 комплексаПреображенка-6 [Молодин, 2013, рис.

2, 4], на поселениях Черноозерье IV, VI, Преображенка-3, Саранин II, в погребении 33

кургана 25 могильника Сопка-2 кротовской культуры в Прииртышье [Eенинг, Стефанова,

1982, рис. 4, 77; Стефанова, 1988, рис. 5, 4; Молодин, 1985, рис. 16, 14 16; Елушков, 1984,

рис. 1, 2-5]. Ha упомянутой Сопке-2 черешковый наконечник (правда, без выраженных

жалец) встречен в погребении литейщика, отнесенном к позднему этапу той же

273

археологической культуры [Молодин, 1983, с. 96, рис. 6, 3]. Черешковые наконечники обнаружены на поселениях самусьской культуры Самусь IV [Матющенко, 1973A, рис. 2, 35] иКрохалевка-1 [Молодин, Глушков, 1989, рис. 15, 1, 4\, атакже в могильникеРостовка CT времени [Матющенко, Синицына, 1988, рис. 36, 7; 45, 5; 58, 5]. Схожие наконечники распространены также на территории Южной Сибири, на памятниках елунинской культуры. Речь идет о погребениях 1, 5 могильникаЦыганкова Сопка2 [Кирюшин, 1987, с. 113, рис. 3, 1, 3], поселении Березовая Лука [Кирюшин и др., 2004, рис. 65, 13, 75; 66, 7-2, 7-9; Кирюшин и др., 2011, с. 64, фото 15; рис. 33, 77; 35, 7, 3], о могиле 1 и межмогильном пространстве поминально-погребального комплекса Телеутский Взвоз-І [Кирюшин и др., 2003, с. 99, рис. 7, 5; 13, 2].

Они встречены в синташтинских комплексах Южного Урала, в частности в погребениях 4-5, 24, 30 Синташтинского большого грунтового могильника [Генинг и др., 1992, рис. 51, 7, 77; 58,5, 75; 101,2-6; 113,2-3],внасыпикурганаѴІ(СІ)тогоженекрополя [Там же, рис. 153, 72], в погребении 7 малого грунтового могильника (С II) [Там же, рис. 185, 6, 7], в погребениях 5 и 15 кургана 2 могильника Каменный Амбар-5 [Епимахов, 2005, ил. 20, 7; 48, 3], в погребениях 15, 21, 22, 33 кургана 7 могильника Танаберген II [Ткачев, 2007, рис. За; 8e; 9e, и, к, м, н; 17, 10]. C.C. Калиева и B.H. Логвин сообщают о подобных наконечниках, содержащихся в петровско-синташтинском некрополе Бестамак (захоронения в ямах 35 и 40) [2008, рис. 9, 3, 9; 13, 5].

B Северном Приуралье черешковые наконечники отмечены на памятниках атаманнюрской культуры: в жилищах 5-6, 8 поселения Атаман-Нюр I, в жилищах 1-2 поселения Топыд-Нюр XIII, на поселении Адзьва II [Стоколос, 1988, табл. 24, 7, 75, 27; 27, 16; 30, 7; 31, 2; 35, 5-9], а также в культурно не атрибутированных отложениях Канинской пещеры [Канивец, 1964, рис. 15, 10, 73]. Ha территории Восточной Европы черешковые наконечники известны на могильниках Турбино [Бадер, 1964, с. 98, рис. 91в], Сейма [Бадер, 1970A, с. 121, рис. 59, 5-7; 60, 7-3], на памятниках фатьяновской, абашевской, поздняковской и других культур бронзового века [Крайнов, 1987, с. 67, рис. 27, 1-4; Пряхин, Халиков, 1987, с. 125, рис. 60r; 63, 3; Бадер, Попова, 1987, с. 138, рис. 67, 4, 1116, 18-19; Бочкарев, 2010, рис. 7, 2-3].

Среди кремневых скребков, имеющих подобно орудиям переходного времени,

минимальную вторичную обработку, выделяется серия микроизделий позднего

полымьятского поселения Eеологическое VII. Для них подобрано особое сырье -

качественный розовый и серый кремень. У специалистов расходятся во мнениях о

происхождении этого сырья в таежных памятниках Западной Сибири. Оно рассматривается

274

либо в качестве привозного, поступавшего на север в виде изделий и заготовок в процессе обменов [Сергеев, Погодин, 2008, с. 192], либо в качестве местного, извлекавшегося из галечников [Косинская, 2010, с. 58].

He исключено, что с поздним полымьятским жилищем Пашкиного Бора I связаны пластины из кремня [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 69].

Ha поздних полымьятских поселенияхГеологическое VII (жилище 3) и Пашкин Бор I (рис. 137, 7; 154, 5) встречены каменные подвески. Заготовка такого предмета в виде плитки подовальной формы со следами сверления под отверстие имеется на поселении Геологическое III (рис. 131, 7). Изделия данной категории существенно варьируют по форме и размерам. Их сближает плоское основание и отверстия, расположенное на стороне противоположной выступающей.

Подвески из камня, сопоставимые с рассмотренными выше, характерны для многих памятников бронзового века Сибири. Они обнаружены при раскопках приобских поселений Самусь IV [Матющенко, 1973A, с. 23, рис. 5, 6, 7, 8, 9, 13; Есин, 2009, табл. 6, 7-7, 9-10], Быстрый Кулъёган 38 [Борзунов и др., 2011, с. 66, рис. 10, 5], Вара-Хадыта II [Косинская, 2010, фото на с. 139], Сартынья I [Васильев, 1983, с. 56, рис. 8, 8-9] и на ряде некрополей Прииртышья: в кротовских погребениях 13 (курган 6) и 13 (курган 22) могильника Сопка- 2/4, а также в могиле 677 могильника Сопка-2/ЗА [Молодин, 1985, с. 43-44, рис. 18, 6 9, 77-13; Он же, 2001, с. 103, рис. 37, 7], в погребениях 409, 381 могильника Тартас-1 [Молодин и др., 2011, с. 52-53, 55, рис. 29, 7, 6; рис. 34, 3] и в могиле 168 (вторая группа захоронений) некрополя Татарский Увал [Матющенко, Полеводов, 1994, с. 22-23, рис. 14, 3; рис. 45, 9]. Каменные подвески известны и в памятниках окуневской культуры более восточных районов Сибири: они встречены в могиле 21 кургана 8 могильника Черновая VIII [Вадецкая и др., 1980, с. 24, табл. XXIII, 3] и в погребении 1 (ограда 5) могильника Усть-Бюрь [Кызласов, 1986, с. 277, рис. 188, 7-2].

По наблюдениям В.И. Молодина, расположение подобных вещей в могилах кротовской культуры дает основания для отнесения их к деталям головных уборов [1985, с. 43; Он же, 2001, с. 103]. Вместе с тем исследователи поднимают вопрос о культовом назначении подобных вещей. B их числе подвески досамусьско-кротовского времени из захоронения 677 грунтового могильника Сопка-2/ЗА [Молодин, 2001, с. 103] и могильника Черновая VIII [Вадецкая и др., 1980, с. 10, 24], отнесенного к поздним окуневским некрополям [Хаврин, 2006, с. 242]. Ю.Н. Есин называет подвески с отверстиями «сегментовидными предметами» и указывает на их сходство с жатвенными ножами, отмечая, что они исчезают с завершением CT эпохи [2010, с. 98-99, 201].

Преемственность в развитии культуры кондинского населения в переходное время и бронзовом веке прослеживается по такой категории вещей как керамические рыболовные грузила. Г.П. Визгалов и Е.Г Фильчаков отнесли изделия с полымьятских памятников к III типу, отделив их от биконических и сигаровидных I-II типов периода энеолита [1988, с. 2324]. При этом обоснованно было указано на отличия грузил бронзового века: они имеют либо раздвоенные, либо Т-образные концы. Учитывая изложенные нюансы и новые находки, можно выделить два типа полымьятских грузил и наметить их варианты.

Тип I представлен керамическими палочками с раздвоенными концами. По оформлению торцевых частей можно наметить три варианта изделий.

Вариант A (рис. 142, 3, 5, 7, 9 и др.; 143, 8) включает поделки, у которых ушки намечены неглубоким желобком и направлены вдоль длинной оси предмета (Геологическое XVI, Торн I). Схожее грузило обнаружено на притобольском поселении Липихинское 5, и связано оно, возможно, с ямочно-текстильной керамикой имбиряйского типа начала бронзового века [Волков, Чикунова, 2006, с. 44, рис. 7, 2]. Значительно больше таких поделок на поселении Тух-Сигат IV ЭРМ в бассейне p. Васюган [Кирюшин, 2004, рис. 68, 5; 69, 1-3, 7; 102, 1-3, 5, 7-8]. Правда, датирование васюганских находок энеолитом вызывает сомнения. Намеченные желобки на торцах имеют также предметы с кульёганского поселения Коим II, снабжавшиеся для надежности крепления отверстиями возле концов [Сергеев, Погодин, 2008, рис. 14, 7-2; 15, 7].

Вариант Б (рис. 131, 7; 142, 1-2, 4, 6 и др.; 143, 9-10) представлен грузилами с

разведенными У-образными концами или рожками. Они найдены на поселениях

Геологическое III, XVI, Лева VIII, XII [Визгалов, 1988, с. 51, рис. 1, 5-8; Визгалов,

Фильчаков, 1988, с. 23], Сумпанья IV [Ковалева и др., 1984, рис. 6], Большая Умытья 31

(сборы A.E. Старкова), Турсунка II, Устье Axa II, на северном берегу оз. Арантур. B

археологической литературе за ними закрепилось определение грузила-моталки

[Стефанова, 1991Б, с. 19; Ковалева, 1997, с. 31]. Грузила этого варианта встречены на

поселениях Нижнего Притоболья Байрык Ш [Косарев, 1979, с. 17, рис. 1, 6-8], Роза Ветров

I, где ошибочно отнесены к неолиту [Ткачева, 2004, с. 214, рис. 1, 5], Имбиряй-1, с которого

происходит ямочно-текстильная плоскодонная керамика начала бронзового века [Волков,

2004, с. 35-36, рис. 4, 1-2, 4], Курья 1 [Волков, 2010, с. 24, рис. 5, 22-23]; на памятниках

ташковской культуры Ташково II [Ковалева, 1997, с. 31, 34, рис. 47, 8-9], ЮАО-ХШ

[Ковалева и др., 2000, с. 54, рис. 47, 1-3], Ук III [Стефанова, 1991Б, с. 19-20, рис. 6, 9-10];

на прииртышском поселении Танатово, где найдена керамика, сопоставимая с ташковской

или кротовской [Тихонов, Татауров, 2002, с. 123, рис. 5, 14-15]; на поселении кротовской

276

культуры Инберень X [Стефанова, 1988, с. 67, рис. 5, 72] и поселении Вишневка I в СеверномКазахстане [Косарев, 1981, с. 43].

