Волвончинские памятники

B бассейне p. Конды выявлено 69 памятников, содержащих керамику волвончинского типа (см. рис. 105). Ha поселениях Ееологическое III, XVI, Леуши XDC и Волвонча I обнаружены остатки жилищ, на Каме II и Ееологическом III погребение человека и животного.

Топография поселений, характер жилых сооружений и состав находок позволяют говорить о существовании сезонных стоянок и базовых поселков. Первые возникали в местах промыслов рыболовов и охотников, а вторые в районах их длительного проживания.

K объектам, связанным с промысловой деятельностью, можно отнести с большой степенью уверенности Ееологическое III и XVI на p. Эсс (Верхняя Конда). Они расположены в 0,9 км друг от друга, на одном полуострове в заболоченной пойме реки.

Вряд ли оба объекта существовали одновременно. Они отражают, видимо, эпизодические посещения людьми промысловых угодий в ограниченный промежуток времени.

Основания домов на обоих поселениях находились в неглубоких котлованах (0,2-0,9 м) прямоугольной формы площадью 33,4 и 43,2 м² (рис. 20; 35). По параметрам они мало отличаются от долговременного сооружения на поселении Атымья VII, которое также связано с ведением промысловой деятельности (см. выше). Ha Геологическом III и XVI найдено примерное равное количество керамической посуды, соответственно 34 и 29 экз. Более трети емкостей в обеих коллекциях имеют следы ремонта. У 12 сосудов с каждого из памятников установлен размер по венчику, составляющий в среднем 23,6 и 25 см. Соотношение малых и крупных экземпляров почти равное (см. табл. 3).

Присутствие на поселении Геологическое XVI двух глиняных штампов для украшения посуды (рис. 42, 7-2, 6) должно указывать на местное производство керамики. Однако при рассмотрении памятников атымьинского типа говорилось, что лепка посуды на поселениях, связанных с промысловой деятельностью, теоретически возможна, но маловероятна, так как она отвлекала добытчиков от рыбной ловли и охоты.

B дополнение к сказанному замечу, что если бы обитатели Геологического XVI действительно занимались лепкой керамики, то вряд ли они стали бы заниматься ее ремонтом. Интересно, что на поселении Геологическое XVI обнаружены острия (7 экз.), с помощью которых велась перфорация стенок треснувших сосудов (рис. 43, 29).

Ha сезонность поселений Г еологическое III и XVI указывают керамические грузила для сетей (соответственно 27 и 26 экз.) и захоронение животного, которое можно было совершить только в оттаявшей земле. C брошенной сетью на поселении Г еологическое XVI связаны 19 грузил стандартной формы, изготовленных, вероятно, одним мастером (рис. 40, 1-3, 5, 7, 9, 11—13, 15-17). Примечательно, что для лова на небольших таежных реках или воднвіх артериях, соединяющих проточные озера (они именуются в бассейне Конды «ах»), применялись сети длиной до 8 м, которые снабжались 10-14 утяжелителями [Визгалов, Фильчаков, 1988, с. 23]. При доминировании коллективных способов рыбной ловли, связанных с перегораживанием водоемов (так называемое запорное рыболовство), промысел сетями велся преимущественно индивидуально [Кокшаров, 1992A, с. 10].

K местам длительного проживания таежной общины относится поселение Волвонча

I, расположенное в нижнем течении Конды. Здесь изучены остатки жилища размером 16 x

145

13 м (~ 208 м²), окруженного по периметру земляной насыпью и рвом (рис. 55). Топография памятника и трудозатраты на возведение дома свидетельствуют, что здесь обитал крупный коллектив, который вел общее хозяйство. Долговременность поселения устанавливается также по количеству и составу археологических находок, представленных керамической посудой и рыболовными грузилами.

Коллекция керамики включает обломки более 300 сосудов, что в 10 раз больше, чем на поселениях Верхней Конды.

Раскоп на Волвонче I составляет 558 м², что незначительно превышает площадь четырех раскопов наГеологическом XVI (527 м²), но здесь найдено лишь 15 керамических грузил, из которых только три сохранились полностью. Эта коллекция заметно уступает материалам промысловых стоянок верховьев Конды (p. Эсс).

He исключено, что к местам длительного проживания относится жилище 2 поселения Леуши XIX, имеющее площадь 76,8 м² (рис. 69). Оно крупнее обеих построек, открытых на p. Эсс, но уступает в размерах дому Волвончи I. C жилищем связаны почти 3000 фрагментов керамики волвончинского типа при полном отсутствии грузил для сетей. K сожалению, авторы раскопок не указывают количество обнаруженных сосудов [Визгалов, Фильчаков, 1988].

Характер камнеобработки и состав используемого сырья на волвончинских поселениях определяется по материалам жилища 1 поселения Геологическое XVI (раскоп I). Эта коллекция включает 266 предметов (см. табл. 1).

Находки демонстрируют полный цикл обработки местного галечникового сырья. Это проявляется в приоритетном использовании кварца и кварцита, контрударной технике расщепления ядрищ, отщеповом характере индустрии и единичности типологически выраженных орудий.

Среди орудий выделяются наконечники стрел, острия, отщепы с ретушью, тесла и группа макроизделий.

Три ретушированных наконечника выполнены из кремневых отщепов, а один - шлифованный - из мягкого камня. У двух кремневых изделий сломаны перо и насад (рис.

43, 3, 8), у шлифованного утрачена большая часть острия (рис.

Неудовлетворительная сохранность вещей затрудняет типологизацию.

