Время бытования ранних полымьятских памятников

Для обоснования хронологии памятников полымьятского типа следует обратиться к стратиграфическим и планиграфическим наблюдениям, вещевому материалу (изменению облика технологической и бытовой керамики, сопутствующим предметам из камня, глины, металла) и имеющимся ¹⁴C датам.

Смена культурных напластований переходного времени от неолита к бронзовому веку полымьятскими прослежена по стратиграфии поселений Геологическое III, XVI, Лева VIII, Пашкин Бор I и Волвонча I. Кроме того, на поселении Г еологическое III установлено соотношение ранних (архаичных) и поздних полымьятских объектов.

Ha поселении Г еологическое III, в раскопе III, отмечено перекрывание

волвончинского жилища 3 сооружением 4 с РПК (рис. 111) [Кокшаров, 2009A, с. 33, рис.

19; Он же, 2011Б, с. 86]. Аналогичная ситуация зафиксирована на поселенииГеологическое

XVI, в раскопе I, где котлован волвончинского жилища 1 находится под ранним

полымьятским сооружением IA [Кокшаров, 2009A, с. 59, 241; Он же, 2011Б, с. 86]. Ha том

же памятнике, в раскопах III—IV, отмечены разрушения атымьинских слоев ранними

полымьятскими [Кокшаров, 2009A, с. 81, 89]. Прорезание слоя переходного времени (судя

по отчету, с волвончинской керамикой) ранним полымьятским отмечено Г.П. Визгаловым

на поселении Лева VIII [1986; Он же, 1988, с. 52]. При возведении позднего полымьятского

жилища на поселении Пашкин Бор I был разрушен подстилающий культурный слой с

керамикой атымьинского типа [Стефанова, Кокшаров, 1988, с. 166], а на Волвонче I над

302

большим сооружением с волвончинской керамикой находился котлован позднеполымьятской постройки [Кокшаров, Стефанова, 1993, с. 63].

C другой стороны, на поселении Г еологическое III дважды прослежено стратиграфическое соотношение ранних и поздних полымьятских объектов. Западная часть ранней полымьятской постройки 4 в раскопе III уничтожена ямой с 111IK (см.

B облике РПК отчетливо просматривается ее преемственность по отношению к волвончинской посуде предшествующего времени. Это проявляется в сохранении круглодонных сосудов баночных форм, гребенчато-ямочной орнаментации и частом использовании зубчатых штампов с косой нарезкой зубцов, в наличии на орнаментальном поле разделительных поясков из подтреугольно-овальных глубоких вдавлений, нанесенных гребенчатыми штампами. Ha некоторых емкостях сохраняется вертикальная разбивка орнаментального поля при доминировании монотонно-линейные композиций. Схожесть сравниваемых материалов проявляется также в наличии на стенках сосудов антропо- и зооморфных изображений [Собольникова, Глушков, 2005, рис. 10, 7].

B зоне под венчиком у РПК помещаются треугольные вдавления, выполненные углом гребенчатых штампов. Ей свойственен еще один признак, который можно отнести к числу хронологических. B коллекциях поселений Г еологическое III, XVI, Чилимка IV, X, Болчары и Кама II, расположенных по всему течению Конды от ее истоков до устья, присутствует небольшая группа сосудов (~7%) со следами выбивки стенок колотушкой, оставлявшей т.н. псевдотекстильные отпечатки (рис. 123, 6, 8; 141,1, 3, 12) [Молодин и др., 1991, с. 7-8, рис. 3, 6; Глушкова, 1993, с. 63; Собольникова, 1999, с. 19-20; Глушков, 2005, с. 34, 36, 38, 42, рис. 5; Глушков, Собольникова, 2005, с. 56, 61; Глушков, Глушкова, 2009, с. 51-52].

Использование в качестве декора отпечатков ткани или обработка стенок

специальной колотушкой под «текстиль» известны по керамике начала бронзового века

Нижнего Приобья [Кокшаров и др., 2012, с. 341], поздней барсовогорской керамике

[Чемякин, 2008, с. 38, рис. 27, 75], по кульёганской посуде Сургутского Приобья [Сергеев,

Погодин, 2008, рис.