Вариант B (рис. 154, 3) отличает Т-образное или уплощенное сечковиднымое оформление концов (Пашкин Бор I, Большая Умытья 28). Такие грузила встречены в Нижнем Притоболье на X участке ЮАО с керамикой логиновского типа [Юровская, 1973, рис. 4, 6] и в ташковском слое поселения Ук III [Стефанова, 1991Б, с.19-20, рис. 5].

Тип II (рис. 131, 2-6; 169, 1-3) можно рассматривать как своеобразную реминисценцию биконических грузил переходного времени. Отличие от этих предметов проявляется в их укороченности, овально-приостренном оформлении концов и, иногда, сильно провисающем брюшке. Такие грузила входят в поздние полымьятские комплексы поселений Геологическое III и Большая Умытья 28.

Особого рассмотрения требует керамика бронзового века досейминского времени из бассейна Конды, отнесенная к полымьятскому типу. Она была атрибутирована по материалам поселения Пашкин Бор I [Стефанова, Кокшаров, 1988; Стефанова, 1998Б, с. 393]. Г.П. Визгалов, изучавший ранние полымьятские памятники Средней Конды, рассматривал найденную на них посуду как особый, леушинский, тип, который, по его представлениям, не имел местных корней [1988, с. 52]. Находка на поселении Лева VIII сосуда с ямочной орнаментацией, напоминающего керамику андреевской культуры (рис. 158, 73), была объяснена связями обитателей Конды и Тюменского Притоболья [Там же, с. 53, рис. 2, 70]. B дальнейшем он не возвращался к поднятой им теме, а понятие «леушинский тип», как, впрочем, и взгляд исследователя на генезис полымьятских древностей, не получили распространения среди специалистов.

Позже керамика полымьятского типа была обнаружена по всему Кондинской низменности. Выяснилось также, что она разновременна и делится на архаичную или раннюю (далее - РПК), и позднюю (111 lK), обладая при этом локальными особенностями [Кокшаров, 1991B, с. 95, 97; Он же, 2006A, с. 48-51; Он же, 2011Б, с. 81]. Наличие последних нисколько не удивляет, ведь площадь Кондинского бассейна почти 70000 км². М.Ф. Косарев, ознакомившийся с кондинской керамикой, также не исключил «элементов генетической близости» ранних и поздних полымьятских памятников [1993, с. 86]. Свою позицию к керамике полымьятских поселений Конды обозначил C.A. Григорьев. He придав значения отличиям ранних и поздних коллекций, он решил, что полымьятская (или леушинская, по C.A. Григорьеву) посуда происходит из могильника Сатыга XVI [Григорьев, 1999, с. 194], относящегося на самом деле к следующему (сейминскому) периоду бронзового века. По его мнению, она не схожа с кротовской, но ей присущи кротовские проявления в виде налепных валиков под венчиком [Там же, с. 192, 207].

Хронологические различия полымьятских комплексов отражены в морфологии сосудов. Для коллекций РПК обычны банки открытой и закрытой формы с круглым дном, число которых со временем снижается. B коллекциях 111IK банки по-прежнему абсолютно доминируют, а на севере Конды довольно многочисленны индивидуальные емкости овальной и подчетырехугольной формы, определяемые как ладьевидные. B этой хронологической группе известны сосуды с выраженным переходом от тулова к дну (ребром) и также появляются редкие горшки с короткой шейкой.

По наблюдениям Н.Ю. Адамовой, полымьятская посуда формовалась нетолстыми жгутами или неширокими лентами [1991, с. 67-72]. Для нее характерна формовка с устья, что является зауральской традицией [Она же, 1999, с. 55], хотя большие сосуды изготавливались с днища [Глушков, 1996, с. 104]. Материалы свидетельствуют об изменениях в формовке полымьятской керамики в зависимости от времени ее изготовления.

Существенные вариации наблюдаются в конструировании днищ. Оно могло вкладываться в последнюю очередь в уже готовую (или полуготовую) емкость и затем разравниваться твердым орудием как изнутри, так и снаружи емкости [Адамова, 1991, с. 68, рис. lA, 3; Глушков, 1996, с. 104]. Встречается также внешняя примазка днища с последующим выравниванием стыков [Адамова, 1991, с. 68, рис. 1Б, 4\. Один из поздних полымьятских сосудов лепился из двух частей (рис. 151, 7): после изготовления тулова и придонной части в последнюю было вложено и примазано дно, а затем обе половины были соединены друг с другом. B месте стыка снаружи нанесен поясок из ямок, имевших, вероятно, технологическую функцию [Там же, с. 69]. Если часть РПК посуды изготовлена методом выколотки, то небольшое число IiliK емкостей (~7%) с поселений Геологическое III, VII, Большая Умытья 28 формовалось на опрокинутых горшках-шаблонах. Ha это указывают отпечатки основы, сохранившиеся внутри новых емкостей.

Сравнение полымьятской керамики по составу формовочных масс повторяет картину, отслеженную на коллекциях предшествующего (переходного) времени. B керамике с поселений, расположенных в истоках Конды, чаще присутствуют добавки из различных видов дресвы (27% в РПК и 37,1% в IiliK с Геологического III; 37% в РПК с Геологического XVI; 28,2% в IiliK с Большой Умытьи 28). B керамике с поселений Нижней Конды абсолютно доминируют составы с шамотом (Пашкин Бор I, Волвонча I и Чилимка II, IV, VI, X [Глушков, Собольникова, 2005, с. 48, 53, 60; Глушков, 2005, с. 34, 38]).

Несмотря на разновременность полымьятских коллекций, их объединяет печатная и шагающая техника нанесения орнамента гребенчатыми орнаментирами [Стефанова, Кокшаров, 1988, с. 167-169, рис. 3,1, 3, 4, 5; 4,1, 3-8; 5; Кокшаров, 1991B, с. 95, рис. 1, 41 53; Кокшаров, Стефанова, 1993, с. 65, рис. 6; Стефанова, 1998A, с. 124]. Своеобразный облик РПК придают сосуды, украшенные штампами в виде волны, гребенчатыми орнаментирами (рис. 122,1; 158,1, 3; 161,1) [Визгалов, 1988, рис. 2, 6, 8; Кокшаров, 2011Б, рис. 2, 1, 3-4], зубцы которых представляют взаимопроникающие треугольники (рис. 112, 1; 123, 11; 144, 2, 6; 158, 10), а также с глубокими наколами гребенчатого штампа, напоминающими волвончинские (рис. 112, 1; 115, 8, 10, 12; 116, 3, 9; 122, 9; 125, 4, 6, 9-10; 140, 5, 7; 141, 8, 11; 145, 1-2, 6, 10). B нижнекондинском варианте IiliK выделяются емкости, декорированные в необычной для таежной зоны технике протащенной гребенки (рис. 150, 3, 6) [Стефанова, Кокшаров, 1988, с. 168, рис. 3, 3, 6]. Если на ранней посуде доминируют монотонные узоры, то на поздней отмечается расцвет т.н. сетчатого геометризма, включая такую его разновидность, как сотовый орнамент. Геометризм ярче выражен в верховьях Конды, граничащих с южными притоками Северной Сосьвы (Геологическое III, Большая Умытья 28), и приглушен или отсутствует вовсе на позднеполымьятских материалах Нижней Конды (Волвонча I, Пашкин Бор I). Нарядность посуде придают мотивы в виде лент, ленточных зигзагов/волн, бордюры из рассеченных сеток (с ромбическими или шестиугольными ячейками). Некоторые зигзаги и волны усложнены ответвлениями, размещенными на изломах лент или гребнях волн. Независимо от возраста полымьятской керамики ее локальные отличия проявляются в частоте использования ямок. Если на северных памятниках количество узоров, выполненных концом круглой палочки, варьирует в интервале 10,6-18,6%, то на памятниках среднего и нижнего течения - в пределах 23,1-34,3% {табл. 16).

PEQC с Верхней и Средней Конды (поселения Геологическое III, XVI, Лева VIII, XII, Леуши XIX, Талья I) с преобладающими в ее композициях монотонными линейными узорами удивительно схожа по орнаментальным мотивам {табл. 18). Самые сильные связи по технике орнаментации выявлены между материалами соседних верхнекондинских поселений Г еологическое III и XVI (80,6%), а также между поселениями Г еологическое III и Лева VIII, XII, Леуши XIX, Талья I - 73,1%. По данному признаку PEQC Геологического TTT обнаруживает самое сильное сходство и с другими сравниваемыми комплексами (66,8% или ранг 1). Сходная картина наблюдается и при сравнении PEQC по орнаментальным мотивам {табл. 17).

РПК керамика Верхней Конды (Геологическое III) обнаруживает максимальную степень сходства (64,7%, или ранг 1) с остальными полымьятскими материалами. Единственное исключение представляет собой 111IK того же памятника, имеющая наименьшие показатели сходства (всего 48,7%) не только с одновременными материалами Нижней Конды, но и, как ожидалось, с ранними памятниками всех исследованных микрорайонов (50,6%, или ранг 6). Ha сходство 111IK с нижнекондинских поселений Чилимка II, VII XVIII и Геологического III вплоть до отдельных узоров (геометрических фигур, сот) указывают другие археологи [Собольникова, 1999, с. 19; Глушков, Собольникова, 2005, с. 61].

B полымьятских слоях неизменно присутствует инокультурная керамика, отражающая направления обменных (культурных) связей местного населения с соседями. Ценность этих находок существенно возрастает при очерчивании круга синхронных древностей, находящихся за пределами Кондинского бассейна.