Целый экземпляр (рис. 43, 7) можно отнести к самостоятельному (шестому) типу наконечников переходного времени, не встреченных до сих пор на памятниках атымьинского типа. Он имеет листовидную форму, расширение в месте перехода от насада к острию, выемку и небольшой шип в основании, придающий изделию асимметричность. Вряд ли асимметричность возникла случайно, например, при скалывании одного из шипов. Дело в том, что одношипные наконечники известны на археологических памятниках по обе стороны Урала. Три наконечника, один из которых почти идентичен эсскому, найдены в жилище 1 прикамского поселения Бор I [Бадер, 1961A, рис. 17, 8, 16-17]. Одношипные изделия, правда укороченных пропорций, присутствуют на поселениях Выстелишна и Бор V [Там же, рис. 43, 7; 61, 4-5]. Двусторонне ретушированные наконечники подтреугольной формы с прямым или вогнутым основанием, снабженные асимметричными шипами, найдены на поселении Иня 3, относящемся к кипринскому этапу верхнеобской неолитической культуры [3ax, 2003, с. 134, рис. 93, 33; 94, 2, 29].

He исключено, что к волвончинскому комплексу Геологического XVI относится наконечник седьмого типа, найденный в переотложенных слоях раскопа I. Он имеет листовидную форму, но отличается от предыдущего почти квадратной формой тела, наличием в основании симметричных шипов (рис. 43, 7). Сходные вещи имеются на прикамских поселениях Бор I, Боровое озеро VI [Бадер, 1961A, рис. 31, 4; 76, 2] и в притобольском могильнике Большого Андреевского острова [Зах и др., 1991, рис. 8, 31]. Правда, тело этих наконечников имеет своеобразный «перехват» [Там же, рис. 7, 41; 8, 33-34, 37-38]. Изделие, близкое кондинскому, происходит со II Береговой стоянки [Рыжкова, 2004, рис. 10, 5].

Серия макроорудий включает абразивы, пилу, отбойник и подпятник (рис. 13, 3, 5— 6; 43, 10). Большая часть предметов имеет следы, указывающие на обработку камня.

Каменный инвентарь данного комплекса сближается по составу сырья, типологическому набору и представительности отдельных категорий предметов с атымьинской коллекцией, происходящей из раскопа III того же поселения.

Ha волвончинских поселениях встречены керамические грузила для рыболовных сетей. По конфигурации тела и оформлению концов выделяются изделия двух типов: биконические и цилиндрические (сигаровидные) с притупленными концами.

Биконические грузила (рис. 39, 8-12; 28,1, 4, 7) сближаются с атымьинскими третьего

типа (Геологическое III, XVI), но отличаются от них вытянутыми пропорциями и могут

147

рассматриваться как их вариант. Некоторые экземпляры имеют провисающее брюшко и украшены наколами гребенчатого штампа (рис. 39, 11-12). Изделия прямой формы именуются П.А. Дмитриевым как «длинные веретенообразные палочки». Исследователь отмечает, что они найдены на Шигирском торфянике, на озерах Черном, Ирбитском, Аятском, Первом и Втором Карасьем и на Палкинской стоянке [1951Б, с. 74-75]. Подобный предмет известен на Шувакишском торфянике [Чаиркина, 2005, рис. 9, 3-4]. Биконические грузила найдены на притобольских поселениях ЮАО-ѴІІІ и Средний Баклан 1 [Ковалева, 1977, с. 99, рис. 4, 7-8; 5, 2-3; Зах, Фомина, 1999, рис. 5, 7]. Примечательно, что последний памятник относится к андреевской культуре.

Грузила с притупленными концами, названные в работах М.Ф. Косарева как сигаровидные [1979, с. 17], представлены в четырех вариантах (А-Г).

Вариант A (рис. 40, 2-3, 8, 12-13, 15-17; 60, 6) объединяет предметы цилиндрической формы в средней части, с сужающимися округло-притупленными концами (Волвонча I, Геологическое XVI). Они напоминают миниатюрные скалки. Большая часть предметов с поселения Геологическое XVI украшена гребенчатым штампом в отступающей технике.

Вариант Б (рис. 40, 6) отличается от предшествующего загнутыми концами, обращенными в одну сторону от длинной оси предмета (Геологическое XVI). Подобное изделие было обнаружено на межжилищном пространстве поселенияРозаВетров 2 [Ткачева, Ткачев, 2006, рис. 3, 4].

Вариант B (рис. 29, 4, 8-9, 12) представлен грузилами в виде почти прямых цилиндрических палочек с приплюснутыми концами - шляпками (Геологическое III).

Вариант Г (рис. 28, 8; 29, 1, 3, 5-7, 11; 40, 1, 4, 5, 7, 9, 10, 15; 60, 5) отличается от прочих раздутым туловом (Геологическое III, XVI, Волвонча I). Подобные утяжелители найдены на поселении Сергеевка [Зайберт, 1993, рис. 34], на однослойном поселении андреевской культуры Велижаны 1 [Асташкин и др., 1995, рис. 2, 2-3] и памятниках с

невыясненной культурной принадлежностью Ипкуль VIII [Косарев, 1979, рис. 1, 79], Байрык-Иска I [Косарев, 1981, рис. 16, 5], Юртобор 3 [3ax, 2002, рис. 7, 10].

Говоря о керамике волвончинского типа, происходящей с памятников Верхней и Нижней Конды, следует указать на высокую степень ее сходства по форме, приемам орнаментации и набору использованных штампов. Она имеет преимущественно баночную форму и круглое дно. B каждой коллекции присутствует небольшое количество индивидуальных емкостей в виде овальных и четырехугольных чаш. Ee отличает от атымьинской посуды толстостенность и более грубая обработка стенок. Ha качество обработки поверхностей влияли примеси, добавлявшиеся в тесто. Крупный размер включений препятствовал их выравниванию и последующему лощению.

Локальные различия в составе формовочных масс, отмеченные для атымьинской керамики, сохраняются и в волвончинских материалах. Если при изготовлении посуды верхнекондинским населением (поселения Геологическое III, XVI) часто использовалась дресва в виде каменной крошки (кварц и крупнозернистые породы камня), то мастера низовьев Конды (Волвонча I) добавляли в глиняное тесто шамот.