[Кирюшин, 2004, с. 49], но чаще всего такое оформление встречается в южных районах

Западной Сибири на материалах одиновской и крохалевской культур начала бронзового

века [Крижевская, 1977, с. 89, табл. XXI, 5, 7; Молодин, 1981, с. 66-67, 70, 72, рис. 5; 6, 5303

6, 11; Полосьмак, 1978, с. 36, 38, 43, рис. 5, 3; 7; Молодин, Глушков, 1989, с. 112; Ламина, Добрецов, 1990, с. 55]. Ранее уже отмечалось, что применение термина «лесное Одино» [Корочкова и др., 1991, с. 74] по отношению к материалам кондинских и других северных памятников представляется неуместным по причине удаленности от них эпонимного приишимского поселения Одино [Кокшаров, 2011Б, с. 5].

H.B. Полосьмак и В.И. Молодин не исключают, что более раннее население, оставившее памятники одиновской и крохалевской культур, могло какое-то время сосуществовать с кротовскими и самусьскими племенами [Полосьмак, 1978, с. 45; Молодин, 1981, с. 74-75; Он же, 1985, с. 34]. B совместной работе В.И. Молодина и И.Г. Глушкова вопрос о возрасте крохалевской керамики оставлен открытым, хотя авторы отметили на поселении Крохалевка-4 обломок литейной шишки для копья, омолаживающей памятник [1989, с. 112].

По мнению T.M. Потемкиной, одиновско-крохалевский пласт памятников ранней бронзы, укладывающийся между концом III - началом II тыс. до н.э., должен быть синхронен кротовским и вишневским поселениям, но предшествовать появлению андроновской общности [1985, с. 277, 279]. Изучая «текстильную» керамику поселения Верхняя Алабуга в Притоболье, она отметила общие черты этой посуды по форме, пропорциям и орнаменту с ранней полтавкинской посудой Нижнего и Среднего Поволжья, предположив синхронность сравниваемых коллекций. Архаичность «текстильному» керамическому комплексу Верхней Алабуги придают фрагменты сосудов гаринско- борского облика, легко распознаваемые по многочисленным кавернам от выгоревших растительных примесей [Там же]. Если «текстильная» и пористая керамика этого притобольского памятника действительно образуют единый комплекс, то перед нами одно из свидетельств трансуральских связей, которые поддерживало восточноевропейское (видимо, прикамское) и сибирское население.

K проблеме хронологической принадлежности одиновско-крохалевских объектов неоднократно обращался М.Ф. Косарев. Он рассматривал текстильные отпечатки как определенный хронологический репер, указывая на раннебронзовый возраст одиновской и крохалевской культур, которые хронологически следует помещать между энеолитическими и самусьско-сейминскими комплексами [1987Б, с. 264; Он же, 1993, с. 70-71, 73-75].

И.Г. Глушков, пристально изучавший в 2000-е гг. «текстильную» керамику Конды,

отметил сравнительную малочисленность таких сосудов в коллекциях [2005, с. 34]. Их

304

присутствие в чилимских поселениях послужило основанием для включения нижнекондинских объектов в круг древностей одиновско-крохалевского культурнохронологического горизонта, где ложнотекстильная керамика не является редкостью. Т.Н.Собольникова и И.Г. Глушков предложили объединить упомянутые древности в рамках одной общности [Собольникова, 1999, с. 9, 19; Глушков, 2005, с. 42, 44], занимающей в хронологическом отношении диапазон между екатерининскими (гребенчато-ямочными) памятниками и кротовско-елунинско-ташковско-степановскими, керамика которых украшена «движущейся» гребенкой [Глушков, Глушкова, 2009, с. 109].