Западная линия контактов устанавливается по обломку сосуда уральского происхождения с примесью талька с поселении Пашкин Бор VI (рис. 155, 1). Это банка с прямыми стенками, с плоским венчиком и карнизиком, обращенным внутрь емкости. Она украшена от горловины наклонными отпечатками длинной гребенки и двумя (?) поясками ямок. K сожалению, культурная принадлежность сосуда не установлена.

Население Конды сохраняет связи с северными соседями. He исключено, что в верховья Конды и ее притоков проникали обитатели Северной Сосьвы и Нижней Оби. Эти проникновения отражены в материалах поселений Геологическое III и XVI.

Ha первом памятнике инокультурная керамика происходит из раскопов III и IV. B раскопе III с перекопом в западной части раннего полымьятского жилища 4 связаны фрагменты трех необычных сосудов (рис. 113, 2, 5-6). Это небольшая банка закрытой формы и две ладьевидные емкости прямоугольной формы. Посуда отличается от кондинской тонкостенностью. Черепки залощены с обеих сторон, в тесте нет видимых примесей, кроме блесток слюды, входившей, по-видимому, в исходное сырье. Сосуды украшены нетипичными для Конды штампами в виде гладких скобок и рельефным (резным) орнаментом. Из раннего полымьятского жилища 1 в раскопе ГѴ происходит небольшой баночный сосуд из глины с примесью песка, украшенный гребенчатым штампом в технике печати и шага (рис. 123, 9). He исключено северососьвинское происхождение находки (ранний сартыньинский комплекс?).

Ha поселении Геологическое XVI обнаружены фрагменты двух инокультурных сосудов. B раскопе I найдена небольшая ладья овальной формы с невысоким выступом в узкой части (рис. 141, б). Ee стенки тщательно заглажены, для лепки использована хорошо отмученная глина без видимых примесей. Внешняя поверхность сосуда украшена гладкими скобками. B раскопе III найден открытый сосуд стандартной формы, сходный по составу формовочной массы и обработке с описанным выше (рис. 141, 7). Его горловина, обжатая с обеих сторон треугольными вдавленнями гребенки, приобрела волнистую форму; внешняя сторона украшена отпечатками косо поставленного гребенчатого штампа и одинарными поясками гребенчатой качалки.

Рассмотренные материалы по тщательной обработке поверхности стенок и орнаменту, выполненному скобками и шпателями, обнаруживают самое полное сходство с нижнеобскими керамическими комплексами вары-хадыта [Васильев, 2000Б, с. 28-29, рис. 2, 2, 4-6; 5, 12, 14; Он же, 2000A, с. 264, фото на с. 266 и 274; Он же, 2011, с. 12-213; Мошинская, 1953, с. 184, табл. IV, 1; V, 9, 13; Кудрич, 2010, с. 193, рис. 1,1-2, 4-5; 2,1; Она же, 2011, с. 233, рис. 1, 1]. Следует отметить, что посуда, украшенная идентичным образом, обнаружена к северу от Конды, на поселении Малая Сосьва II (бассейн Северной Сосьвы). Керамика с отпечатками гладких скобок встречена и на других памятниках севера Западной Сибири. Чашечка, украшенная уголковыми вдавлениями, найдена на раннем полымьятском поселении Леуши XIX (Средняя Конда). Обломки банок, внешние стенки которых покрыты теми же отпечатками, обнаружены на поселениях Ай-Камчин-ягун IV [Косинская, Федорова, 1994, с. 83, 96, рис. 3, 6] и Пякупур 3 [Пошехонова, Скочина, 2012, с. 3, 7].

Полымьятские поселения любопытны тем, что с ними связаны самые ранние свидетельства обработки металла. Это важное подтверждение более молодого возраста данных объектов по отношению к памятникам переходного времени от неолита к бронзовому веку. Имеющиеся материалы позволяют судить о различиях и сходстве ранних и поздних полымьятских памятников, а также о локальных особенностях последних в пределах бассейна Конды. Находки представлены технологической керамикой (литейные формы, тигли, сопло) и предметами из металла.

Ha производственной площадке раннего полымьятского поселения Лева VIII, где

зафиксированы остатки примитивной печи, обнаружены открытые литейные формы двух

типов. B первых (рис. 120, 4; 159, 3) отливались удлиненные слитки в виде эллипсов

линзовидного сечения размером 32 x 15 x 4 мм, во вторых - трапециевидные заготовки с

основаниями 74 и 42 мм, высотой 74 мм и толщиной 5-7 мм (рис. 120, 12; 159, 7). Судя по

281

обломку еще одной формы второго типа, в ней получали еще более массивные изделия (толщина до 17 мм) (рис. 120, 9; 159, 2). C.B. Кузьминых, ознакомившийся с материалами, заметил, что в коллекции присутствуют обломки одностворчатых литейных форм досейминского периода, служивших для заготовок-болванок, которые ковкой доводились до нужной формы [Визгалов, 1988, с. 51, 53].

C другого полымьятского поселения, Геологического III (раскопы III и V), происходят обломки четырех односторонних матриц [Кокшаров, Погодин, 2005, с. 109]. Их отличия от материалов Левы VIII проявляются лишь в фактуре глиняного теста и, судя по негативам, в массе получаемых отливок. Предметы с Верхней Конды выполнены из тонкодисперсной глины, напоминающей опоку, без добавления песка и кальцинированных костей. B форме первого типа (рис. 120, 3), связанной с поздним полымьятским жилищем 2 в раскопе V, отливались заготовки в виде овальных брусков размером 36 x 16 x 8 мм. По толщине и весу они превосходили отливки с Левы почти вдвое. B форме второго типа (рис. 120, 6), обломки которой собраны в межжилищном пространстве раскопа III,

изготавливались слитки в виде равнобедренной трапеции с основаниями ~65 и 45 мм, высотой 65 (?) мм и толщиной 15-17 мм. По размеру они незначительно уступали отливкам из сохранившейся матрицы Левы VIII, но по толщине превосходили их почти в два раза.

Матрицы обоих типов обнаружены в единых комплексах и на других археологических объектах, расположенных от левобережья Нижней Оби на востоке до Среднего Урала на западе, в частности, на поселениях Ендырское VIII и Палатки I.

Три литейные формы из мастерской Ендырского VIII поселения сближаются с технологической керамикой Левы по составу формовочных масс (примесь песка) [Кокшаров, Погодин, 2005, с. 105, рис. 7, 7-3]. Они служили для производства толстых массивных предметов, как на поселенииЕеологическое III (рис. 120, 5, 7-5). Размер слитков в формах первого типа составлял ~50 x 17 x 14 мм, а заготовки второго типа представляли собой трапеции с основаниями ~72 и 42 мм, высотой ~63 мм и толщиной 15 мм. Бытовая посуда, связанная с мастерской, имеет соответствия по форме и орнаментации с 111 lK.

Три односторонние литейные формы, в том числе первого и второго типов,

обнаружены на разновременном поселении Палатки I, расположенном в верховьях p. Исеть

(Средний Урал). Одна из поделок второго типа опубликована [Викторова, 2008, с. 32, рис.

2, 4]. Это керамическая плитка подпрямоугольно-овальной формы размером 95 x 83 мм. B

центре изделия подготовлено подтрапециевидное углубление с размером оснований ~40 и

~37, высота ~54 и толщина 9,5 мм. Его окружал по периметру лепной валик высотой 12 мм

(рис. 120, 10). Примечательно, что из культурного слоя поселения происходит слиток

282

«чистой» меди весом 92 г, повторяющий по конфигурации емкость. C.B. Кузьминых, проводивший химический анализ металла, отнес предмет (а, следовательно, и саму литейную форму) к железному веку, связав его, по необъяснимым причинам, с иткульским металлургическим комплексом Палаток [2001, с. 108].

Ha p. Конде открытые литейные формы из керамики найдены и на других поселениях. B слое с архаичной полымьятской керамикой [Каменский, 2006, рис. 73, 1-3, 5; 74, 2-5], подстилающем средневековое городище Евра 25, найдена глиняная матрица первого типа [Там же, рис. 70, 5]. Из-за небольшого размера (30 x 15 x 10,5 мм) и миниатюрной полости (14 x 3 x 3 мм) ее можно отнести к числу вотивных (рис. 120, 7). Ha других памятниках технологическая керамика сохранилась неудовлетворительно, и не поддается восстановлению. Так, например, на позднем полымьятском поселении Большая Умытья 28 встречены обломки двух открытых литейных форм (рис. 120, 2, 11). C уверенностью можно говорить только о толщине отливок: она составляла 15 мм и более 10 мм, соответственно.

Открытые керамические формы для производства несложных металлических предметов обнаружены на более южных памятниках Западной Сибири.

Представление о сортаменте продукции, производившейся в односторонних формах первого типа, дает слиток размером 20 x 10 x 5 мм с поселения Щетнмато-лор. K сожалению, его состав не определен [Косинская, 2000, с. 18, рис. 5, 20].

Односторонние литейные формы встречены на поселениях Инберень X [Стефанова, 1985, с. 57, рис. 2, 5], Венгерово-2 и Преображенка-3, относящихся к кротовской культуре. B венгеровской форме изготавливались шилья, а в четырех преображенских - стержни и скобки, которыми можно было скреплять стенки керамических сосудов [Молодин, 1977, табл. LXI, 7-2, LXII, 2; Он же, 1985, с. 58, 86, рис. 28, 3-4, 8-9]. Некоторые из матриц выполнены на фрагментах бытовой керамики. Мнение В.И. Молодина об архаичности комплексов Венгерово-2 и Преображенка-3 разделяют H.A. и A.A. Ткачевы [2008, с. 276]. Тигли (?) подпрямоугольной формы, напоминающие отдаленно полымьятские матрицы второго типа, обнаружены на поселениях одиновской культуры Марково-2 и Тартас-1 в Барабинской лесостепи [Молодин, 1981, с. 70, рис. 9, 7; Он же, 2008:10].

Керамическая форма в виде прямоугольной плитки, на одной из плоскостей которой имеются два негатива для производства подпрямоугольных слитков (стержней) происходит из могильной ямы 7 синташтинско-петровского могильника Бестамак (p. Убаган, Притоболье) [Калиева, Логвин, 2008, с. 46, рис. 12, 3].

