Памятники постсейминского периода

B качестве синонимов постсейминского времени для южных районов Западной Сибири используются обычно термины «андроновская эпоха», «эпоха поздней бронзы» и «переходное время от бронзового века к железному» [Косарев, 1981, с.

Косарев, 1981, с. 132-141; Он же, 1993, с. 104-105], еловско-ирменская культура [Матющенко, 1974A, с. 5, 70-80] или самостоятельные еловская и ирменская культуры в лесостепномПриобье [Косарев, 1974, с. 95-120; Онже, 1981, с. 145-162; Онже, 1993:105108; Молодин, 1985, с. 117-143; Борзунов, 1995A, с. 139]. Этнокультурную картину Тоболо- Исетья дополняют памятники бархатовского^[18] типа, синхронные сузгунским, межовским и ирменским [Корочкова и др., 1991, с. 85-87; Матвеев, 1994, с. 18-19; Костомаров, 2008, с. 31; Зимина, Зах, 2009, с. 136-141; Матвеев, Оношко, 2009, с. 190-191, 201-203, 310-311; Корочкова, 2011A, с.

Севернее андроноидного ареала достаточно четко проявляется лесные и тундровые древности постсейминского времени, однако вовсе не тех, на которые указывают коллеги (например, таежные памятники типа Самусь IV [Черных и др., 1990, с. 37]). Памятники объединяет фоновый хронологический признак - керамика с фигурно-штамповой орнаментацией, выполненной орнаментирами в виде волны (змейки) и креста (прямого и косого). Несмотря на отмечаемое единство в декоре посуды, здесь наблюдается не менее мозаичная картина, чем на юге региона. Прежде всего речь идет о лозьвинском, атлымском и барсовском керамических комплексах, а также о древностях, в которых сочетаются особенности перечисленных собраний (рис. 260). Например, в Чилимском микрорайоне Нижней Конды отмечаются памятники с синкретичной гребенчато-ямочной керамикой (Чилимка I, III, VII-VIII, XIX-XXII [Глушков, Захожая, 2000, с. 57-73, 75-82]), сопоставимой с материалами барсовской культуры [Глушков, 1996, с. 109]. Ha сходство последних с керамикой поселения Белая гора III (бассейн Северной Сосьвы) указывает Ю.П. Чемякин [1996, с. 65]. B районах западносибирского Заполярья открыты поселения с керамикой хэяхинского типа [Лашук, Хлобыстин, 1986, с. 46-49, рис. 3; Васильев, 2000A, с. 273-274; Косинская, Федорова, 1994, с. 20-21; Косинская, 2010, с. 60]. Ha некоторых памятниках Северной Сосьвы (Сартынья I) [Васильев, 1983, с. 53, рис. 7], Ямала (Хадыта- яха) и приуральских тундр (Мой-ярей, Сандибей VI) обнаружена керамика коршаковской культуры [Стоколос, 1992, с. 21-22]. По наличию узоров, нанесенных прокатанными штампами, она вызывает явные ассоциации с лозьвинскими коллекциями pp.

Конды [Канивец, 1974, с. 124-125; Стоколос, 1997, с. 261]. B.A. Борзунов иЮ.П. Чемякин рассматривают коршаковские памятники Северной Сосьвы (Сартынья I) и Большеземельской тундры в качестве вариантов лозьвинских [1995, с. 177].

Принимая во внимание единую технологию изготовления керамики лозьвинского и коршаковского типов (выбивка), выводы екатеринбуржцев представляются логичными. C другой стороны, любопытны исторические интерпретации археологического материала, предлагаемые B.C. Стоколосом. Исследователь указывает на возможные восточносибирские истоки коршаковской орнаментальной традиции (Таймыр и смежные районы), разделяя по существу, гипотезу об эпизодическом и кратковременном проникновении в Северное Приуралье населения из арктических широт Сибири [2000, с. 20-21]. Впервые эту версию выдвинули Л.П. Лашук и Л.П. Хлобыстин, когда подняли вопрос о расселении одной из групп палеоазиатов - носителей ымыяхтахской культуры, продвигавшихся в западном направлении по евразийскому Заполярью на рубеже II-I тыс. до н.э. [Лашук, Хлобыстин, 1986, с. 49]. K сожалению, работа с материалами постсейминского времени севера Западной Сибири осложняется отсутствием исчерпывающих публикаций памятников или малой информативностью статей при одновременном увлечении археологов реконструкциями исторических процессов конца бронзового века, среди которых неизменно преобладают миграционные построения [Кокшаров, 2006A, с. 43].