Для волвончинской керамики не характерна многокомпонентность, выраженная на ранней атымьинской посуде в сочетании различных видов штампов и способах нанесения ими декора. Ha ней не встречены узоры, выполненные в технике отступающей палочки, и почти не известен прием шагающей гребенки. Несмотря на это, между отдельными волвончинскими и атымьинскими комплексами наблюдается значительная близость в технике (приемах) орнаментации. Так, например, коэффициент их сходства на Волвонче I и Атымье VII составляет 77%, на Волвонче I и Геологическом XVI, раскопы III-IV, - соответственно 71,9 и 71,3% (см. табл. 4).

Сходство обусловлено использованием ограниченного набора инструментов

(гребенчатые штампы, круглая палочка), которые применялись в технике печати. Наиболее

характерным приемом орнамента являются глубокие наколы гребенчатого штампа

овальной, подтреугольной или подпрямоугольной формы, расположенные обычно в

шахматном порядке. Их доля в верхнекондинских комплексах Геологического XVI и TTT

варьирует от 10,1 до 24,3%. B тот же интервал укладываются и материалы Волвончи I

(21,7%). Единично отмечены обводка и разграничение геометрических фигур

прочерченными линиями (рис. 57, 7; 60, 7; 61, 7) и применение такого экзотического

инструмента, как гребенчатая трубочка (рис. 23, 7; 26, 6; 27, 75). B тех случаях, когда

трубочка ставилась под углом к украшаемой плоскости, отпечатки напоминали не арочные

вдавления, а все те же глубокие наколы, о которых речь шла выше. K редким и

149

оригинальным способам декорирования относятся пальцевые вдавления (Волвонча I и Геологическое III, раскопы III—IV). Специалисты, изучавшие материалы Волвончи I, отметили на них текстильные отпечатки [Собольникова, 1999, с. 20]. Несмотря на локальные различия волвончинских коллекций по составу формовочных масс, материалы Волвончи I, Геологического III и XVI демонстрируют высокие коэффициенты сходства по технике орнаментации: 87,4 и 81,6% соответственно. Примечательно, что связь по тому же признаку между последними памятниками существенно ниже - 71,3% (см. табл. 4).

Нетрудно заметить, что керамика волвончинского и атымьинского типов имеет большое сходство не только по техническим приемам, но и по набору орнаментальных мотивов. Это обусловлено наличием в обоих комплексах посуды с орнаментом в виде геометрических узоров (зигзагов, ромбов и др.). Среди них выделяются узоры, построенные на основе рассеченных сеток с ромбическими и шестиугольными ячейками. Сравнение волвончинских коллекций поселений Волвонча I, Геологическое III и XVI показало, что количество геометрических фигур в их орнаменте варьирует от 29,7 до 38,5%, что на 1016% выше аналогичного показателя для атымьинских комплексов.

Любопытные результаты дает сравнение волвончинских керамических комплексов по орнаментальным мотивам. Сильные связи обнаруживаются у территориально удаленных памятников Волвончи I и Геологического III (77,4%), а слабые - между памятниками Геологическое III и XVI (60,8%) (см. табл. 5). Этот показатель уступает на 1% коэффициенту сходства разновременных коллекций атымьинского и волвончинского типов Г еологического XVI из раскопов I и III.

Керамика волвончинского типа была отнесена первоначально к одному из северных вариантов липчинских древностей [Стефанов, Кокшаров, 1990, с. 61]. Однако этот вывод пришлось признать поспешным. При обработке комплекса поселения Волвонча I выяснилось, что в нем органически сочетаются черты, характерные не только для местной посуды атымьинского типа (геометрические фигуры и сетчатые узоры), но и для андреевских коллекций Нижнего Притоболья (широкие пояса ямок-наколов) [Кокшаров, Стефанова, 1993, с. 63]. Облик волвончинской керамики и сопровождающих ее вещей позволил отнести их к более позднему времени, чем атымьинские находки, а также объединить волвончинские и андреевские памятники Нижнего Притоболья в единый хронологический горизонт [Кокшаров, 1993A, с. 88-90].

Сходство волвончинских и андреевских комплексов привлекло внимание М.Ф.

Косарева. Археолог отметил оригинальный облик волвончинской керамики, которая

характеризует северный вариант аятской общности [1993, с. 78]. «Однако аятский

150

декоративный набор осложнен ... элементами гребенчато-ямочного и ямочного (андреевского) декоративных комплексов» [Там же, с. 45, 65]. Он говорит об одновременности андреевской и аятской керамики, указывая на присутствие андреевских по манере исполнения ямочных поясов на посуде Конды [Там же, с. 65].

B.T. Ковалева согласилась с обособлением волвончинских памятников от атымьинских и отнесению их к самостоятельному типу. Она указала на несомненную близость андреевских и волвончинских материалов по распространению ямочного орнамента в декоре и использованию керамических грузил сходных форм [1995, с. 15-16]. Несмотря на это, исследователь настойчиво выступает против синхронизации названных памятников [Там же; Ковалева, Клементьева, 2004, с. 18].

А.Ф. Шорин допускает возможность включения памятников с волвончинской керамикой в состав таежного зауральско-нижнеобского локального района северной (североуральской) провинции КИО культур гребенчатого геометризма периода энеолита [1999A, с. 31-32]. Однако больший интерес представляют не интерпретации автора, объясняющего возникновение и распространение «идеи гребенчатого геометризма» [Шорин, 1999A, с. 89], а его хронологические построения. Если памятники андреевской и шапкульской культур датированы ранним энеолитом (конец IV- середина III тыс. до н.э.), то атымьинские и волвончинские древности отнесены к позднему этапу энеолита (середина TTT- начало II тыс. до н.э.), чем допускается их параллельное существование [Он же, 1995, с. 38-39; Он же, 1999A, с. 89]. Однако данная схема не бесспорна. B ней не учтены наблюдения и факты, свидетельствующие об диахронности как шапкульских и андреевских объектов, так и упомянутых комплексов Конды.

Культурогенетические построения А.Ф. Шорина близки выводам H.M. Чаиркиной. Атымьинские и волвончинские памятники отнесены ею к североуральскому локальному району, но выделяемому уже в составе другой области - ЗСК КИО. Правда, она разделяет мнение о разновременности атымьинской и волвончинской керамики [2005, с. 295].