B последние годы наметилась тенденция к расширению временных границ одиновских и крохалевских древностей. В.И. Молодин, привлекающий ¹⁴C даты, удревняет одиновскую культуру до первой половины III тыс. до н.э. [2008, с. 12; Он же, 2011, с. 254]. Несмотря на факты перекрывания одиновских захоронений 382-384, 410 кротовскими погребениями 381 и 409 на могильнике Тартас-1 [Молодин и др., 2011, с. 53, 55, рис. 2], он допускает тем не менее параллельное бытование одиновских/крохалевских памятников и объектов с CT металлом (например, кротовских). Правда, во втором случае, при обсуждении находок из Мундыбаша-1, Долгой-1 и Преображенки-6, подчеркивается отсутствие достоверных сведений, указывающих на однозначную синхронизацию названных материалов [Бобров, 2000, с.

Недавно опубликованные данные указывают на наличие в одиновских захоронениях могильников Преображенка-6 (погребение 24) и Тартас-1 (погребение 487) CT копья и кельта [Молодин, 2013, с. 310-321, рис. 3-4; 13, 3]. Таким образом, позиция сторонников синхронизации памятников Одино-Кротово-СТ получает как будто серьезные аргументы. Вместе с тем ряд обстоятельств требует дальнейшей проработки. Во-перввіх, в упомянутвіх могилах отсутствует керамика одиновского облика, что, на мой взгляд, затрудняет культурную атрибуцию объектов. Во-вторых, требует объяснения архаичный облик металлопроизводства на одиновских поселениях при наличии орудий и оружия CT облика в погребениях. В-третьих, совершенный облик металла не сочетается с архаичным каменным инвентарем одиновских поселений.

Спектр мнений, затрагивающих проблему хронологии крохалевско-одиновских комплексов начала бронзового века, дополняют попытки связать исчезновение крохалевских памятников в Приобье с приходом носителей федоровской культуры [3ax,

1997Б, с. 26], отнести одиновские древности к постташковскому времени [Он же, 2009, с.

305

282] или рассматривать древности «лесного Одино» в контексте с CK металлом Тюменского Притоболья [Стефанов, Корочкова, 2000, с. 88, 90]. Напомню, что, по мнению специалистов, CK серии предметов должны появиться в Западной Сибири не ранее XIV вв. до н.э. или во время переоформления и распада ЕАМП (ПБВ-3), одновременно с оформлением общности культур валиковой керамики [Черных и др., 1990, с. 36].

Говоря иначе, археологи констатируют отсутствие «чистых» памятников с ложнотекстильной керамикой и приходят к выводу о корректности объяснения культурнохронологической позиции комплексов, аналогичных одиновско-крохалевским [Стефанова, Стефанов, 2007, с. 93]. Проблемная ситуация сложилась во многом из-за разброса радиокарбонных дат, полученных как для одиновских комплексов [Крижевская, 1977, с.

Сложившаяся ситуация действительно неоднозначна, и было бы неразумно игнорировать кондинские материалы, занимающие совершенно определенную хронологическую позицию среди древностей ЭРМ Западной Сибири.

Отнесение ранних полымьятских комплексов с псевдотекстильной керамикой к началу бронзового века по региональной периодизации или позднему периоду ЦМП по североевразийской схеме E.H. Черных не только устанавливается по стратиграфическим наблюдениям на кондинских памятниках, но и согласуется с обликом остального инвентаря (прежде всего это остатки литейного производства и изделия из металла), а также с химическим составом металла.

Ha правомерность отнесения ранних полымьятских памятников к самому началу бронзового века указывают подвеска-лунница из Cu+Ag сплава (Eеологическое III) - рис. 110, 2; пронизка с микропримесью мышьяка (Ееологическое XVI) - рис. 110, 7; предметы из меди групп МП или ЗаУ [Кокшаров, 1999, с. 64] и архаичные литейные формы для слитков-полуфабрикатов (Лева VIII) - рис. 120, 4, 9, 12.