Традиционность хозяйства различных групп северного населения обусловила сохранение у них поселений и типов жилищ, известных по памятникам предшествующего времени. Это стационарные поселки с остатками крупных укрепленных домов и сезонные промысловые лагеря с небольшими по площади сооружениями, функционировавшими преимущественно в теплое время года. B конце постсейминского периода появляются городища²⁰, ставшие обычным видом поселений в раннем железном веке. При этом в тайге Западной Сибири не прослежена какая-либо преемственность между городищами эпох неолита и бронзы [Борзунов, 2012, с.

Топографическая привязка лозьвинских поселений разнообразна, но преобладает тенденция привязки памятников к водоемам. Исследователи разделяют их на стационарные (зимники) и временные (сезонные стоянки и стойбища), относя к первым поселения с большим одиночным домом, окруженным обваловкой из грунта и рвами (Денисово I,

²⁰ Определение «первые» условно, поскольку самым ранним городищем в изучаемом регионе является Амня I, датируемое неолитом [Стефанов, Морозов, 1993, с. 168-169].

Олымья III—IV, VIII), а ко вторым - местонахождения лозьвинской керамики без четко выраженного культурного слоя и остатков жилищ [Борзунов, Чемякин, 1995, с. 178].

Ha стационарных лозьвинских поселениях отмечены жилища двух основных типов. K первому отнесены сооружения со слабо углубленными котлованами (Низямы VIII, Талья I), ко второму - одиночные дома большой площади [Там же, с. 179-181]. B.A. Борзунов учел в бассейне Конды не менее 12 поселений с укрепленными большими жилищами, среди которыхфигурируютДенисовоІ [Борзунов, 1992, c.42; Онже, 1999, рис. 1],Лемья1.1, 1.6,

5.3, Ax II, Еныя 19, Большая Умытья VIII, Супра XVIII, Олымья 3, 4, Большая Учинья XII [Борзунов, 1995Б, с. 224-225, рис. 12,1-3; Он же, 1999, рис. 1, 30-32, 36-41, 49\. B Нижнем Приобье к подобным памятникам относятся поселение Ендырское VIII [Борзунов, 1999, рис. 1, 6; Кокшаров, 2007, с. 61], в Сургутском Приобье - поселения Сырой Аган 1 и Соровское XI (атлымская культура) [Борзунов, 1999, рис. 1, 62].

B Сургутском Приобье интерес представляют остатки больших домов без следов укреплений. K ним относится жилище 107 на Барсовой горе, связанное с атлымской культурой. Неординарность сооружения выдает не только площадь (~300 м²), но и найденная в его пределах булава из белого кварца [Елькина, 1977, с. 109, рис. 4, 7]. He исключено, что помещение служило для общественных целей, а булава указывает на высокий социальный статус его обитателя (обитателей?). Сходное по конструкции сооружение (~225 м²) раскопано на поселении Барсова гора E50, относящемся к барсовской культуре [Чемякин, 1996, с.

Большие укрепленные дома изучены к юго-западу от Нижнего Приобья, в ареале гамаюнской культуры. Речь идет о нижнем и верхнем жилищах Туманского поселения, поселениях Илюшинское IV, Усть-Вагильское и нижним горизонте Оськинского [Борзунов, 1999, рис. 1, 63-67], а в горно-лесной зоне Урала локализованы укрепленные дома Шайдурихинского (нижний горизонт) и Палкинского (Чудского) поселений [Там же, рис. 1, 68-69]. По мнению B.A. Борзунова, факт появления укрепленных жилищ на севере Западной Сибири - явление уникальное, так как возведение оборонительных систем связано с деятельностью населения, ориентированного на присваивающие формы хозяйства [Там же, с. 19].