Ha сходство волвончинской и андреевской посуды указываетВ.А. Зах [2003, с. 29].

Ha мой взгляд, сходство материалов Конды и Притоболья неслучайно и объясняется их хронологической близостью. Относительный возраст волвончинских древностей устанавливается по наблюдениям и материалам, полученным при раскопках поселений Волвонча I, Геологическое III, VII, XVI и Леуши XIX.

B процессе исследований поселения Волвонча I выяснилось, что большое жилище и

окружающий его ров, связанные с посудой волвончинского типа, разрушили

подстилающие слои с посудой ушьинского и атымьинского типов [Кокшаров, Стефанова,

151

1993, с. 56]. Находки фрагментированы, что косвенно указывает на их древний возраст. Присутствие на памятнике материалов более раннего времени подтверждают радиоуглеродные даты. Хронологическое несоответствие волвончинских и ушьинских древностей было подтверждено также при изучении поселения Геологическое VII.

Стратиграфия раскопа III поселения Геологическое III показывает перекрывание пернашорского слоя волвончинским. Этому наблюдению не противоречит вывод о синхронизации ранних пернашорских и атымьинских поселений.

Ha разновременность атымьинских и волвончинских объектов указывает планиграфия поселения Геологическое XVI. Если первые расположены в прибрежной части памятника (раскопы III—IV), то единственное жилище с волвончинской керамикой, удалено от края террасы почти на 35 м (раскоп I). Внимание обращает сохранность и распределение находок по площади поселения. Атымьинская посуда из раскопа I представлена в обломках, а ее присутствие в глубине берега можно объяснить растаскиванием материала в процессе длительного функционирования поселка. C другой стороны, в раскопах III-IV нет ни одного фрагмента волвончинской керамики. Это дает основания говорить о позднем возрасте волвончинского жилища, для которого была подобрана ровная площадка без ранних перекопов.

Весьма показателен вещевой инвентарь волвончинских памятников. B отличие от находок с атымьинских объектов он представлен вещами, поздними в типологическом отношении. Это сигаровидные рыболовные грузила и наконечники стрел. Малочисленность орудий из камня и продуктов его расщепления на поселениях Средней и Нижней Конды можно рассматривать как дополнительный аргумент для подтверждения позднего возраста Волвончи I и Леушей XIX.

Верхняя хронологическая граница волвончинских комплексов устанавливается по случаям их перекрывания слоями бронзового века, содержащими раннюю керамику полымьятского типа. Они зафиксированы на поселениях Лева VIII [Визгалов, 1988, с. 52], Геологическое III (раскоп III) [Кокшаров, 1991B, с. 95; Он же, 1993B:16-17; Он же, 2009A, с. 33 и др.] иГеологическое XVI (раскоп I) [Он же, 2002, с. 7, 11; Он же, 2009A, с. 59 и др.].

Эти наблюдения представляются достаточными для отнесения волвончинских

памятников Кондинской низменности к более позднему времени, чем атымьинские и

пернашорские поселения. C другой стороны, они предшествуют ранним полымьятским

объектам начала бронзового века. Эти выводы согласуются с двумя из пяти радиоуглеродных

дат с поселения Волвонча I: 4240±40 л.н. (Le-1453) и 3900±60 л.н. (Le-1448), калиброванные

значения которых составляют 2910-2760 (68,2%) ВС, 2920-2670 (95,4%) BC и 2470-2290

152

(68,2%) ВС, 2570-2200 (95,4%) ВС. Они свидетельствуют, что объект с волвончинской керамикой мог существовать в рамках всего Ш тыс. до н.э. He исключено загрязнение образцов органикой из ранних отложений, которые могут быть соотнесены с находками неолита из подстилающих слоев памятника. C ними можно связать еще три даты: 5950±80 л.н. (ЛЕ-1451), 5260±40 л.н. (ЛЕ-1452) и 4720±60 л.н. (ЛЕ-1450) [Кокшаров, Стефанова, 1993, с. 63].

Заключение об отнесении волвончинских древностей к завершающей стадии переходного времени, основанное на стратиграфических и планиграфических наблюдениях, облике находок (керамики, вещевого материала) и абсолютных датах, противоречит, казалось бы, выводу об их синхронизации с памятниками андреевской культуры. Это действительно сложная проблема, для решения которой требуется обращение к истории изучения памятников андреевского типа.

C 1979 r., когда притобольские поселения с керамикой, украшенной ямочногребенчатым орнаментом, были объединены в андреевскую культуру [Ковалева, 1979], и до настоящего времени ведется полемика по вопросам ее происхождения и развития. Ситуация примечательна тем, что проблема хронологии андреевских памятников увязывается в большей степени с интерпретацией исторических процессов, протекавших к востоку от Урала в период энеолита, чем с анализом имеющейся источниковой базы.

Многие археологи разделяют взгляды B.T. Ковалевой, связывающей появление андреевских памятников с мигрирующими группами восточноевропейского населения [Ковалева, 1979, с. 70-72; 1995, с. 13, 16; Шорин, 1999A, с. 66; Волков, 2007, с. 16]. Сначала появление ямочно-гребенчатой керамики в Тюменском Притоболье представлялось кратковременным эпизодом [Ковалева, 1979, с. 72]. Подчеркивалось, что это событие не могло произойти в конце энеолита, так как притобольские материалы хорошо перекликаются с комплексами «культур сямочно-гребенчатым орнаментом на керамике» лесной зоны Восточной Европы. После их миграции в Зауралье «...на широкой местной и прииллой (андреевской) основе сформировалась собственно липчинская культура...» [Ковалева, Чаиркина 1991:66]. Считалось, что липчинские комплексы (наряду с сосновоостровскими) могут быть наиболее ранними из энеолитических древностей, поскольку залегают в сапропеле и на контакте сапропеля и торфа [Там же]. Однако в одной из поздних работ B.T. Ковалевой говорится об ассимиляции большинства населения андреевской культуры лишь к началу бронзового века [1995, с. 14]. Из приведенных высказываний следует, что ее существованию отводится почти весь период энеолита. Позже было предложено увеличить хронологический диапазон андреевских памятников от позднего неолита до рубежа III-II тыс. до н.э. [Чаиркина, 2005, с. 294, 296].