Ha поселении Иня-2, одном из ранних памятников крохалевской культуры, обнаружен предмет из сланца, атрибутированный Е.И. Сидоровым как льячка [3ax, 1997Б, с. 25, рис. 12, 27]. Вместе с тем конфигурация полости позволяет отнести находку к открытым формам для литья стержней (прутков) сегментовидного сечения.

Односторонние формы для изготовления ножей и шильев встречены при раскопках поселения Самусь IV [Матющенко, 1973A, с. 72, рис. 7, 3, 9; 11, 3-4]. Однако не исключено, что они могли иметь плоские крышки, т.е. быть двухстворчатыми и тогда их следовало бы исключить из перечня сопоставлений. Наиболее полным аналогом самусьских матриц является керамическая форма для отливки длинного стержня, прямоугольного в поперечном сечении, найденная C.A. Мызниковым на поселении Савкинская Речка 1 [Мызников и др., 2012, с. 62-63, рис. 4, 1-2]. K сожалению, недостаточно сведений о характере литейной формы для отливки наконечника стрелы с поселения Серебрянка 1 [Панфилов, 1993, с. 43, рис. 18, 9]. B.A. Зах связывает матрицу с керамикой одиновского типа и настаивает на том, что форма была двусоставной, не уточняя, правда, облик второй створки: являлась ли она крышкой или была подобием первой, придавая отливке симметричность [2008, с. 132]. По этой причине сложно судить о морфологической близости отливки и ножей с намечающимся перекрестием (срубных), которую отмечает исследователь [Зах, 2009, с. 244, 246].

Представительные серии односторонних матриц получены при раскопках

памятников Кавказа и Восточной Европы, входивших в зону ЦМП [Черных, 2007, с. 37-39,

рис. 3.1; Он же, 2009, с. 216, рис. 11.1]. Интересующие нас находки можно встретить на

объектах куро-аракской культуры, занимавшей значительную часть Южного Кавказа

[Кушнарева, 1993, рис. 31, 6-8, 13, 16]. Матрицы для отливки плоских тесел с

расширяющимися гранями, заготовки в виде брусков и эллипсов происходят из погребений

литейщиков новотитаровской, катакомбной и полтавкинской культур [Еей, 1986, с. 19, рис.

7, 5; 8, 7; 7, 6; 8, 2; 9, 7; Кубышев, Черняков, 1985, рис. 7,1-9; Шилов, 1959, с. 19, рис. 6, 7].

Любопытна литейная форма для тесла, выполненная в плоском основании каменного

утюжка (?), найденная случайно на территории Северного Казахстана [Erste Pferdezuchter

und Metallurgen, 2013, с. 176, № 51]. K северу от перечисленных степных культур, в лесной

зоне Восточной Европы, литейные формы открытого типа встречаются крайне редко.

Исключением является, пожалуй, предмет из песчаниковой породы для отливки крупного

стержня из культурного слоя Русско-Азибейской стоянки (Нижняя Кама). Судя по полости,

он имел подпрямоугольную форму, скругленные торцы и прямоугольное поперечное

сечение, а его размер составлял 133 x 45-48 x 21 мм. Стенки и дно емкости покрывал

284

беловатый налет каолиновой огнеупорной глины. C.B. Кузьминых указал на отсутствие аналогичных форм на гаринско-борских поселениях [1977, с. 27, рис. 7].

Исследователи древнего металлопроизводства объясняют литье стандартной продукции в виде слитков-заготовок популярностью у мастеров ЦМП технологических схем, по которым заготовки, полученные в открытых и не полностью закрытых емкостях, подвергались последующей формующей ковке [Григорьев, 1999, с. 82; Рындина, Дегтярева, 2002, с. 109, 136; Дегтярева и др., 2001, с. 49]. E.H. Черных обращает внимание на то, что распадавшаяся ЦМП оставила после себя многочисленные следы воздействия на технологии металлургического производства в пределах Западноазиатской (Евразийской) провинции в виде прямых или косвенных «наследников» своего разветвленного производственного стандарта [2007, с. 71; Он же, 2013, с. 390]. Сохранение традиций ЦМП в металлообработке начала позднего бронзового века отмечают и другие исследователи. По наблюдениям А.Д. Дегтяревой, примерно в трети случаев синташтинские литейщики использовали схему предварительной отливки предметов в форме и последующей их проковки в сочетании со средней степенью обжатия до 60-70% (тесла, ножи) [2008, с. 301]. Исследовательница расценивает как реминисценции ЦМП в синташтинском металлопроизводстве сохранение в последнем тесел с параллельными и расширяющимися гранями. Такие орудия рассматриваются ей как свидетельство возможной преемственности катакомбной и синташтинской металлообработки [Там же, с. 299]. Обнаружение открытых литейных форм на разновременных полымьятских памятниках Конды лишь подтверждает выводы о существовании традиций в металлопроизводстве.

B формах второго типа могли отливаться плоские топоры-тесла с расширяющимися

гранями. Такие орудия, происходящие с территории Восточной Европы и Средней Азии,

привлекли внимание специалистов, полагавших, что эти изделия представляют собой

подражание орудиям каменного века и являются наиболее ранними [Тихонов, 1960, с. 65;

Кирчо, 1980, с. 171, 173]. Они отмечены на среднем этапе трипольской культуры [Тихонов,

1960, с. 65]. K названным изделиям относятся орудия из деревни Муллино Республики

Татарстан [Там же, с. 65, табл. XXV, 22] и из погребения у села Колтубанка Оренбургской

области [Там же, с. 65; Шилов, 1975, с. 101, рис. 47, 2]. Тесла укороченных пропорций с

расширяющимся лезвием происходят также из волосовских слоев поселений

Уржумкинское, Волосово, Кинема, с Панфиловской и Пировской стоянки [Кузьминых,

1977, с. 26, рис. 3, 7]. K востоку от Урала такие вещи единичны. Возможно, к ним относится

обломок тесла с Аятского озера (Среднее Зауралье) [Черных, 1970A, рис. 52, 2] и орудие из

Денисовской пещеры (Южная Сибирь) [Деревянко, Молодин, 1994, с. 110, рис. 84, 7]. Ha

285

территории Средней Азии обломки плоских тесел с расширяющимися гранями найдены на Ялангач-депе (слой IV тыс. до н.э.) [Кузьмина, 1966, с. 16, табл. III, 77] и в отложениях НамазгаѴ наАлтын-депе [Кирчо, 1980, рис. 2, 1-2].

C металлообработкой связана еще одна группа технологической керамики - тигли. Они обнаружены на производственной площадке раннеполымьятского поселения Лева VIII и в позднем полымьятском жилище поселения Пашкин Бор I.

B поиске аналогов ранних полымьятских тиглей обращают на себя внимание материалы ташковской культуры Нижнего Притоболья. Сходство тех и других изделий отмечалось C.A. Григорьевым [1999, с. 79]. Ташковские тигли, различающиеся размерами и конфигурацией емкостей для расплавленного металла, изготовлены по одной схеме. Для них подбирались крупные фрагменты бытовой керамики, служившие в качестве основы- днища, на краях которых фиксировались лепные бортики [Ковалева, 1988, с. 39, рис. 6, 7; Онаже, 1997, с. 42, рис. 48, 2; 49, 77; Ковалева, Штадлер, 1989, рис. 3, 7; Ковалева, Рыжкова, 1991, рис. 2, 9-10; Ковалева и др., 2000, с. 69, рис. 12, 3; 35, 2; Стефанова, 1991Б, с. 19, рис. 6, 7]. Однако по особенностям формовки эти тигли ближе односторонним литейным формам Палаток, чем материалам Средней Конды. C другой стороны, тигли ташковской культуры и Левы объединяет широкое основание и овально-подпрямоугольная форма полостей. Сравниваемые предметы сближает состав глиняного теста, включающего песок и измельченные кальцинированные кости.

Широкое основание имеют тигли кротовского поселения Преображенка-3. Судя по профилям, они формовались на плоской основе (кусках бытовой керамики?), однако указания по этому поводу в литературе не приводятся [Молодин, 1977, с. 63, табл. LXII, 7, 4]. Изделиям придана каплевидная в плане форма.

Сохранность позднеполымьятских тиглей оставляет желать лучшего. Они отличаются от ранних аккуратностью в изготовлении и обтекаемостью. Один из тиглей представляет собой плоскодонное изделие с полусферической (?) емкостью (рис. 153, 5). Однако воссоздать его первоначальный облик сложно. От другого тигля, отличавшегося крупными размерами, сохранился сужающийся край с желобком, направлявшим металл в полость (рис. 153, 6). По приземистости и наличию сужающихся сливов эти вещи должны иметь определенное сходство с тиглями, происходящими из погребения литейщика на могильнике Сопка-2 [Молодин, 1983, с. 98, рис. 3, 7; 4, 5; 5, 3]. Тигель из кротовского слоя с поселения Черноозерье VI также имеет овально-асимметричную в плане форму, но его отличает массивный поддон с поперечным сквозным отверстием для крепления рукояти [Стефанова, 1988, с. 66, рис. 6, 4]. Овальная форма и наличие слива отмечено у тиглей с поселения Самусь IV, но они круглодонные [Есин, 2009, табл. 2, 3].

Ha раннем полымьятском поселении Геологическое XVI обнаружено керамическое сопло (рис. 143,11). Это коническая трубка, один из концов которой ошлакован и оформлен раструбом. Длина предмета 145 мм, внешний диаметр 31 мм, внутренний 11-12 мм. Внешняя поверхность покрыта продольными гребенчатыми поясками, чередующимися с гребенчатыми зигзагами. Ha севере Западной Сибири это не единственное найденное изделие подобного рода (рис. 255А-Б).