Имеющиеся факты свидетельствуют о значимости больших домов, возводившихся

коллективными усилиями таежного населения Обь-Иртышья. Они использовались не

только для проживания общин и укрытия людей во время опасности. Исходя из фольклора

южных хантов, собранного в конце XIX в., в больших общественных зданиях из 800 жердей

проводились собрания. Согласно сказаниям, народ набивался в помещения «как окуни и

347

тотвавморды» [Косарев, 1991, с. 108-109]. K сожалению, понимание специфики базовых поселений невозможно из-за отсутствия полностью раскопанных поселений. Варианты реконструкций позднебронзовых укрепленных жилищ, предложенные B.A. Борзуновым, действительно демонстрируют неординарность таежной архитектуры [1990, рис. 4А-Б; Он же, 1999, рис. 9-10].

Явный дефицит информации о долговременных населенных пунктах компенсируется в определенной степени материалами поселения атлымской культуры Ендырское VIII. Крупное укрепленное жилище (не изученное, к сожалению, раскопками) было не единственным в пределах базового поселка. B 12 м к ЮЗ от него располагалось наземное сооружение площадью ~17 м² с остатками кострища. B нем была сосредоточена какая-то хозяйственная деятельность, возможно, хранилось вышедшее из употребления имущество и эпизодически плавился металл, о чем свидетельствуют развалы и обломки 18 сосудов, фрагменты двух тиглей, единичные изделия из камня и капли металла [Кокшаров, 2007, с.

Вывод B.A. Борзунова и ЮЛ. Чемякина об отнесении малых лозьвинских жилищ исключительно к стационарным поселениям (например, Талья I) небесспорен. Л.Н.Сладкова убеждена в привязке исследованных ею поселков к местам промыслов, хотя обилие керамического материала как будто бы противоречит ее выводам [Сладкова 2003, с. 76]. Стабильность хозяйственного уклада таежного населения обусловила сохранение поселений в местах рыбалки и охоты. Здесь возводились 1-2 постройки небольшой площади. B зависимости от объекта промысла поселения размещались на берегах некрупных рек, впадающих в более крупные водотоки, либо в отдалении от кромки берега магистральной реки. K таковым относятся жилища с гребенчато-ямочной, лозьвинской и атлымской керамикой, открытые на поселениях Конды и Оби: Чилимка I и III (52,5 м² и 36 м²), Чилимка VII и VIII (30 м² и 42 м²) [Елушков, Захожая, 2000, с. 192-193], Талья I (48 м²) [Сладкова, 1987], Сатыга (~40 м²) [Сладкова, 2003, с. 76; Она же, 2007A, с. 164], Низямы VIII (46 м² и 43 м²), Лов-Санг-Хум III (39 м²) [Рудковский, 2012, с. 160-165].

E ородища постсейминского периода на изучаемой территории связаны исключительно с носителями атлымской культуры [Борзунов, 1995Б, с. 223]. Однако

сложившееся мнение о многочисленности городищ на изучаемой территории не соответствует действительности и требует существенной корректировки.

Изучение стратиграфии культурного слоя городища Малоатлымское II, давшего название эпонимной археологической культуре [Васильев, 2004, с. 107-108], позволяет усомниться в позднебронзовом возрасте остатков выявленных фортификаций [Зыков, Кокшаров, 2000, с. 119-121, рис. 103; Кокшаров, 2009A, с. 227, рис. 96]. Кстати сказать, E.A. Васильев, изучавший памятник, высказывал сомнения в правильности своих же выводов относительно времени возведения укреплений на городище: “...связывая весь комплекс эпохи бронзы наМаломАтлыме с городищем, мы делаем это несколъкоусловно” [1982, с. 7]. Неопределенность времени возведения укреплений данного памятника отмечалась также B.A. Борзуновым [1984, с. 104]. Значительный объем земляных работ при возведении средневековых фортификаций городища Малый Атлым II привел к разрушению подстилающего культурного слоя, содержащего артефакты мезолита, неолита, эпохи раннего металла (рис. 102). Следовательно, говорить о залегании находок бронзового века in situ вряд ли возможно. Исходя из этого, следует более внимательно относиться к картине распределения разнотипной атлымской посуды в культурном слое памятника. Вместе с тем, несмотря на переотложенность материала, нельзя игнорировать полученные радиокарбонные даты. B любом случае они конкретизируют время существования атлымских древностей в Нижнем Приобье.