Об относительном возрасте подвески свидетельствуют материалы раскопа ГѴ. Как

отмечалось, она лежала в очаге раннеполымьятского жилища 1. Западная часть котлована

жилища разрушена ямой, заполненной подзолом, в которой находился сосуд позднего

306

полымьятского облика. Примечательно, что последний изготовлен на горшке-шаблоне [Кокшаров, 2011Б, с. 79, рис. 2, 10], т.е. по технологии, распространенной среди синташтинских и петровских мастеров. Стратиграфия исключает отнесение лунницы к позднеполымьятскому керамическому комплексу поселения Геологическое III, который обнаруживает параллели в аркаимо-синташтинских и петровских памятниках. Таким образом, лунница может датироваться началом бронзового века по региональной периодизации и быть синхронна памятникам средней бронзы Восточной Европы поздней фазы ЦМП [Кокшаров, 2006A, с. 49; Он же, 2011Б, с. 86-87; Он же, 2012B].

Такой вывод согласуется с химическим составом металла подвески, в котором отмечено повышенное содержание серебра (1,6%). Сейчас сложно судить о том, является ли это соединение естественным, т.е. обусловленным изначально высоким содержанием в медной руде благородного металла (на это, правда, может указывать сопутствующий Pb), или это искусственный сплав - бронза, полученная древним литейщиком путем смешивания двух исходных компонентов - меди и серебра. Вероятно, подобные соединения имеют в виду E.H. Черных и C.B. Кузьминых, когда ведут речь о сплавах с неясным характером легирующих примесей [1989, с. 170].

Исключительная редкость медно-серебряных и серебряных изделий на археологических памятниках бронзового века севера Западной Сибири вынуждает обратиться к материалам территорий, на которых они известны с древности.

Медно-серебряные сплавы производили металлурги, знакомые в равной степени с месторождениями меди и серебра. B археологической литературе неоднократно указывалось на присутствие серебра в некоторых медных месторождениях Урала и происхождение Cu+Ag и Ag+Cu сплавов связывалось именно с Уральской горнометаллургической областью [Тихонов, 1960, с. 8-10; Черных, Кузьминых, 1987, с. 95]. Elo мнению E.H. Черных, близкие характеристики серебра, входящего в состав турбинского и абашевского металла, могут указывать на единый источник сырья у носителей обеих культур [1970Б, с. 161]. B связи с этим он и его коллеги акцентируют внимание на уникальном месторождении Никольское с высоким, нехарактерным для уральских руд, содержанием серебра. Допускается также, что древние горняки могли разрабатывать в Никольском самородный металл, или так называемые «серебросодержащие жилы», из которого выплавлялось серебро с высоким содержанием меди, находимое на баланбашских, абашевских памятниках и Турбинском могильнике [1970A, с. 42; Он же, 2009, с. 280; Кузьминых, Агапов, 1989, с. 194; Черных, Кузьминых, 1989, с. 172]. Говоря о

производстве биллонов, серебра и мышьяковистой меди, специалисты указывают на

307

зауральский абашевский металлургический очаг [Черных, Кузьминых, 1989, с. 172, 220; Студзицкая, Кузьминых, 2001, с. 137]. При таком подходе было бы логично рассматривать медно-серебряную подвеску с Геологического III в качестве абашевского импорта.

Вместе с тем в работах E.H. Черных, опирающегося на ¹⁴C даты, конструируется обширная абашево-синташтинская общность, относимая к первой фазе ПБВ [Черных и др., 2002, рис. 16; Черных, 2007, с. 75, 78, 86, рис. 5.10; Он же, 2009, с. 278-279]. Говоря о деятельности мастеров абашево-синташтинских производственных центров, он подразумевает синхронную эксплуатацию ими Никольского рудника и расположенного в 1,5 км от него Таш-Казганского месторождения, руда которого отличается повышенным содержанием As [Черных, 2007, с. 78, 81, 83-84]. Идея существования общности поддержана C.B. Кузьминьк, указывающим на абашево-сейминское или абашево- синташтинское происхождение металла с повышенным содержанием Ag, из которого выполнена подвеска в 1,5 оборота с Пяку-то I [Косинская, 2010, с. 59]. Концепция абашевско-синташтинской общности и времени ее существования, предложенная E.H. Черных, активно поддержаны O.H. Корочковой и В.И. Стефановым [2011Б, с. 72], считавшими ранее, что хронология Абашева - «вопрос отнюдь не закрытый» [2000, с. 82]. Однако было бы опрометчиво упрощать обозначенную проблему и разделять оптимизм O.H. Корочковой, уверенной в исчерпанности дискуссии о хронологическом соотношении абашевских и синташтинских древностей [2012A, с. 26, 28; Она же, 2012Б, с. 144].