Керамические сопла обнаружены в южном ареале распространения памятников сартыньинской культуры в Нижнем Приобье [Васильев, 1989, с. 17; Он же, 2000Γ, с. 69; Морозов, 1995, с. 26], на кульёганском (?) поселении Балинское I [Баранов, 2006, рис. 116]. Сопло найдено на поселении Пякупур 3 на Сибирских Увалах [Пошехонова, Скочина, 2012, с. 33, рис. 3, 11]. Принадлежность этого памятника к бронзовому веку устанавливается по сосуду, сформованному на горшке-шаблоне [Там же, с. 33, рис. 3, 10, 72], и по емкостям с узорами из гладких скобок, характерных для посуды йоркутинского и вары-хадыта типов [Там же, с. 33, рис. 2,14\ 3, 7]. O двух соплах с кульёганского поселения Нёх-Урий (среднее течение p. Аган) сообщаетВ.И. Стефанов^[5] [см. обзор находок: Кокшаров, 2014, с. 78-87].

Ha Урале и юге Западной Сибири таких предметов значительно больше. По C.A. Григорьеву, они широко использовались синташтинскими металлургами в печах по выплавке меди [1998, с. 178]. Сопла обнаружены на поселениях Аркаим [Зданович, 1997, с. 54; Зданович, Батанина, 2007, рис. 3, 26-27], на поселениях Куйсак [Зданович и др., 2003, с. 199, рис. 62, 6] иКаменный Амбар (Ольгино) [Molchanov, 2013, fig. 11, 8; Krause, 2013, fig. 10]. Однако на этих памятниках имеются также находки и отложения более поздних культур бронзового века, поэтому нельзя безоговорочно говорить о принадлежности сопел к аркаимо-синташтинским слоям. Керамические сопла, включая орнаментированные, происходят из погребения в яме 7 синташтинско-петровского могильника Бестамак [Калиева, Логвин, 2008, с. 41, 43, рис. 10, 2; Logvin Sevnina, 2013, abb. 11; Status durch glanzende Bronze, 2013, № 84-89]. Керамическое сопло найдено на поселении Липовая Курья, с которого происходят коллекции керамики аятской, коптяковской, черкаскульской, гамаюнской и иткульской культур [Хлобыстин, 1976, с. 14, 37, рис. 15, 4]. Его принадлежность к черкаскульскому комплексу не установлена.

Сланцевое сопло (трубка для направления металла в форму?) обнаружено в погребении литейщика на могильнике Сопка-2 [Молодин, 1983, с. 104, рис. 5, 2]. Исследователи расходятся в определении культурной принадлежности захоронения. Если одни археологи относят его к позднему этапу кротовской культуры [Там же, с. 96], то другие связывают объект с мигрирующими CT группами [Черных, Кузьминых, 1989, с. 26].

K западу от Среднего Урала сопла встречены в жилище 3 поселения Басенький Борок в Среднем Прикамье, но принадлежность находок к какому-либо керамическому комплексу не выяснена [Бадер, 1961A, с. 151, 157, рис. 109, 14]. Эти атрибуты металлопроизводства присутствуют в слоях древнеямной и катакомбной культур [Шилов, 1966, с. 89, рис. 39, 1— 3; Кубышев, Черняков, 1985, с. 44, рис. 6, 7-5; Вальков, Кузьминых, 2000, с. 76; Рындина, Дегтярева, 2002, с. 107, 109]. B работе Д.В. Валькова и C.B. Кузьминых отмеченатенденция постепенного сокращения количества сопел в слоях археологических памятников от раннего к позднему бронзовому веку при параллельном перемещении этих вещей из погребальных комплексов на поселенческие объекты [2000, с. 76]. He исключено, что использование сопел в металлургическом процессе зависело от территориальноклиматических условий. Малое число этих вещей на поселении срубной культуры Горный 1 объяснено преобладающими ветрами в южноуральских степях, обеспечивавшими достаточную тягу даже в низинах [Там же, с. 77].

Поздние полымьятские поселения Пашкин Бор I и Волвонча I отличаются от одновременных верхнекондинских тем, что здесь встречены керамические матрицы и сердечники для производства принципиально иных изделий - втульчатых орудий и оружия (кельты, долота или некрупные копья). Эти материалы демонстрируют приобщение части таежных литейщиков к технологиям позднего бронзового века. Несмотря на новшества, рецептура технологической керамики не изменилась: она по-прежнему содержит кальцинированную кость, что сближает ее с материалами поселения Лева VIII. Известно, что измельченная жженая кость добавлялась в тигли и бытовую керамику ташковской [Ковалева, 1988, с. 39; Стефанова, 1991Б, с. 18], степановской [Кирюшин, Малолетко, 1979, с. 67] и кротовской культур [Стефанова, 1985, с. 60; Она же, 1988, с. 60, табл. 2].

Судя по негативам, кельты с полымьятских поселений имели укороченные

пропорции (рис. 153, 4, 5), овальную (не шестигранную!) форму в поперечном сечении (рис.

153, 4, 8-9) втулки, а экземпляр из Волвончи отличало сечкообразное лезвие (рис. 153, 9A-

9B). Если на Пашкином Бору отливали орудия без декора, то на Волвонче - кельты,

украшенные (усиленные?) валиком в верхней части втулки, от которого свисали

взаимопроникающие треугольники (?). Продукция литейщиков Конды отнесена

288

специалистами к разрядам K-38, К-42 самусьского типа [Черных, Кузьминых, 1989, с. 148, 152, рис. 75, 3, 5; 77, 6\. По словам специалистов, разряд К-38 включает

«неорнаментированные овалъно-шестигуанные (здесь и далее подчеркнуто мною. - С. К.) в сечении кельты безясно выраженной фаски». а разряд К-42 - «келъты в сечении овалъно- шестигранные, без четко выраженной фаски, украшенные под венчиком горизонтальными линиями с примыкающими к ним небольшими треугольниками» [Там же]. B этой связи еще раз отмечу, что на кондинских памятниках производили предметы с овальным поперечным сечением, что исключает наличие каких-либо граней и фасок, столь характерных для CT и CK кельтов [Там же, с. 38 и 147]. Ha резонный вопрос коллег, к какому же типу следует относить кельты с кондинских поселений [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 71], замечу, что E.H. Черных и C.B. Кузьминых указывают на них только как на «сходные с самусъскими типами» [1989, с. 145], не ведя речи об идентичности. По М.Ф. Косареву, эти нюансы несущественны, и он относит продукцию кондинских литейщиков к самусьско-сейминским образцам [1993, с. 86].

Формы для кельтов с овальным туловом без фасок найдены на поселениях самусьской культуры^[6] Крохалевка I [Молодин, Глушков, 1989, с. 52, рис. 25, 5] и Чекист [Матющенко, 1974Б, с. 48-49, рис. 1, 2]. Правда, в первом случае орудие имело валик, с которого свисают треугольники. Ребра жесткости отсутствуют на некоторых кельтах с культового комплекса Шайтанское озеро II [Кузьминых, Стефанов, 2012, рис. 2, 5] и Турбинского I могильника [Бадер, 1964, рис. 42, 54, 57]. У 7 орудий с последнего памятника отсутствует орнамент [Там же, с. 76, рис. 42-45]. Самые полные соответствия специфическому изделию с Волвончи I имеются в материалах жилища 4 поселения Tyx-

Сигат IV. Здесь найдены створки для отливки одного-двух кельтов, втулка которых укреплялась по краю валиком. Одна из матриц имела расширение в лезвийной части, придававшее лезвию сечковидную форму [Кирюшин, 2004, рис. 125, 7, 11]. K сожалению, отсутствие сечений не позволяет судить о конфигурации изделия в поперечнике. Ю.Ф.Кирюшин датировал жилище андроновским временем, отнеся его предварительно к раннееловской культуре. Основание тому бронзовые височные кольца, напоминающие андроновские, и ¹⁴C дата {табл. 20), полученная по углю из столбовой ямы: 3300±90 л.н., или 1350 г. до н.э. (SOAN-1696) [Там же, с. 82-83, 87]. Однако предложенная датировка представляется существенно омоложенной, и к этому вопросу вернемся ниже.

Учитывая небольшой размер изделий с Пашкиного Бора I, а также отсутствие в коллекции сердечников, соответствующих матрицам по размеру и облику, можно допустить, что в некоторых небольших формах получали цельнолитые предметы без втулок, напоминавшие кельты только внешне. Это нисколько не исключает параллельного производства настоящих кельтов более крупных размеров, на что указывает один из керамических сердечников (рис. 153, 1). He исключено также, что материалы Пашкиного Бора I и Волвончи I отражают начальный этап освоения таежным населением технологий позднего бронзового века, когда для получения почти готовых (не требующих существенной доработки) топоров использовались двусторонние формы и сердечники, позволявшие, кроме того, существенно экономить металл. Правомерно допустить, что этот процесс шел от более простых турбинских орудий к сейминским, а не наоборот, как полагают некоторые специалисты [Тихонов, 1960, с. 40; Черных, 1970A, с. 94].

Исследователи неоднократно выстраивали эволюционные ряды кельтов,

прогнозируя возможный облик ранних и поздних орудий. Они сходились во мнении, ЧТО B

начале рядов должны находиться орудия с обедненным орнаментом, не осложненные

выступами-ушками, к которым и относятся изделия турбинского облика. М.Ф. Косарев,

сопоставлявший орнаменты на керамической посуде и кельтах, отнес последние к четырем

хронологическим группам, разместив в начале эволюционной цепочки самусьские кельты

с валиками на боковых гранях и по краю втулки [1963, с. 24, рис. 1, 1-3, 7]. C.B. Зотова

также отмечала отсутствие древнейших образцов среди имеющихся кельтов CT типа,

поскольку «все наличные экземпляры представляют собой изделия очень совершенных

форм...» [1964, с. 63]. По мнению O.H. Бадера, «... эволюция сейминско-турбинских

кельтов представляется как развитие от простой клиновидной, сравнительно короткой,

неорнаментированной формы (рис. 42-44) к простым кельтам с орнаментальными

поясками (основной турбинский тип, рис. 47-58). Наиболее короткая форма этого типа

290

(рис. 55), встреченная и в Сейме иявляется одной из позднейших» [1964, с. 150]. Взгляды с М.Ф. Косарева и O.H. Бадера, как более логичные и лучше согласующиеся с другими материалами, разделяет B.C. Бочкарев. Он полагает, что поздние варианты турбинских кельтов (усложненные ушками) могли сосуществовать с сейминскими «по крайней мере в лесной полосе Западной Сибири» [2010, с. 70-72].