Неудачна подборка других укрепленных поселений, оставленных, по мнению

Е.А.Васильева, «носителями крестовой керамики»: Барсов городок E10 и Молчановская

Остяцкая гора [1982, с. 14]. Если говорить о Барсовом городке E10, то его фортификации

связаны со слоями железного века и с керамикой белоярского типа VII-VI вв. до н.э.

[Чемякин, Коротаев, 1976, с. 49-62]. Укрепления Молчановской Остяцкой горы также не

могут быть однозначно соотнесены со слоями бронзового века, поскольку характер

памятника оказывается сложнее. B описаниях М.Ф. Косарева, приводимых E.A.

Васильевым, говорится, во-первых, о наличии за пределами площадки двойной

эшелонированной оборонительной системы, характерной для позднесредневековых

городищ Обь-Иртышья; во-вторых, о раскопанной двухкамерной землянке с печью-

чувалом (такие сооружения появляются в конце XV-XVI вв., после установления

теснейших связей угров и сибирских татар) [Зыков, Кокшаров, 2001, с. 202]; в третьих, о

найденной на памятнике коллекции средневековой керамики [Косарев, 1974, с. 123-124].

Еородища атлымской культуры действительно существовали (Чилимка 9) [Борзунов,

Чемякин, 1995, с. 183], но внешне они напоминают аналогичные памятники начала

349

железного века: их объединяют пологие неглубокие рвы глубиной 0,3-0,6 м при ширине 1,7-1,5 м (Чилимка XIII и XXIII) [Глушков, Захожая, 1996, с. 49-50]. Выразительные остатки фортификаций городища Малоатлымское II с фрагментами деревянной стены, никак не вписываются в приведенные параметры. Это замечание представляется очень важным, так как некоторые археологи по-прежнему полагают, что городища являются одной из характернейших черт атлымской культуры [Борзунов, 1995Б, с. 223-225, 231; Матвеев, Матвеева, 1995, с. 53; Потемкина и др., 1995, с. 79].

K постсейминскому времени относятся некоторые из промысловых сооружений, представляющие собой системы ловчих ям для промысла крупных млекопитающих. C конца 1980-х гг. и до настоящего времени они неизменно попадают в поле зрения археологов (рис. 247-248) [Кокшаров, 1991A, с. 53-54; Он же, 1993Б, с. 162-169; Кокшаров, Морозов, 1998, с. 143-144; Косинская, 1998; Онаже, 1999; Онаже, 2000, с. 21-23; Ковригин и др., 2004, с. 302-317; Дубовцева, Ковригин, 2009, с. 260-270]. Аналогичные объекты идентифицированы и в горно-лесном Зауралье [Сериков, 2007, с. 114-123]. Обычное место расположения ловушек - возвышенности и суходолы, ограниченные крупными и малыми водотоками, пойменными и верховыми болотами. Меньшая часть промысловых сооружений, напротив, локализована в пределах хорошо дренированных логов, плавно переходящих в верховые болота или выходящих к реке. Это, например, Геологическое XVII в верховьях Конды [Кокшаров, 1993Б, с. 162-163] или Запрудное в Среднем Зауралье [Сериков, 2007, с. 122]. Топография нового вида археологических памятников свидетельствует о дисперсности населения на опромышляемой территории и об отсутствии у него домашнего оленеводства, что вполне соответствовало образу жизни местного населения. Ha возраст промысловых объектов указывает вещевой материал и ¹⁴C даты.

B заполнении ям-ловушек промыслового комплекса Г еологическое I были обнаружены фрагменты керамики лозьвинского и атлымского типов конца бронзового века (рис. 249, 1, 4, 7). Однако отдельные ловушки датированы рубежом мезолита-неолита (комплекс Харампур 4 на p. Пякупур) [Косинская, 2010, с. 31-32], а другие объекты, напротив, функционировали еще в середине XX в. [Кокшаров, 1992A, с. 6]. Рассматриваемые промысловые объекты отраженытакже в наскальных рисунках Урала. Ha них обратил внимание B.H. Чернецов, привлекший в качестве аналогий скандинавские петроглифы, данные этнографии и сведения ученых, посетивших Урал в XVIII в. [Чернецов, 1971, с. 73-75]. Приведенная информация, атакже факт подновления ловчих ям на Геологическом XVII, где прослежены две погребенные почвы, свидетельствуют о традиционности данного вида охоты на изучаемой территории.