Нельзя не заметить, что в рассуждениях E.H. Черньк и его сторонников не конкретизировано одно очень важное обстоятельство: они ведут речь о полной или частичной синхронизации Абашева и Синташты? Совершенно очевидно желание коллег рассматривать обе культуры наряду с CT комплексами в рамках первой фазы позднего бронзового века, хотя продолжительность или, напротив, скоротечность ПБВ-1 опять-таки не оговаривается. Данный подход представляется излишне прямолинейным, не учитывающим некоторые важные нюансы.

Многие специалисты отводят существованию синташтинских памятников

достаточно узкий временной диапазон [Генингидр., 1992, с. 376; Горбунов В. C., Горбунов

Ю. B., 2010, с. 29; Епимахов, 2010, с. 51; Мочалов, 2010, с. 79; Виноградов, 2011, с. 93-94,

147 и др.], тогда как ситуация с абашевской культурой выглядит диаметрально

противоположной [Тихонов, 1978, с. 89-90; Пряхин, 1980, с. 19-23; Пряхин, Халиков, 1987,

с. 125; Ткачев, 2007, с. 245; Кузьмина, 2010, с. 57-58 и др.]. Ha самом деле хронологическое

соотношение абашевских и синташтинских древностей является нерешенной проблемой,

поскольку сходство материалов обеих культур оценивается двояко: либо как результат

308

происхождения синташтинских традиций из абашевских, либо как свидетельство их синхронности [Епимахов и др., 2005, с. 93; Виноградов, 2011, с. 7]. Эта тема поднималась и широко обсуждалась на круглом столе, проведенном в 2005 г. в Челябинске [Происхождение и хронология..., 2010, с. 133-184]. Один из участников дискуссии, М.В.Халяпин, подготовил соответствующий историографический очерк, в котором изложил основные взгляды, оформившиеся по данному вопросу. Речь идет либо O полной синхронизации памятников (по крайней мере, уральского Абашева), либо об абсолютном хронологическом приоритете первых над вторыми, либо о частичной синхронизации поздних абашевских и синташтинских памятников. M.B. Халяпин склоняется к двум последним позициям, подкрепляя рассуждения материалами могильника у горы Березовой, где абашевская ограда прорезана синташтинскими могилами [2010, с. 107-108]^[9].

Наблюдения M.B. Халяпина на южноуральском памятнике, указывающие на разновременность абашевских и синташтинских объектов, получают неожиданное подтверждение в материалах поселения Геологическое III. Если верен вывод об абашевской принадлежности лунницы из Cu+Ag сплава, происходящей из раннего полымьятского жилища в раскопе ГѴ, то факт его прорезания ямой с сосудом позднего полымьятского облика, изготовленным на горшке-шаблоне, дает основания для синхронизации поздних полымьятских слоев с синташтинско-петровскими древностями.

Условия залегания лунницы с Ееологического III и особенности состава металла дают основания для отнесения находки к среднему бронзовому веку и включения ее в состав очень редкого для данной территории абашевского импорта. ЕІри этом карта распространения абашевского металла в Западной Сибири резко контрастирует с той картиной, которая вырисовывается в Восточной Европе [Пряхин, Халиков, 1987, с. 124].

Иного взгляда на подвеску с Ееологического III придерживаются O.H. Корочкова и В.И. Стефанов, апеллирующие к мнению C.B. Кузьминых. C их слов, СергейВладимирович не исключает будто бы, что медная пластина с посеребрением отнесена к бронзовому веку по недоразумению [Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 66]. Приведенная оценка (разумеется, если она не искажена по каким-то причинам O.H. Корочковой и В.И. Стефановым) действительно выглядит довольно странной и требующей пояснений.

Во-первых, заключение о посеребрении должно основываться на металлографическом микроструктурном исследовании предмета, но такой анализ, насколько мне известно, не проводился. Если бы OH и состоялся, то вряд ли бы удалось получить искомый результат. Дело в том, что снаружи изделие просто «съедено» зеленью окислов и от поверхностного покрытия серебром - будь оно на самом деле - не осталось бы очевидных следов.