C поселения Пашкин Бор I происходят керамические сердечники для оформления втулок других изделий. Один из них, служивший для отливки небольшого копья, сохранился полностью. Это конус длиной 121 мм и диаметром 27 мм. У других сердечников удалось установить лишь диаметры, составляющие 15,5 и 24,5 мм (рис. 153, 2-3, 7). Возможно, они использовались при изготовлении долот. K сожалению, облик самих отливок неясен, так как матрицы не сохранились.

Представления о металлопроизводстве кондинского населения и возможных источниках поступления сырья расширяют немногочисленные изделия из металла и их обломки. Вещи, их обломки и капли металла обнаружены при раскопках верхнекондинских поселений Геологическое III и XVI^[7] [Кокшаров, 2009A, с. 31-32, 59].

C Геологического III происходят 6 металлических предметов. Это обломок ножа из позднего полымьятского жилища 1 в раскопе I, пластина из ранней полымьятской постройки 4 и стержень из межжилищного пространства в раскопе III, подвеска-лунница, шило и расплющенная капля из раннеполымьятского жилища 1 в раскопе IV. B жилищем IA (раскоп I) раннеполымьятского поселения Геологическое XVI связаны пронизка и две небольшие пластинки (см. табл. 7 и 11).

Из перечисленных находок объяснимый интерес представляют обломок ножа и украшение в виде лунницы. Их морфологическое своеобразие позволяет наметить параллели среди древностей сопредельных и весьма отдаленных территорий. Что же касается пронизки и шила, то они относятся к числу массового материала, характерного для памятников эпохи раннего металла. Вместе с тем, независимо от типологической выраженности и сохранности находок, состав микропримесей в металле, позволяет установить его возможное происхождение. Рассмотрим предметы более детально.

Первоначальная форма ножа неизвестна (рис. 110, 7). Нельзя сказать ничего определенного о черешке (разумеется, если таковой имелся) и об оформлении перехода от лезвия к насаду. Между тем эти детали весьма существенны для определения типа и относительного возраста орудия.

Нож с Геологического III отличает асимметричность, проявляющаяся в наличии продольного ребра жесткости на одной из сторон лезвия. Ребро указывает на особенности изготовления предмета, в частности на отливку орудия в односторонней форме, имевшей, вероятно, плоскую крышку. B результате лезвие приобрело треугольное поперечное сечение, а не ромбическое, как, например, у абашевских (баланбашских) и срубно- андроновских ножей, образующих представительные серии [Черных, 1970A, рис. 56-58; Он же, 1978:75, рис. 10, 8, 34, 49, 52 и др.; Черных, Кузьминых, 1989, с. 95]. Если мы имеем дело не с каким-то локальным своеобразием, то морфологическая особенность изделия позволяет рассматривать его в качестве образца орудий переходного типа - от ножей с пластинчатым и линзовидным сечением клинка к ножам с ромбическим сечением. He исключено, что по мере накопления источников эта деталь будет рассматриваться в качестве хронологически значимого признака.

B поиске параллелей публикуемой находке пришлось столкнуться с некоторыми проблемами. Прежде всего обращают на себя внимание отсутствие детальных описаний находок и низкое качество рисунков, приводимых в публикациях. Последнее проявляется в небрежности прорисовки поперечных профилей клинков или в полном отсутствии таковых. Проведенная работа все же дала определенные результаты. Выяснилось, что асимметричные ножи присутствуют на ряде памятников синташтинской культуры.

Двулезвийный нож с игловидным черешком и односторонним ребром по лезвию, имеющему в поперечном сечении треугольную форму, найден в большом Синташтинском грунтовом могильнике. А.Д. Дегтярева отнесла его к ножам первого типа [2010, с. 103, рис. 46, 7], хотя в первой публикации находка атрибутирована как наконечник дротика [Генинг идр., 1992, с. 219, рис. 105, 7].

Бронзовый двулезвийный нож с намечающимся перекрестием и ромбической пяткой черенка, с продольным ребром на одной из плоскостей лезвия происходит из погребения 17 (курган 7) могильника Танаберген II [Ткачев, 2007, с. 22, рис. 5, 7]. B.B. Ткачев отнес его к типу 1-1 [Там же, с. 182, 184, рис. 54, 2].

Он же приводит рисунок еще одного двулезвийного ножа из погребения 6 (курган 1) могильника Жаман-Каргала I. Орудие имеет удлиненное острое лезвие и асимметричную форму из-за одностороннего ребра. B поперечном сечении клинок треугольной формы [Там же, с. 56, рис. 26, 5]. Предмет отнесен к ножам типа 3-2 [Там же, с. 184, рис. 54, 4\

Разночтения возникают при выяснении морфологических деталей бронзового ножа из могилы 12 кургана 2 могильника Каменный Амбар-5. А.Д. Дегтярева сочла возможным отнести его к пятому типу ножей синташтинской культуры, подчеркнув наличие у изделия продольного ребра, проходящего от черенка до кончика лезвия [2010, с. 106, рис. 48, 6\. Однако на рисунке предмета, выполненном автором раскопок A.B. Епимаховым, поперечное сечение лезвия и черешка - линзовидные [2005, илл. 42, 7].

А.Д. Дегтярева приводит рисунок двулезвийного ножа с односторонним ребром из погребения 6 (курган 10) могильника Кривое Озеро [2010, с. 101, рис. 43, 7]. Он снабжен выделенной прямой рукоятью и получен из полосы-заготовки в процессе формообразующей ковки. При этом были произведены вытяжка, заострение рабочей части и плющение рукояти. Предмет отнесен к двулезвийным ножам с прямой рукоятью и клинком листовидной формы. Правда, из описания остается неясной причина появления ребра жесткости: возникло ли оно в процессе ковки или, все же это результат литья в форме.

Химический состав металла, использованного при изготовлении ножа с поселения Геологическое III, также не противоречит намеченным параллелям в синташтинской культуре. Это трехкомпонентный сплав на основе меди с такими легирующими добавками, как Sn и As (табл. 7). Подобные сплавы относятся к оловянно-мышьяковым бронзам, в которых второй компонент всегда уступает первому [Черных, Кузьминых, 1989, с. 167].

B зависимости от количества олова и мышьяка в медных соединениях различаются низко-, средне- и высоколегированные сплавы. Так, например, в качестве нижнего порога среднелегированных оловянных бронз рассматриваются сплавы, в которых доля олова не превышает 3,6% [Дегтярева, Кузьминых, 2011, с. 37, 42]. Говоря о мышьяке, А.Д. Дегтярева относит к низколегированным соединениям те, где его примесь не превышает 1,5% [2010, с. 83, 87-88]. Вместе с тем концентрация As >0,20-0,25% статистически определяется в качестве нижнего порога оловянно-мышьяковых сплавов [Дегтярева, Кузьминых, 2011, с. 39]. А.Д. Дегтярева, изучившая 95 предметов из синташтинских могильников Синташта II, Кривое Озеро, Каменный Амбар-5 и Герасимовка 2, установила, что группа оловянномышьяковых бронз в ней весьма невелика и представлена только четырьмя предметами: ножом, двумя браслетами, иглой (4,2% от общего числа). Судя по приведенным данным, концентрация Sn в металле варьирует в интервале 0,4-6,5%, a As - в интервале 0,12-2,2% [Дегтярева, 2010, с. 87 и табл. 10]. По содержанию олова и мышьяка (1,5% и 0,24%, соотв.) кондинский нож укладывается в обозначенный диапазон.

Вместе с тем оловянно-мышьяковые бронзы присутствуют не ТОЛЬКО B синташтинских, но и в петровских и CT коллекциях.

При обработке 65 предметов с поселения петровского (или петровско-алакульского) типа Кулевчи 3 установлено, что комплексные оловянно-мышьяковые сплавы здесь также немногочисленны и занимают подчиненное положение. Они представлены четырьмя изделиями (6,2%), что объяснено специалистами ориентацией металлургов на южноуральские, северо- или центральноказахстанские источники сырья. Концентрация олова в соединениях варьирует в пределах 2,2-6%, мышьяка - 0,6-1,5%, при обязательном условии, что примесь последнего не должна быть меньше 0,2% [Дегтярева и др., 2001, с. 24, 34, табл. 7]. Металл, использованный для ножа с Геологического III, содержит меньшую примесь олова, но по нижнему порогу мышьяка почти сопоставим с кулевчинским.

Несмотря на неполное соответствие по составу металла, выстраиваемая параллель с петровскими древностями представляется перспективной. Дело в том, что с Кулевчей 3 происходит один любопытный предмет - тесло с продольным ребром жесткости на одной из плоскостей. Специалисты особо отмечают его асимметричность, приданную при литье, а не ковкой. C одной стороны, эта деталь выделяет орудие в большой серии евразийских тесел эпохи раннего металла [Там же, с. 27, рис. 2, 73], а с другой, несомненно, сближает его с рассмотренными синташтинскими ножами и находкой с Геологического III.

Характеризуя CT металлопроизводство, E.H. Черных и C.B. Кузьминых предложили рассматривать Cu+Sn+As и Cu+Sn бронзы в ряде случаев как родственные, противостоящие сплавам, в которых характер легирующих примесей (искусственный или естественный) до конца неясен [1989, с. 170]. Из 353 образцов CT металла к оловянно-мышьяковым сплавам отнесены 83 находки (23,5%) [Там же, с. 166, табл. 9, рис. 90]. Однако представительность последних не является достаточным основанием для отнесения кондинского ножа к CT вещам. Дело в том, что изделия с асимметричным лезвием не фигурируют в сводках CT ножей и кинжалов [Там же, рис. 51, 53-58, 60-68]. Впрочем, если придерживаться культурологической модели CT феномена, предложенной E.H. Черных и C.B. Кузьминых, то этот факт не должен удивлять. Стремительно продвигавшееся по Евразии CT население - носитель передовых для своего времени технологий в производстве металлических орудий и оружия - не могло столь быстро утратить свое мастерство и отказаться от выработанных стереотипов, перейдя к изготовлению более простых и примитивных изделий, подобных кондинскому.

Замечу, наконец, что C.B. Кузьминых, проводивший спектроаналитическое исследование ножа с Конды, допускает как алтайское, так и центральноказахстанское происхождение его металла [Кокшаров, 2011Б, с. 88].