Несмотря на доминирование присваивающих форм хозяйства^[19], определивших во многом облик археологических памятников (поселений, остатков жилищ), и наличие схожей, казалось бы, фигурно-штамповой орнаментации в декоре керамики, северное население Западной Сибири не представляло ожидаемого единства, как может показаться на первый взгляд. Локальные особенности северных сообществ отражены в керамическом материале и сопутствующих ему находках. Ha севере Западной Сибири самыми многочисленными являются лозьвинские и атлымские керамические комплексы.

Керамика лозъвинского типа и эпонимные памятники были открыты В.Д. Викторовой [1970, с. 257; Кокшаров, 1998, с. 312-313]. Отсутствие исчерпывающих публикаций упомянутых древностей и, прежде всего, коллекций керамики [Борзунов, Чемякин, 1995, с. 177-178] уже давно не смущает исследователей, активно оперирующих дефиницией «лозьвинская культура» [Борзунов, 1992, с. 57; Он же, 1994, с. 139; Косарев, 1993, с. 109, 118; Потемкина и др., 1995, с. 103; Кокшаров, 1997, с. 145; Захожая, 1999, с. 74-76; Глушков, Захожая, 2000, с. 36, 38; Сладкова, 2007A, с. 164-167; Чемякин, 2008, с. 59; Корочкова, Стефанов, 2011Б, с. 82; Рудковский, 2012, с. 164]. Это тот случай, когда с легкостью открывается новая археологическая культура, не обеспеченная надлежащими источниками [Матющенко, 2001, с. 89]. Единичные и далеко не исчерпывающие публикации лозьвинских материалов подготовлены Л.Н. Сладковой и Ю.П. Чемякиным, а технологический анализ керамики проведен И.Г. Глушковым и T.M. Захожей. Вместе с тем до настоящего времени отсутствуют специальные исследования, посвященные содержательной характеристике керамических комплексов лозьвинского типа .

C лозьвинских памятников Конды (~170 пунктов) происходят хорошо профилированные сосуды горшковидной и баночной формы с круглыми и плоскими днищами (рис. 148; 183, 7-7; 184-185). Они изготавливались преимущественно из лент шириной от 40 до 70 мм при ширине спаев 10-30 мм. Древние гончары применяли внешний и внутренний подлеп, с преобладанием последнего. По заключению И.Г. Глушкова, в коллекциях поселений Талья I и Сатыга есть сосуды, изготовленные как с устья, так и с днища. Заметную роль в формовке играла выбивка, после которой толщина стенок составляла 3-4 мм при объеме 6 и более литров [1996, с. 109]. B качестве наковаленки применялась, вероятно, гладкая галька или фрагмент керамики. По наблюдениям специалистов, лозьвинские традиции формовки посуды существенно отличались от лепки атлымских и барсовских (гребенчато-ямочных) керамики, обнаруживающих между собой значительное сходство [Там же; Захожая, 1999, с. 75-76].

B орнаментации лозьвинской посуды широко использовались оригинальные прокатанные штампы-пинтадеры из керамики [Кокшаров, 2006A, с. 53, рис. 4, 75], снабженные нередко отверстиями для подвешивания (рис. 211, 1—6; 9-13). Эта категория находок, обнаруженная на памятниках от Нижнего Приобья до Урала, неизменно сопутствует керамике сотниковского, лозьвинского и вагильского типов [Берс, 1963, рис. 18, 4; Викторова, 1970, с. 256-257, 263, табл. 1, 6-7, 11, 13; Борзунов, 1984, с. 99, рис. 5, 2627; Сладкова, 2007A, рис. 1, 7, 15, 21-24]. Примечательно, что такие штампы не известны по памятникам других синхронных культур Сургутского Приобья и юга региона. B.A. Борзунов рассматривает их как «чисто зауральские», тогда как родиной крестового штампа считает в Нижнее Приобье [1990, с. 21].