Иной взгляд на генезис андреевской культуры изложили М.Ф. Косарев и B.A. Зах.

Первый исследователь разделяет доводы Д.А. Крайнова и C.B. Ошибкиной об отсутствии генетической близости между ямочной керамикой Восточной Европы и Тюменского Притоболья [1981, с. 49, 52]. Он допускает сложение андреевской культуры на позднебоборыкинской основе с участием носителей гребенчато-ямочной традиции [1993, с. 65]. Неудивительно, что его позиция вызвала возражения B.T. Ковалевой [1995, с. 13].

B.A. Зах видит за сходством андреевских керамических комплексов с восточноевропейскими (ямочно-гребенчатыми) наличие «общего этнического, вероятно финноязычного, субстрата» [2006, с. 31]. Коллега отводит существованию андреевской культуры III тыс. до н.э. и намечает два этапа ее развития: андреевский и мысаевский [Там же, с. 44]. Исследователь не конкретизирует рамки этапов, но, исходя из факта их выделения, культура представляется ему длительным явлением. Он солидарен с М.Ф. Косаревым, отмечающим близость отдельных черт андреевского и липчинского декора [1993, с. 65], и с A.H. Панфиловым, обратившим внимание на сходство текстильно-ямочной керамики мысаевского типа с липчинской и андреевской [1989, с. 154-156].

Наконец, отмечу еще одно мнение, наиболее полно объясняющее ситуацию, сложившуюся в изучении андреевских древностей. Проанализировав имеющиеся материалы и суждения, группа тюменских археологов пришла к выводу об отсутствии обоснованных концепций генезиса андреевской культуры [Асташкин и др., 1995, с. 35]. Примечательно, что ни они, ни другие специалисты не акцентировали внимание на ключевой проблеме - датировке памятников андреевского типа. Ee решение позволило бы ответить на этот и другие вопросы, касающиеся изучения урало-притобольского энеолита.

Установление возраста андреевских памятников Нижнего Притоболья действительно затруднено отсутствием абсолютных дат, на что справедливо указываетВ.Т. Ковалева [1995, с. 14]. Вместе с тем имеются другие важные факты, конкретизирующие хронологическую позицию этих древностей.

Прежде всего следует обратиться к стратиграфическим данным. Ha поселении Малый Барашек I слой с андреевской керамикой располагался над шапкульским жилищем раннего энеолита [Старков, 1976, с. 46; Он же, 1980, с. 165]. Случаи перекрывания боборыкинских жилищ слоями с ямочно-гребенчатой керамикой андреевского типа отмечены на памятниках оз. Андреевского (участки V, IX, XII), на поселениях Ташково I, Юргаркуль III и IV [Ковалева, 1979, с. 70; Косарев, 1981, с. 53; Он же, 1993, с. 65]. Ha поселении ЮАО-ХШ-А слои с андреевской посудой перекрыты ташковскими [Ковалева, 1995, с. 14].

Чаще всего стратиграфическая позиция андреевских комплексов неопределенна. Ha ряде археологических объектов констатируется совместное залегание керамики андреевского, липчинского и шапкульского типов (Сосновый остров, Липчинское, Дуванское XVII, Ташково I и др.) [Ковалева, 1995, с. 14; Асташкин и др., 1995, с. 35]. Если разновременность шапкульского и андреевского слоев на Малом Барашке I очевидна, то хронологическое соотношение липчинских и андреевских комплексов не установлено. Правда, археологи отмечают близость отдельных орнаментальных мотивов на липчинской и андреевской посуде [Косарев, 1993, с. 65; Зах, Фомина, 1999, с. 20; Зах, 2006, с. 30, 44]. Притобольские материалы, сочетающие черты разных культур, объясняются спецификой территории, где одновременно проживало несколько иноэтничных групп. Эта мысль, последовательно проводимая в работах М.Ф. Косарева, является, по существу, интерпретацией источников из смешанных слоев [1979, с. 19; 1981, с. 22; 1993, с. 39].

Хронологическое соотношение липчинских и андреевских древностей может быть установлено при анализе материалов поселения Велижаны I, расположенного на p. Иска в Нижнетавдинском районе Тюменской области. Ha двух возвышениях, находящихся на площади поселения, заложены два раскопа, в которых изучены однослойные памятники - андреевский и липчинский [Асташкин и др., 1995, с. 35]. Наблюдаемая ситуация расценена как сосуществование липчинского и андреевского населения, когда ни одна из сторон не перенимала «чужих» культурных стереотипов [Там же, с. 38; Зах, 2006, с. 44].

Эта версия полностью вписывается в концепцию М.Ф. Косарева, но она не может быть признана единственной и убедительной. Ee принятие было бы возможно при удаленности друг от друга липчинского и андреевского поселков на сколько-нибудь значительное расстояние или при их расположении на противоположных берегах реки. Судя же по опубликованному плану, раскопы на Велижанах заложены в 20 м друг от друга [Асташкин и др., 1995, рис. lA]. Трудно представить, что, проживая в таком тесном соседстве, древние жители игнорировали друг друга. Таким образом, наблюдаемая ситуация нуждается в совершенно ином, непротиворечивом объяснении.

Велижанская картина становится объяснимой и понятной, если допустить проявление на памятнике так называемой горизонтальной стратиграфии [Брей, Трамп, 1990, с. 63]. Онасходнастой, что наблюдаетсяна поселенииЕеологическоеХѴІ(см. выше), где атымьинские и волвончинские комплексы рассредоточены по береговой террасе. Подобное объяснение делает вполне уместным предположение о разновременности липчинского и андреевского поселков на Велижанах. По мнению М.Ф. Косарева, вполне

допустимо сосуществование ранних андреевских памятников с поздними липчинскими.