Во-вторых, вызывает сомнение, что C.B. Кузьминых, проводивший спектральный анализ металла, отнес бы к медным изделие, включающее 1,6% серебра. B этой связи укажу на сходный по содержанию благородного металла предмет с поселения Пяку-то I, расположенного в ~600 км северо-восточнееГеологического III. Это подвеска в 1,5 оборота из медно-серебряного сплава (Ag 2%), определенного C.B. Кузьминых как бронза [Косинская, 2010, с. 59, рис. 41, 10].

В-третьих, складывается впечатление, что O.H. Корочкова и В.И. Стефанов, разделяющие концепцию о культуртрегерской миссии CT металлургов в распространении металлообработки на севере Сибири, пытаются снизить источниковую значимость найденного предмета, переведя его в разряд второстепенных или спорных в хронологическом отношении. Парадоксальность ситуации придает факт личного участия В.И. Стефанова в раскопках Геологического III в 1986 r., когда была найдена лунница. Ha тот момент у него отсутствовали какие-либо возражения по поводу составленной мною отчетнойдокументации [см.: Кокшаров, 1987, с. 18, рис. 51].

Выше обращалось внимание на сходство кондинской лунницы с украшениями из Г аличского клада, с гаринско-борскими изделиями и материалами катакомбных памятников (рис. 256). Параллели с последними достаточно неожиданны и любопытны. Дело в том, что лунница с Геологического III может рассматриваться как значительно упрощенная и уменьшенная вариация украшений-букраний, характерных для памятников катакомбной общности Нижнего Подонья, Южной Калмыкии и Средней Кубани рубежа раннего и позднего этапов СБВ [Гак, 2011, с. 80, рис. 6, 7-2]. Обнаружение на раннем полымьятском поселении керамического сопла (Геологическое XVI) и односторонних форм для отливки стержней и заготовок плоских тесел с расширяющимися гранями (Лева VIII), имеющих определенные соответствия в катакомбных комплексах, только подогревает интерес к проблеме опосредованного влияния южных производственных центров на северные районы не только Восточной Европы, но и севера Сибири.

Тема металлопроизводства северного населения и его связей с ближними и дальними соседями является одной слабоизученных и не удивительно, что специалисты в области древних технологий внимательно отслеживают новые материалы, постоянно корректируя свою позицию.

C.B. Кузьминьк одним из первых сформулировал свое отношение к феномену металлопроизводства у лесного населения Восточной Европы. По его мнению, «лесные и лесостепные культуры с примитивным металлопроизводством ориентировались не на центральные, ведущие очаги этой провинции, а на краевые; непосредственно в ЦМП они не входили. Эти культуры образуют своеобразную вуаль или пограничный шлейф ЦМП» [1993, с. 117-118]. Позже он с коллегами солидарно оценили материалы культур охотников и рыболовов, расселенных от Урала до Скандинавии. Они свидетельствуют об отсутствии сколько-нибудь ясных следов воздействий развитой металлургии ЦМП на северное лесное металлопроизводство [Черных и др., 2002, с. 17].

Через непродолжительное время исследователи существенно пересмотрели прежнюю точку зрения, увязав лесную металлообработку с центрами ЦМП. Например, в работе C.B. Кузьминьк и А.Д. Дегтяревой отмечено, что «волосовский и гаринский (очаги. - С. К) сформировались под воздействием производящих центров Циркумпонтийской провинции ямно-полтавкинских и особенно фатъяново-балановских. Волосовская и гаринская металлообработка на финале своего развития испытала также влияние абашевской металлургии» [2006Б, с. 210]. Через год к ним примкнула Л.И. Авилова, указавшая что «лишь в Волго-Камъе, e контактной зоне взаимодействия пришлых скотоводческих групп и местных охотников и рыболовов, заметно влияние производства ЦМП» [2007, с. 8]. Наконец, в 2007 г. свое отношение к проблеме высказал E.H. Черных: «...с северными окраинами ЦМП и ареалом фатъяново-балановской общности связаны культурно чуждые последней селища некоторых лесных металлоносных сообществ». Правда, он уточняет, что северное «металлопроизводство не отвечало стандартамЦМП» [2007, с. 41].