Штампы-пинтадеры имеют форму окружностей, усеченных овалов, сердечек и печатей (рис. 211,1-13). Рабочие плоскости орнаментиров оставляли негативные отпечатки в виде сетки, широкой гребенки с узкими зубцами, змейки или прямого креста. Группа археологов под руководством И.Г. Глушкова, использовавшая материалы Л.Н. Сладковой, провела успешное моделирование лозьвинского декора [Глушков, 1996, с. 73-74].

Кроме фигурных отпечатков штампов на внешних стенках посуды - от шейки до дна - много вдавлений круглой палочки, оставлявшей на внутренней стороне выступы- жемчужины. B зоне под венчиком, на переходе от шейки к тулову, нередко встречаются налепные валики и пальцевые защипы. B верхней части некоторых емкостей отмечаются желобки.

B лозьвинской керамике поселения Талья I Л.Н. Сладкова наметила четыре орнаментальные группы. K первой отнесена посуда с ямочно-волнистыми узорами; ко второй - с ямочно-крестовыми; к третьей - с ямочно-сетчатыми; к четвертой - с ямочногребенчатыми [1991, с. 30, рис. 1; Она же, 2007A, с. 166]. По ее мнению, процентное соотношение выделенных групп керамики на памятниках различное и может указывать на время существования объектов, на которых она была найдена. Ha поселении Талья I преобладает, например, группа 1, сохранившаяся к тому же в лучшей степени (восстановлено 24 сосуда). Группа 2 представлена семью восстановленными емкостями, а в группах 3-4 нет ни одного реконструированного образца [1991, с. 30]. Ha поселении найден горшок, сопоставимый по форме шейки и узорам, нанесенным косым крестовым штампом, с посудой второго типа атлымской культуры (рис. 183, 8).

Ha поселении Сатыга коллекция керамики представлена ~50 сосудами, среди которых преобладают емкости 1-ой 2-ой групп, тогда как керамика З-ей и 4-ой групп находится во фрагментарном состоянии [Сладкова, 2003, с. 79]. B отличие от керамики поселений Талья I и Пашня посуду этой коллекции крайне редко украшают меандры (меандроиды) или сгруппированные по три и более ямки. Ee орнамент отличается обедненностью и монотонностью, то есть чертами, присущими гамаюнским комплексам второготипа [Борзунов, 1986, с. 59].

Интерес представляет предварительная публикация керамической коллекции поселения Ахтымья 1 (Средняя Конда) [Чемякин, 2012, с. 97-101]. Посуда включает емкости разных размеров: от до миниатюрных до очень крупных (с диаметром по венчику 30-40 см), у последних отмечается овальное устье. Горшки отличает степень профилированности шеек - от наклоненных внутрь до отогнутых наружу с плавным изгибом.

Статистический анализ техники орнаментации показал, что количественно на шейках, плечиках и стенках посуды абсолютно преобладают гребенчатые отпечатки: чаще - печатные, реже - прокатанные, исполненные пинтадерами. Затем, по частоте использования в сторону убывания следуют штампы в виде волны, креста, сетки («вафельный» штамп) и гладкие отпечатки [Чемякин, 2012, с. 99]. Орнаментальные композиции разнообразятся широкими желобками и единичными валиками, орнаментальные зоны разрежены поясками из ямок, сгруппированными по 2-3 и более. Ha более чем 20 сосудах встречены меандры [Там же, с. 100].

Меандр придает особый колорит всем лозьвинским коллекциям (рис. 183, 3, 5; 185,

3, 6, 8-9). Включенный в орнамент, он скрашивают его монотонность. Самые ранние

образцы меандра, встреченного на лозьвинской керамике, известны на алакульской,

федоровской и амангельдинской посуде [Сорокин, 1962, табл. IV, 74; Стоколос, 1972, рис.