155

При этом андреевские комплексы должны занимать в целом более высокую позицию, заходя в нижнюю часть пласта культур раннебронзового времени [Косарев, 1981, с. 53]. Данный вывод не противоречит андреевскому вещевому комплексу Велижан. Он включает фрагменты 15 сосудов, ~30 сигаровидных грузил, двусторонне ретушированный наконечник стрелы, пластину, скол, следы металлообработки [Асташкин и др., 1995, с. 31].

Присутствие на памятнике грузил сигаровидной формы, безусловно, сближает его с волвончинскими поселениями Конды. Однако не меньший интерес для нас представляют не только северные, но и южные параллели этих изделий. Они найдены на поселении Сергеевка постботайского времени [Зайберт, 1993, с. 106, рис. 34, 2-4\. Примечательно, что на другом постботайском поселении, Баландино, была встречена керамика с ямочным орнаментом, характерным для андреевской керамики [Там же, с. 105]. По мнению В.Ф. Зайберта, посуда с Сергеевки, Баландино и других объектов при всем сходстве с ботайской обладает чертами, сближающими ее с вишневско-кротовскими комплексами Западной Сибири [Там же, с. 154]. Исследователь ограничивает постботайский период концом III - началом II тыс. до н.э., отводя ему 200-250 лет [Там же]. Таким образом, речь идет о кануне бронзового века, но никак не о раннем или среднем энеолите.

Распространение однотипных рыболовных грузил у населения, обитавшего в различных ландшафтно-климатических зонах, можно расценить как свидетельство одновременности поселений, на которых они обнаружены. B данном случае повторяется ситуация, прослеженная на атымьинских, ботайских и синхронных им притобольских поселениях, на которых были распространены биконические грузила третьего типа. Вновь можно констатировать, что синхронные изменения формы используемых грузил на значительных территориях не случайны. Скорее всего они отражают тесные меридиональные и широтные связи населения, установившиеся в на севере Западной Сибири в конце переходного времени.

Грузила сигаровидной формы известны на многослойном поселении Тух-Сигат IV в Васюганье [Кирюшин, 2004, с. 50]. Они не так многочисленны, но факт их обнаружения к востоку от ареала андреевской культуры очень любопытен.

Коллекция каменных изделий с поселения Велижаны I крайне мала, но

немногочисленность следов камнеобработки и орудий является одной из черт андреевских

памятников [Панфилов, 1989, с. 156; Зырянова, Шаманаев, 2001, с. 60]. Выше отмечалось,

что аналогичная ситуация отмечена на волвончинских поселениях среднего и нижнего

течения Конды (Волвонча I, Леуши XIX). Правда, из этого перечня выпадают материалы из

раскопа I поселения Геологическое XVI, которые перекликаются по составу сырья и

156

технике обработки камня с атымьинскими. Наблюдаемая особенность может быть объяснена локальной спецификой верхнекондинских памятников. B этой связи замечу, что разработка галечникового сырья и активное использование кварца при изготовлении орудий сохраняется на севере Западной Сибири и намного позже, в бронзовом веке [Кокшаров, Погодин, 2005, с. 111-112].

Сторонники миграционного происхождения андреевской культуры объясняют немногочисленность каменных орудий дефицитом сырья, с которым столкнулись ее носители на новой территории [Ковалева, 1995, с. 32]. Безусловно, данное объяснение заслуживает внимания, но его нельзя признать убедительным при проведении исторических параллелей. Допуская пришлый характер андреевского населения и неизбежную последующую его адаптацию к новым условиям проживания, это событие можно сопоставить с заселением в мезолите Кондинского бассейна. Он расположен на еще большем удалении от уральских источников сырья, чем Нижнее Притоболье, но первые поселенцы оставили археологические объекты, буквально перенасыщенные каменными изделиями и отходами их производства [Беспрозванный, Погодин, 1998, с. 48-62; Кокшаров, Погодин, 2000, с. 109-127]. «Андреевские мигранты» в отличие от них должны были внедриться на обжитую территорию Притоболья, население которого уже на ранних этапах энеолита получало южноуральскую яшму, и вряд ли местные обитатели испытывали серьезные проблемы с сырьем [Ковалева, Клементьева, 2004, с. 17; Волков, 2006, с. 29, 45]. Это более чем вероятно, поскольку археологи допускают совместное проживание в Притоболье сразу нескольких иноэтничных групп [Косарев, 1981, с. 59].

Приведенные рассуждения лишь одно из возможных объяснений

немногочисленности каменных изделий на андреевских поселениях. Наряду с ними полное право на существование имеет и другая версия. Андреевская культура может являться одной из молодых энеолитических культур, о чем красноречиво свидетельствуют наконечники стрел и остатки металлопроизводства.

Из велижанских находок привлекает внимание двусторонне обработанный наконечник стрелы позднего облика. Он имеет треугольную форму и небольшую выемку в основании [Асташкин и др., 1993, рис. 2, 4\. Ассортимент андреевских наконечников разнообразят два предмета, обнаруженные при раскопках поселения Малый Байрык II. Один имел треугольную форму и округлое основание, другой - листовидную форму и небольшую выемку в зауженном основании [Чикунова, 2004, рис. 5, 7-2]. Рассмотренные изделия близки в типологическом отношении наконечникам шестого и седьмого типов

поселения Геологическое XVI (рис. 43,1, 7), и они не известны на атымьинских памятниках.

157

Ha этом фоне резко выделяются изделия архаичного облика, связываемые с андреевским комплексом поселения ЮАО-ХШ-А. Речь идет о трех черешковых наконечниках иволистной формы на пластинах, на которых сочетается одно- и двусторонняя обработка, и миндалевидный наконечник на плитке, оформленный двусторонней ретушью [Ковалева, 1995, с. 27, рис. 12, 2-5; Зырянова, Шаманаев, 2001, с. 61-64, рис. 2, 7-2, 4-5]. Однако В.Ф. Зайберт не удивлен возрождению пластинчатой (но не микролитической!) техники на позднеботайских памятниках Приишимья, для которых становятся характерными наконечники с черешком, выемкой или усеченным основанием [1993, с. 154].