Подвеска-лунница (рис. 110, 2) имеет очень условное сходство с предметами, найденными на гаринско-борских^[8], волосовских и катакомбных памятниках (рис. 256, 2— 5, 7). B типологическом отношении она ближе всего подвескам из Галичского клада. Правда, и в этом случае не приходится говорить о полном тождестве сравниваемых изделий.

Коллекция металлических предметов, известная под собирательным названием «Галичский клад», найдена у села Туровское Костромской области. A.A. Спицын и

В.А.Городцов первыми обратили внимание на присутствие среди вещей клада больших ланцетов с двумя изогнутыми остриями (рис. 256, 6, 8), отнесенных впоследствии к подвескам-лунницам [Студзицкая, Кузьминых, 2001, с. 128, рис. 2, 7; 4, 75]. Нетрудно заметить, что находки Галича и Конды объединяют серповидная форма, наличие отверстий для крепления и симметрично размещенные выступы. Правда, на кондинской луннице выступ прямоугольный и расположен по внешнему контуру серпа, тогда как на галичских изделиях выступы подтреугольные, в виде язычков, помещенные между опущенными концами-лопастями. Наконец, сибирский предмет в разы меньше галичских, длина которых достигает 155-160 мм.

Проблема культурной принадлежности Галичского клада, тесно связанная с определением его возраста, неоднократно поднималась в археологической литературе и до сих пор не решена. Одни археологи настаивают на абашевском облике галичского металла [Сальников, 1967, с. 45-46; Пряхин, Халиков, 1987, с. 128], другие говорят о многокомпонентности коллекции, включающей материалы нескольких культур (абашевской, баланбашской, турбинских древностях) [Бадер, 1964, с. 142-143]. Второй взгляд разделял E.H. Черных, опиравшийся на результаты спектрального анализа металла. Им определен химический состав шести предметов, отнесенных к группам МП и TK. По заключению исследователя, обе группы металла характерены исключительно для баланбашской, абашевской культур и отчасти для Турбинского могильника [Черных, 1970A, с. 110-111, табл. XII, ан. 406, 643-647]. Примечательно, что в более поздних работах E.H. Черных и C.B. Кузьминых клад не фигурирует в списке CT памятников, а упоминается лишь в связи с распространением единичных изделий CT типа. K ним отнесен, например, кинжал, рукоять которого украшена головой змеи с открытой пастью [Черных, Кузьминых, 1987, карта 14; Они же, 1989, с. 108, 110, 297-298, рис. 62, 3].

B свое время A.A. Спицын отметил желтый цвет некоторых галичских вещей, B том числе одной лунницы. По предположению C.B. Кузьминых, они могли быть изготовлены из «оловянных и/или оловянно-мышьяковых бронз... восходящих к рудным источникам Алтая или Восточного Казахстана» [Студзицкая, Кузьминых, 2001, с. 138]. Приведенное допущение позволило исследователю дистанцироваться от прежней оценки галичской коллекции. Присутствие упомянутого кинжала, ярчайшего атрибута воинской элиты, дополненное спектроаналитическим изучением образцов металла, послужило достаточным основанием для отнесения клада к ритуально-культовому комплексу, который «самым естественным образом «вписывается» в воинскую культуру CTпопуляций» [Там же, с. 138, 155-156]. B следующей работе галичская коллекция проинтерпретирована как погребение шамана, или кенотаф, включающий вещи из шаманского комплекта [Кузьминых, Дегтярева, 2006A, с. 233, 237]. B связи с обращением специалистов к химическому составу металла замечу, что кинжал изучался дважды и полученные ими данные значительно расходятся. Повторный анализ показал пониженное содержание в металле таких примесей как Sn, Pb, Fe, Au и, напротив, повышенную концентрацию As (4% против 0,85%) и Ag (0,2% против 0,03%) [Черных, 1970A, табл. XII, с. 164, 167, анализ № 643; Черных, Кузьминых, 1989, с. 297, 298, анализ № 35091].

Разумеется, версия об CT принадлежности Галичской коллекции и соотнесении последней с шаманской атрибутикой заслуживает внимания. Однако вряд ли она должна рассматриваться как единственная и безальтернативная.

Вряд ли нам удастся выяснить истинные обстоятельства возникновения уникального клада. Вместе с тем если допустить, что он включает предметы разных археологических культур, то не исключено его длительное формирование (на протяжении не одного, а нескольких столетий) и, следовательно, присутствие в собрании разновременных вещей. B этом случае клад может интерпретироваться, скорее, не как ритуально-культовый комплекс сибирских мигрантов, на чем настаивает C.B. Кузьминых, а в качестве долговременного периодически пополняемого святилища восточноевропейских аборигенов. Для убедительности высказанного тезиса приведу пример из сибирской этнографии.

Несочетаемое на первый взгляд собрание вещей предстало перед Л.Р. Шульцем,

изучавшим в начале XX в. культуру хантов p. Салым (Среднее Приобье). Ha святилище

аборигенов приносились разнообразные пожертвования покровителю - громовержцу

Тохтан ика. B арсенал небожителя попали бронзовый однолезвийный нож с литой

рукоятью (почему бы и не CT или карасукского облика?), железный двулезвийный кинжал

с долами - желобками для стока крови (похоже, сарматского времени) и русский бердыш

296

XVII в. [Кокшаров, 2000, с. 42-43, рис. 1]. Грудь духа защищал «доспех» в виде оловянного блюда (или таза), а его голову покрывали три шапки - нижняя войлочная и верхняя - детский суконный картуз. Почитатели оставляли на святилище отрезы тканей, русские монеты, жертвовали животных [Шульц, 1924, с. 193-195]. Археологизация подобного объекта и последующие раскопки в месте его расположения при отсутствии информаторов, несомненно, затруднили бы интерпретацию памятника.

Приведенный факт позволяет предположить разновременность вещей Галичского собрания и усомниться в гипотезе о CT принадлежности археологического памятника. C другой стороны, возникает необходимость в решении другой сложной задачи - по установлению возраста отдельных категорий находок. B полной мере это касается датировки галичских лунниц. Вместе с тем подвеска с Геологического III, имеющая типологическую близость с последними, ни в коем случае не может быть соотнесена и синхронизирована с CT древностями.

Изделие с верховьев p. Конды указывает на существование опосредованных трансуральских связей в досинташтинское время, благодаря которым металл и вещи, произведенные абашевскими металлургами и литейщиками, могли поступать даже на север Западной Сибири. B качестве посредников, распространявших эту продукцию, могло выступать население как горно-лесного Урала, с которым связаны объекты карасьеозерского типа [Чаиркина, 2005, с. 297-298, рис. 33; 2011:153-154, рис. 12], так и Прикамья, оставившее гаринско-борские памятники.

Пронизка (рис. 110,1) по своей форме ничем не выделяется среди подобных изделий на многочисленных памятниках бронзового века [Сорокин, 1962, с. 56, табл. XXXVII, 26, XLI, 13-15; Черных, 1970A, с. 73, рис. 62, 29; Потемкина, 1985, с. 227-228, рис. 88, 7; Молодин, 1985, с. 67, рис. рис. 33, 5-6; Матющенко, Синицына, 1988, с. 81, рис. 7, 12; Матвеев, 1998, с. 250-251, рис. 51, 8, 10, 12; 54, 21; Ткачев, 2007, с. 195, 298, рис. 58, 17; Грушин и др., 2009, с. 115, рис. 20, 12-15; Дегтярева, 2010, с. 42, рис. 13, 16 19 и др.]. Вместе с тем ее значимость повышается, если принять во внимание принадлежность предмета к раннему полымьятскому жилищу и учесть состав примесей в металле.

Пронизка отличается от медных пластинок из того же раскопа желтым цветом и твердостью. Ee облик и прочность обусловлены присутствием мышьяка (0,1%).

E.H. Черных относит сплавы меди с мышьяком (0,04-2,5%), или мышьяковистую

медь, к группе TK, и рассматривает их как естественные. По его мнению, сырье для

получения этого металла добывалось населением уральской абашевской (баланбашской)

культуры на южноуральском месторождении Таш-Казган. Он полагает, что эксплуатация

297

рудника могла прекратиться с концом бытования данной культуры [Черных, 1970A, с. 26, 92, 109-110]. Позже E.H. Черных и C.B. Кузьминых откорректировали свой взгляд на Cu+As сплавы группы TK, отнеся их к мышьяковой меди, или к условным мышьяковым бронзам [1987, с. 93; Они же, 1989, с. 172; Черных, 2007, с. 82], связав эксплуатацию Таш- Казгана с населением абашево-синташтинской общности.

B 2010 г. к проблеме атрибуции мышьяковых бронз обратилась А.Д. Дегтярева. Проанализировав существующие мнения, она приняла в качестве нижнего порога легирования As условную величину >0,1%, а к низколегированным соединениям отнесла те из них, где примесь мышьяка не превышает 1,5% [2010, с. 83, 87-88]. Следуя ее выводам, пронизку с Геологического III следует отнести к изделиям из меди с естественным повышенным содержанием мышьяка. Связь предмета с архаичным полымьятским комплексом может являться еще одним свидетельством распространения на севере Сибири металла, произведенного абашевскими металлургами.

Шило (рис. 110, 6) не имеет морфологических особенностей, выделяющих его из подобных изделий бронзового века сопредельных территорий [Черных, 1970A, рис. 60, 1— 34; Дегтярева, 2010, рис. 58, 1 36, 38-41]. Предмет изготовлен из металлургически чистой меди. Для нее обычны микропримеси от сотых до десятитысячных долей и «характерно отсутствие явных признаков легирования посторонними примесями; присутствие химических элементов, чье происхождение в меди должно бытъ связано либо с их переходом в металл из руд (специалистами предложено обозначение Cu), либо за счет примешивания к чистой меди некоторого количества бронзового лома» или скрапа (Cu*) [Черных, Кузьминых, 1989, с. 166; Черных, 2007, с. 80; Дегтярева, 2010, с. 27]. Происхождение такого металла установить достаточно сложно, поскольку исходным сырьем для него могла быть руда из различных месторождений. B этой связи обращают на себя внимание окисленные руды с широко распространенными малахитом, азуритом, купритом и даже самородной медью в верхних горизонтах почти всех восточноуральских месторождений Среднего и Южного Урала [Дегтярева, 2010, с. 20-23, рис. 6].