25, 3; Зданович, 1973, рис. 4, 4\ Он образован лентами-отрезками, которые выполнены

протащенной или печатной гребенкой. Позднее они встречаются на керамике

андроноидных культур - пахомовской и сузгунской [Галкин, 1989, рис. 1, 1, 6; Корочкова

и др., 1991, рис. 3, 7, 17; Глушков, 1991, рис. 2, 3, 5; Глушков, Захожая, 2000, рис. 48, 7], в

орнаменте сосудов лучкинского типа [Глушков, Захожая, 2000, с. 101, рис. 40, 2-4; 46, 4],

но в отличие от лозьвинских узоров они проступают на негативе орнаментального поля из

гребенчатых лент и отрезков с симметричными ответвлениями от них. Подобный меандр,

выполненный отдельными отпечатками гладкого и волнистого штампов, т.е. аналогично

лозьвинским, встречен на черкаскульской керамике могильника Березки Vr [Крутских,

353

Шорин, 1984, рис. 3, 5] и на одной из керамических тарелок той же культуры из разреза VI Горбуновскоготорфяника [Хлобыстин, 1976, рис. 17, 2]. Этот выразительныйузор привлек внимание М.П. Грязнова, зафиксировавшего его на посуде позднего бронзового века от Кавказа до енисейских степей [1966, рис. 10, 2, 11, 75]. Идентичные меандры сохранились до наших дней у северных народов Сибири под названиями «уши зайца» [Хомич, 1966, табл. X, 1, 4] и «щучьи зубы» [Лукина, 1979, рис. 71, 7].

B отдельную орнаментальную зону выделены днища (в коллекции ~50 экз.). Здесь помещены концентрически расположенные ямки, крестовидные фигуры, сетки, редко - стилизованные антропоморфные изображения [Чемякин, 2012, с. 101, рис. 2, 7-5].

Среди находок Ахтымьи I имеется инокультурная керамика, сопоставимая по уголковым вдавлениям и широким желобкам с сузгунскими материалами [Там же].

B лозьвинских комплексах встречаются не только штампы-пинтадеры, но и керамические рыболовные грузила [Кокшаров, 1992, рис. 78, 7-5; Сладкова, 2007A, рис. 1, 76-77]. Они делятся на два типа по способу крепления к снасти.

Первый тип (рис. 211, 19-22) - грузила с перехватом. B зависимости от количества перехватов (один или два) делятся на два подтипа. Ha лозьвинскую принадлежность некоторых предметов указывает орнамент, выполненный штампами в виде змейки или сгруппированными ямками (рис. 211, 20-21). Однако об этих изделиях правильнее говорить как о транскультурном явлении, поскольку они характерны для комплексов андроновского и постандроновского времени [Косарев, 1979, с. 23, рис. 2, 3, 6 10]. Грузила с одним-двумя перехватами найдены на памятниках федоровской (Черемуховый куст) [3ax, 1995, с. 61, рис. 40, 1-2, 9-12; Костомарова, 2008, с. 44], пахомовской (Ново-Шадрино VII, Ук VI) [Корочкова, 2010A, с. 71, рис. 8, 10, 13, 14 15, 21; 11, 10], сузгунской (Красная Гора) культур [Галкин, 1991A, с. 92, рис. 3, 5]. Они найдены на сузгунско-бархатовском городище Чеганово-3 [3ax, Зимина, 2008, с. 147, рис. 39, 4-5, 5], на Красногорском и Коловском городищах бархатовской культуры [Матвеев, Оношко, 2009, рис. 11, 4; 19,11-13; 92, 8,10 77], на селищах Щетково 2 и Заводоуковское 9 [Там же, рис. 39, 5, 10, 13, 16; 53, 9 11; 67, 5-6], относимых ко щетковскому и красногорскому этапам той же культуры последней четверти II и начала I тыс. до н.э. [Там же, 2009, рис. 126, 4-5, 10, 57-52], а также известны по переходным бархатовско-баитовским комплексам [Там же, рис. 126, 75].

Второй тип (рис. 211, 14-18) представлен изделиями призматической формы с

продольным отверстием. Длина сохранившихся предметов достигает 39-57 мм. Обломок

четырехгранного призматического грузила найден на поселении Шапкуль VI [Косарев,

1979, рис. 2, 77]. Данному типу близко грузило с Оськинского I городища гамаюнской

354

культуры [Борзунов, 1992, рис. 24, 26]. Оно снабжено продольным отверстием, покрыто зубчатыми отпечатками, но в поперечном сечении имеет форму неправильного овала.