B.A. Зах сомневается в андреевской принадлежности остатков литейного производства, хотя и не аргументирует свою позицию [2006, с. 30]. Его скепсис был бы понятен, если бы речь шла о поселениях ЮАО-ХШ-А и ЮАО-ХП, где кроме андреевской керамики встречены липчинская, шапкульская и ташковская [Ковалева, Чаиркина, 1991, с. 66; Ковалева, 1995, с. 12, рис. 32; 4, 7; 10, 3; 2005, с. 105]. Однако нет оснований сомневаться в связи технологической и ошлакованной керамики с андреевским комплексом на Велижанах I [Асташкин и др., 1993, с. 31, рис. 2, 7-5]. Отсутствие металла затрудняет выяснение места расположения центра, поставлявшего необходимое сырье, но, учитывая близость Урала, можно предположить его западное происхождение.

Становление металлообработки в Нижнем Притоболье, лишенном собственной рудной базы, было длительным процессом, которому предшествовало, вероятно, наличие устойчивых связей с уральцами - наиболее вероятными поставщиками металла. Ранние контакты отражают единичные металлические изделия с поселений САО-6 и Козлов мыс I [Юровская, 1973, с. 6; 1975, с. 89]. Имеющиеся источники свидетельствуют, что население андреевской культуры первым в Притоболье овладело металлопроизводством. Это событие могло предопределить быстрое распространение на данной территории технологий бронзового века. Bo всяком случае, андреевские тигли, выполненные на фрагментах керамики путем налепа к ним глиняных бортиков [Ковалева, 1995, с. 32] аналогичны изделиямташковской культуры [Рыжкова, 1994, с. 11-12].

Позднеэнеолитический возраст некоторых андреевских комплексов выдают сосуды с плоским дном, на стенках которых фиксируются отпечатки текстиля. По мнению М.Ф. Косарева, увеличение количества плоскодонной керамики является общей хронологической тенденцией в развитии гребенчато-ямочной керамики Западной Сибири. Она наблюдается особенно отчетливо на одиновском этапе в рамках первой трети II тыс. до н.э. или XVIII-XVII вв. до н.э. [1981, с. 59, 62].

Интерес в этом отношении представляют материалы поселения Имбиряй-1, содержащие плоскодонные сосуды с ямочным орнаментом, которые «не вписываются в каноны андреевской культуры» по наличию на них отпечатков грубого текстиля [Волков, 2004, с. 35-36]. Исследователь атрибутирует имбиряйскую керамику как ямочнотекстильную, датируя ее началом бронзового века. «Яркость и самобытность черт рассмотренной керамики, отличающих ее от посуды предшествующих андреевских, так и от синхронных ташковских памятников, позволяют поставитъ вопрос о культурном обособлении позднеандреевских комплексов» [Там же, с. 37]. Другая сходная коллекция получена при раскопках поселения Роза Ветров 2. Из-за специфического облика керамического материала памятник отнесен к «переходному раннебронзовому периоду» (конец TTT- начало II тыс. до н.э.) [Ткачева, Ткачев, 2006, с. 238, рис. 2, 8-10]. Этим памятникам синхронны древности мысаевского типа с текстильно-ямочной керамикой, включающей емкости с острым, округлым и уплощенным дном [Панфилов, 1989, с. 154, 156]. A.H. Панфилов полагает, что носители мысаевского типа керамики доживают до «одиновцев» и какое-то время сосуществуют с ними. Он ссылается на широкое распространение текстильной керамики в Западной Сибири, связанное с появлением памятников одиновско-крохалевского типа. По его мнению, в формировании памятников с текстильно-ямочной керамикой приняло участие население липчинской и андреевской культур [1989, с. 156]. Перечисленные наблюдения и комментарии учтены при выделении мысаевского этапа андреевской культуры, распространенной в основном в южно-таежных и лесостепных районах Тоболо-Иртышья [3ax, 2006, с. 30-31].

Присутствие на упомянутых поселениях сосудов с плоским дном может свидетельствовать об их позднеэнеолитическом возрасте. Правда, емкости в плоскими днищами встречены единично на памятниках еныйского и атымьинского типов и очень характерны для боборыкинских и сатыгинских комплексов каменного века [Ковалева, Варанкин, 1976, с. 22, рис. I, 4, 6; Хлобыстин, 1993, с. 30, 33].

Решая вопросы происхождения и датировки андреевских памятников, следует обратить внимание на применение в керамическом производстве армирующего шнура. B процессе лепки он предотвращал от разрушения горловины необожженных сосудов, а затем выгорал при обжиге. B месте его расположения возникали пустоты, различимые в изломе венчиков. Эта технология зафиксирована на андреевских материалах из подстилающего слоя Ипкульского могильника и поселения Средний Баклан I [Ковалева, 1995, с. 25, рис. 7, 7; Зах, Фомина, 1999, с. 18].

Использование армирующего шнура было зафиксировано впервые M.H. Комаровой на керамике кипринского типа лесостепного Приобья, выделенной по материалам одноименного поселения [1952]. Оно расположено в Кипринском Борке, который, судя по сборам П.Л. Рудометова, был достаточно привлекательным для проживания человека в разные периоды времени [1991, с. 44-47]. Из смешанных материалов были выделены типологически и древности переходного времени от неолита к бронзовому веку. По наблюдениям В.И. Молодина, кипринская посуда имеет круглое или плоское дно. Ee украшают ложнотекстильный орнамент (3,29%) и узоры в виде взаимопроникающих треугольников, выполненные отступающей палочкой и лопаточкой (23,37%) [1977, с. 2021]. При сравнении каменного инвентаря завьяловских и кипринских памятников исследователь отметил на последних сокращение количества орудий на пластинах. B кипринских комплексах отсутствуют наконечники стрел на пластинах и ведущей формой становятся наконечники треугольной формы. Опираясь на уральские параллели, В.И. Молодин отнес время существования памятников к позднему неолиту или ко второй - началу последней трети III тыс. до н.э. [Там же, с. 24-25].