Специалисты действительно правы в том, что влияние металлургических и металлообрабатывающих очагов ЦМП на северные лесные металлоносные сообщества Восточной Европы (добавлю: и, тем более, на север Западной Сибири) носило ограниченный характер, а продукция последних не отвечала в полной мере стандартам ЦМП [Черньк, 2007, с. 41; Черньк, Орловская, 2009, с. 39]. Недавно они уточнили, что следует избегать поспешньк выводов, вытекающих из калиброванных ¹⁴C дат, и необходимо привлечение надежньк данньк об относительной хронологии лесньк металлоносных культур [Черньк и др., 2011, с. 35], что многие вопросы, касающиеся древнего металлопроизводства, «пока подвисают в воздухе» [Черньк, 2013, с. 399].

Материалы Конды свидетельствуют, что таежные литейщики освоили и применяли

не все технологические схемы, а лишь те, которые были востребованы. Таковым оказалось

311

литье заготовок заданной конфигурации и параметров в открытые формы, столь популярные у мастеров ЦМП.

Возраст ранних полымьятских памятников может конкретизировать дата, полученная по костям животных из жилища 3 поселенияГеологическое XVI: 4080±90 л.н., или 2900-2350 (95,4%) гг. до н.э. {табл. 20). Отсутствие какого-либо разрыва между ней и калиброванными датами поселения Волвонча I (табл. 19) не противоречит в целом стратиграфии Геологического III и XVI, где ранние полымьятские слои лежат непосредственно над волвончинскими. Вместе с тем, не исключено, что архаичность даты с Геологического XVI обусловлена загрязнением образца органикой из слоев мезолита и неолита, потревоженных жилищем 3 с РПК. Учитывая приведенные обстоятельства, приоритет в установлении нижней хронологической границы полымьятских поселений Конды следует отдать стратиграфическим данным. Существование ранних полымьятских комплексов следует отнести к концу III тыс. до н.э., возможно, рубежу TTT-TT тыс. до н.э., но в любом случае к досинташтинскому времени.

Ha территории Западной Сибири ранние полымьятские поселения Конды укладываются в один горизонт с комплексами одиновско-крохалевского круга, древностями типа Барсовой горы ЮА в Сургутском Приобье [Чемякин, 2008, рис. 27, 75] и Йоркута-яха на Южном Ямале [Королев, Хлобыстин, 1969, рис. 32-33], ранними сартыньинскими объектами [Васильев, 1983, рис. 6a, 5; 66, 16-18; 6в, 22, 24] и, возможно, Амней II на Казыме [Стефанов, 2001Б, с. 38-39, рис.З, 4 6]. Ha трех последних имеется круглодонная керамика, украшенная вертикальными колонками «шагающей» гребенки, что сближает ее с инокультурным сосудом с поселения Геологическое III (рис. 123, 9). Встречаемость в ранних полымьятских слоях черепков с уголковыми отпечатками может свидетельствовать об одновременности кондинских памятников древностям йоркутинского типа (рис. 225, 17). Керамика, сопоставимая с архаичной полымьятской по форме и орнаменту (пояса из «шагающей» гребенки), известна на поселениях p. Тавды (Сотниково, Тыня VIII, XVI, XXI, Осья I, Западноурайское, Тондол II, Рыбацкое), а в горной части Урала ей близка посуда карасьеозерского типа [Рыжкова, 2004, с. 60, рис. 6, 5; Чаиркина, 2005, с. 297, рис. 33; Она же, 2010, с. 153, рис. 12 и 16]. Ведя речь о региональной периодизации, перечисленные памятники следует отнести к началу бронзового века (раннему бронзовому веку). При обращении к евразийской схеме E.H. Черных, было бы верно синхронизировать эти древности с поздними памятниками ЦМП среднего бронзового века.

5.1.1.2.