B свое время E.H. Черных локализовал к востоку от хребта немногочисленную

группу меди без значительных примесей, определенную как ЗаУ (зауральская) [1970A, с.

34, рис. 31; Он же, 2007, с. 82]. Однако он отмечал, что разработка зауральских

месторождений началась несколько позже, чем приуральских, привязанных к

многочисленным медистым песчаникам, дававшим чистую медь группы МП [1970A, с.

122]. Ha добычу именно этого сырья было ориентировано прикамское население,

оставившее памятники гаринско-борской культуры [Там же, с. 34, 108, табл. 5]. Согласно

298

опубликованным данным, с территории Камско-Вятского междуречья происходит ~60% учтенных находок из металла, из которых 45% связано с гаринскими объектами, что в разы превышает коллекции с карельских (22%), волго-окских (15%) и зауральских памятников [Черных и др., 2011, с. 29, табл. 1]. He случайно специалисты связывают распространение металла в безрудных районах Восточной Европы с функционированием камских мастерских [Там же, с. 29]. Наконец, происхождение металла группы МП может быть напрямую связано с деятельностью ямных горняков, приступивших к разработке южноуральского Каргалинского месторождения [Черных, 2007, с. 80, рис. 5.6; Дегтярева, 2010, с. 20-21, 27-28].

Исследования показали, что преобладание меди МП характерно для ранней стадии развития древнеуральской металлургии [Черных, 1970, с. 122; Кузьминых, 1983Б, с. 27; Кузьминых, Агапов, 1989, с. 178-197]. B более позднее время ее использование постепенно идет на убыль, но не прекращается совсем [Черных, Кузьминых, 1989, табл. 9]. E.H. Черных отмечает преобладание песчаниковой меди группы МП на памятниках абашевской культуры (или абашево-синташтинской общности) Поволжья и Приуралья [1970A, с. 34, рис. 26, табл. 5; Он же, 2007, с. 82, рис. 5.6; Он же, 2009, с. 51], хотя до сих пор следы деятельности абашевцев на Каргалинском рудном поле не выявлены [Он же, 2007, с. 84].

Результаты атомно-эмиссионного спектрометрического и спектрального анализов металла свидетельствуют, что мастера абашевской и синташтинской культур изготавливали шилья из меди с повышенными концентрациями As [Черных, 1970A, табл. VIII, № 471, 478; Дегтярева, 2010, с. 117, табл. 10, № 275, 276, 38507, 288, 292, 293, 116, 117, 122, 140, 143, 149]. «Чистая» же медь использовалась для производства шильев населением ямной и гаринско-борской культур [Дегтярева, 2010, с. 45, 63, табл. 4 № 042, 050-051, 310, 053, 065; табл. 6 № 305, 27868; Черных, 1970A, табл. XI, № 1493, 1497, 1511, 4583].

Исследуя химический состав металла с поселения Eеологическое III, С.В.Кузьминых обратил внимание на такую его особенность как повышенное содержание серебра - 0,130,43% {табл. 7). B письме, сопровождающем таблицу с результатами анализов, он указал на уральское происхождение металла, затруднившись, правда, с локализацией месторождений. Позднее примесь Ag, достигающая десятых долей, была зафиксирована и в двух образцах с поселенияЕеологическое XVI (табл. 11).

Чистая медь с включениями Ag в 0,15% уже привлекала внимание археологов.

С.В.Богданов определил ее как «серебристую», связав с медистыми песчаниками

Нижнекамского металлургического района, которые разрабатывались населением

волосово-гаринской общности. По его мнению, из этого металла изготовлены тесло и шило,

299

найденные в позднеямном комплексе кургана 1 Утевского I могильника [Богданов, 2006, с. 351; Кореневский, 1977, с. 52, с. 52-53, табл. 3; рис. 1, 2, 5]. Однако медь с десятыми долями Ag могла быть получена не только из медистых песчаников Нижнего Прикамья, но и из других рудопроявлений Урало-Поволжья. Присутствие Ag отмечено в металле группы МП средневолжской абашевской культуры [Черных, 1970A, табл. VIII, № 194, 206-207, 213214, 216-217, 476-477, 480], в изделиях гаринско-борских мастеров [Там же, табл. XI, № 1495, 1498-1499, 1501-1502, 1504, 1509-1511, 1513, 4575-4576, 4615], в образцах группы ЗаУ [Там же, табл. X, № 6511; табл. XII, № 3292, 4796], в случайных находках из Поволжья и Приуралья [Там же, табл. XII, № 406, 644, 4646, 4661, 4665-4667, 4847, 4858], в ямном металле Болдыревского I могильника [Орловская, 1994, с. 112-113, табл. 3; Дегтярева, 2010, с. 45, табл. 4, № 35738, 35740-35741, 35743-35744], в предметах балановской и фатьяновской культур [Черных, 1963, с. 364, табл, на с. 366; Пестрикова, 1979, с. 108-109, табл. I] и в других находках Урало-Поволжья [Кузьминых, Черных, 1976, с. 53].

Приведенные факты и наблюдения позволяют признать мнение C.B. Кузьминых по происхождению «серебристой» меди как наиболее взвешенное и корректное. Вместе с тем приведу еще одну точку зрения, объясняющую присутствие благородного металла в гаринско-борском металле. Она принадлежит пермскому геологу Ю.А. Нечаеву и приведена в монографии O.H. Бадера: «Образцы ... в которыхмного серебра, но нет других элементов, представляют собой переплавленную (переочищенную) медъ, все остальные элементы которойудалены в шлак илиушли с газами» [1961Б, с. 260, табл. 40].

Металл из месторождений Волго-Камья и Южного Зауралья мог поступать и на север Западной Сибири, например, на Южный Ямал [Черных, 2007, с. 38-39, карта 3.1] и в бассейн Северной Сосьвы [Васильев, 1983, с. 53; Он же, 1989, с. 7; Он же, 2000Γ, с. 69].

5.1.1. Замечания к хронологической позиции полымьятских памятников

Археологи неоднократно обращались к проблеме хронологии памятников полымьятского типа. Одним из первых ее затронул C.B. Кузьминых, когда ознакомился с остатками литейного производства поселения Лева VTTT Co слов Г.П. Визгалова, он заметил, что в коллекции присутствуют обломки одностворчатых литейных форм досейминского периода, служивших для изготовления заготовок-болванок, которые ковкой доводились до нужной формы [Визгалов, 1988, с. 51, 53].

Через непродолжительное время исследователь вновь обратился к неординарным

материалам поселения Лева VIII, но уже с откорректированной оценкой находок. Вопрос о

досейминском возрасте коллекции уже не поднимался, а все памятники, где были

300

обнаружены подобные вещи, предложено было отнести к периоду квазиэнеолита [Кузьминых, 1993, с. 117-118]. B новой концепции предусматривался скачкообразный переход таежного населения непосредственно из квазиэнеолита в поздний бронзовый век [Там же, с. 118-119]. Разумеется, предложение объединить в рамках данного периода объекты, датируемые с разбросом в более чем тысячу лет, вызывает естественное возражение. Тем более, что часть из перечисленных материалов занимает совершенно четкие позиции в типолого-хронологических схемах, разработанных для Урала и Западной Сибири [Кокшаров, 2006A, с. 44-45].

Новый подход C.B. Кузьминых к определению хронологической принадлежности поселения Лева VIII может показаться неожиданным. Однако его позиция становится объяснимой, если принять во внимание выход в 1987 и 1989 гг. работ E.H. Черных и C.B. Кузьминых, где рассмотрен обширный круг памятников позднего бронзового века и подняты проблемы, связанные с изучением CT древностей. Они предложили оригинальную культурологическую модель CT феномена, призванную объяснить стремительное распространение на территории Северной Евразии передовых технологий литья позднего бронзового века, оловянистых бронз, комплекса металлического и каменного инвентаря с выраженным транскультурным обликом. Перечисленные явления связываются со стремительным переселением CT популяций металлургов-коневодов из районов Южной и Восточной Сибири [Черных, Кузьминых, 1987, с. 84-105; Они же, 1989, с. 269-277]. Они распространяли в ходе миграций новые технологии обработки металла, приобщая к ним аборигенов Северной Евразии. Именно внешний культурный толчок мог привести к сложению на севере Западной Сибири собственного производства, ориентированного на литье изделий CK облика.

Действительно, в предложенную модель хорошо вписывается образ отсталых (постнеолитических, по C.B. Кузьминых) культур таежных рыболовов и охотников Урала Западной Сибири, пребывавших в состоянии длительной стагнации и полной изоляции от окружающего мира и познакомившихся с секретами металлообработки от мигрирующих металлургов-коневодов.

Примечательно, что у исследователей отсутствует единое мнение о времени

существования полымьятских древностей p. Конды. Памятники, где найдены литейные

формы кельтов (Пашкин Бор I и Волвонча I), фигурируют в сводках CK объектов [Черных,

Кузьминых, 1989, с. 145, 148, 152]. Следуя же концепции CT феномена, CK серии вещей

должны быть производными от CT металла и появиться лишь в ПБВ-3 [Черных и др., 1990,

с. 34-37]. Похоже, подобная оценка не во всем устраивает сторонников CT феномена

301

О.Н.Корочкову и В.И. Стефанова, полагающих, что поздние полымьятские поселения Конды возникли во время продвижений в таежную зону CT мигрантов в период ПБВ-1 [Корочкова, 2010A, с. 86; Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 85]. Вслед за C.A. Григорьевым они не видят оснований для хронологического разграничения полымьятской и варпаульской керамики, объясняя своеобразие обоих комплексов характером памятников: первые соотносятся с поселениями, а вторые с погребально-культовыми объектами [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 85]. He видя различий ранних и поздних полымьятских памятников и синхронизируя полымьятские и варпаульские древности досейминского и сейминского периодов, коллеги выстраивают не бесспорные и противоречивые модели исторических процессов.

Остановимся более детально на хронологии разновременных полымьятских объектов. Это позволяет выйти на соответствующие культурно-хронологические горизонты, сменяющие друг друга в бронзовом веке на Урале и в Западной Сибири.

5.1.1.1.