Изучение верхнеобских памятников было продолжено B.A. Захом, указавшим на единство технологии изготовления андреевской и кипринской посуды. K сожалению, он не объяснил причины этого явления [2003, с. 129]. C его слов, среди находок Кипринского поселения имеются сосуды параболоидной формы с выпуклым дном, плоскодонные банки и небольшое количество керамики, украшенной линиями отступающей палочки, наколами и рядами круглых и сегментовидных ямок. Он констатировал, что «данная орнаментальная традиция возникла и распространена на территории Приишимъя, Прииртышья и Барабы». Анализ кипринской коллекции позволил сделать вывод о ее двухкомпонентности и отнести одну из групп к эпохе раннего металла [Там же, с. 75]. При отсутствии абсолютных дат относительный возраст кипринских древностей установлен по стратиграфии поселения Иня 11. Ha этом объекте кипринская керамика залегает в слоях, перекрывающих горизонты с изылинской посудой, но погребена, в свою очередь, ирбинскими отложениями эпохи раннего металла [Там же, с. 129]. По B.A. Заху, кипринская керамика входит в одну хронологическую группу с гребенчато-ямочными (посткокуйскими, но добайрыкскими!) комплексами Нижнего Притоболья и Приишимья [Там же, с. 146]. Говоря в целом о времени существования верхнеобской неолитической культуры, прошедшей в своем развитии изылинский и кипринский этапы, исследователь определяет ее границы в пределах 5500-3500 лет до н.э. [Там же].

Нетрудно заметить, что В.И. Молодин и B.A. Зах предлагают для кипринских комплексов взаимоисключающие датировки. Это обусловлено во многом отсутствием радиокарбонных дат. Ha мой взгляд, ближе к истине позиция, занимаемая в данном вопросе первым исследователем. Правда, она может быть принята при условии, что кипринские материалы следует считать энеолитическими.

Применение технологии армирующего шнура в лепке керамики на памятниках Приуральской части Западной Сибири и лесостепного Приобья не случайно и объясняется одновременностью сравниваемых объектов. Однако следует уточнить, что имеющиеся материалы документируют ее распространение на протяжении неолита - энеолита. Если приишимские поселения Кокуй 1 (второй и третий тип керамики), Боровлянка 2 и Серебрянка 1 [Панфилов, 1993, с. 11] и ранние кипринские находки датируются каменным веком, то памятники андреевской культуры и поздний компонент кипринских коллекций, который упоминает B.A. Зах, относятся к энеолиту [2003, с. 75]. Длительное сохранение упомянутой технологии позволяет рассматривать ее как традицию, оформившуюся в керамическом производстве у населения юга Западной Сибири. Речь идет также об обитателях Нижнего Притоболья, оставивших поселения андреевской культуры. Данный факт является серьезным аргументом для сторонников автохтонного происхождения андреевских комплексов. Это любопытное явление сопоставимо с распространением в бронзовом веке другой технологии, заключавшейся в формовке керамики на опрокинутых вверх дном сосудах - шаблонах [Ковалева, 1997, с. 75; Виноградов, 1997, с. 90-91; Григорьев, 1999, с. 87; Зданович, 1983, с. 61; Кокшаров, Погодин, 2005, с. 110].

Ha мой взгляд, притобольские памятники андреевского типа не связаны с

миграциями европейского неолитического населения. Они отражают своеобразие

эволюции гребенчато-ямочной керамики в южнотаежной зоне Западной Сибири, которая

протекала здесь не столь плавно, как в бассейне Конды, где наблюдается смена

атымьинских и волвончинских гребенчатых комплексов. Ha одновременность андреевских

и волвончинских памятников указывают не только форма сосудов, ямочный орнамент и

текстильные отпечатки, но и сопровождающий керамику инвентарь. Ранее отмечалось, что

эти древности образуют ядро андреевско-волвончинского хронологического горизонта

[Кокшаров, 1993A, с. 89-90]. Сложнее определить параллели этому пласту на сопредельных

территориях, поскольку там почти не представлены керамические комплексы с

выразительным ямочным орнаментом, и приходится обращать внимание на иные признаки,

присущие притобольским и кондинским поселениям. Учитывая сказанное, в обозначенный

хронологический горизонт следует включить постботайские объекты Приишимья, где

161

найдены сигаровидные рыболовные грузила, и северососьвинские поселения Алтатумп II, Хулюм-сунт I и Старый Хангокурт II, на которых обнаружена керамика с характерными глубокими гребенчатыми наколами (рис. 104, 4-5, 10). Ha синхронность Старого Хангокурта II и Волвончи I указывают антропоморфные изображения на керамике, выполненные в скелетном стиле. Эти образы в сочетании с многоугольными геометрическими фигурами, среди которых они помещены, имеют четкие параллели на уральских писаницах. Речь идет о рисунках на Зенковской скале, Ирбитском и Писаных Камнях, отнесенных B.H. Чернецовым к первому варианту первого сюжета [Чернецов, 1971, с. 76, рис. 8, 3; 51, 7—3].

B настоящее время хронологические рамки горизонта могут быть лишь намечены. Это обусловлено малочисленностью абсолютных дат и наметившейся тенденцией их удревнения при калибровке. Если же исходить из калиброванных значений, то андреевско- волвончинские памятники следует признать наиболее молодыми из объектов переходного времени от неолита к бронзовому веку. Вероятно, не будет большой ошибкой отнесение интересующих нас древностей к последней трети III тыс. до н.э. B начале бронзового века на севере Западной Сибири отмечено становление собственного металлообрабатывающего производства. Древности этого времени отнесены к одиновско-крохалевскому хронологическому горизонту и представлены в Кондинской низменности ранними полымьятскими комплексами [Кокшаров, 2006A, с. 48-49; Он же, 2012Б, с. 38-39; Он же, 2013Б, с. 145-146].