Весьма необычный предмет - пустотелая керамическая погремушка (колокольчик?) с отверстием для подвешивания - происходит с поселения Олымья IV. Лозьвинскую принадлежность изделия выдает характерный орнамент, покрывающий его поверхность. Аналоги поделки известны далеко за пределами Западной Сибири - на полях погребальных урн на территории Австрии, Германии, Польши, Чехии и Северной Венгрии [Нидерле, 1898, с. 317-318, 414-415].

Население, оставившее лозьвинские поселения, знало и металлопроизводство, о чем свидетельствуют тигли с поселений Талья I и Сатыга. Они имеют в плане каплевидную форму, плоское дно и слив в сужающейся части емкости (рис. 211, 23-24). Предметы близки типологически тиглям атлымской культуры финала бронзового века, изделиям с памятников белоярской, калинкинской и кулайской культур Сургутского Приобья [Чемякин, Кокшаров, 1984, с. 122, рис. 5, 8—9; Чемякин, 1989, рис. 2, 77; Борзунов, Чемякин, 2006, рис. 5, 31; 9, 10; 15, 49-50; Чемякин, 2008, рис. 44, 13-14; 58, 27; 67, 11; 78, 110] и иткульских объектов Притоболья [Зимина, 2009, рис. 35, 7] раннего железного века.

Отсутствие самих металлических предметов и капель металла осложняет установление источников поступления сырья лозьвинскому населению. Представление же о металлических изделиях этой поры дают материалы, полученные B.T. Галкиным при раскопках памятника Сузгун Па, на котором найдена керамика сузгунско-лозьвинского облика [Галкин, 1989, с. 129-130, рис. 1, 2]. Это три вотивные поделки из керамики [Там же, рис. 2, 1, 3, 5], представляющие собой уменьшенные копии кельтов с лобным ушком и копья' с прорезным пером (рис. 261, 1-3). He исключена лозьвинская принадлежность двухстворчатой керамической формы с сердечником для отливки втульчатого долота (рис. 261, 7А-Д), найденная A.B. Растороповым на поселении Старый Катыш.

Среди находок с лозьвинских поселений p. Конды упоминаются также каменные

вещи: двусторонне ретушированные наконечники стрел треугольной формы с прямым

основанием, скребки и подпятники [Сладкова, 2007A, с. 164, рис. 1, 16, 8-13].

Представление о камнеобработке дают материалы поселения Низямы VIII (рис. 209-210).

Они свидетельствуют о том, что нижнеобское население дольше кондинского сохраняло

традицию контрударного расщепления камня. По использованию галечникового сырья,

включающего значительное количество кварца (~50%), отщеповой технике расщепления

камня, изготовлению орудий на отщепах, гальках, плитках при минимальной вторичной

обработке низямская коллекция сопоставима более всего с инвентарем

355

позднеполымьятских поселений Геологическое III, VII {табл. 8). Сходство проявляется также в ассортименте орудий, среди которых преобладают скребки, скобели, долотовидные орудия и абразивы.

Теснейшим образом с лозьвинскими памятниками Зауралья связаны поселения атлымской культуры Нижнего Приобья. Это предположение, высказанное в свое время В.Д. Викторовой [1970, с. 256-260], поддержали B.A. Борзунов и Ю.П. Чемякин [1995, с. 176]. Co временем было предложено различать нижнеобский и сургутский локальные варианты атлымской культуры [Матвеев, Матвеева, 1995, с. 59]. Изучению декоративноморфологических особенностей атлымской керамики обоих микрорайонов посвящены исследования Ю.В. Рогозинниковой [2003, с. 189-191] и С.И. Рудковского [2013, с. 269].

Атлымская культура получила свое название по городищу, открытому в 1970 г. в черте поселкаМалый Атлым [Окладников и др., 1979, с. 118, 125]. E.A. Васильев приступил к его раскопкам, исследуя культурный слой условными горизонтами по 10 см, и получил коллекцию атлымской керамики, включающую обломки ~80-90 сосудов. Он разделил ее на дватипа, проследив их соотношение по уровням [1982, с. 7-14].

K посуде I исследователь отнес горшки с прямыми слабо- и сильно профилированными шейками, украшенные ямками и различными вариантами оттисков крестового штампа (рис. 214, 7-5, 7-72). Орнаментальные мотивы представлены ритмично чередующимися поясами плотно поставленных отпечатков косого креста и круглых ямок. Часто ряды ямок заменены рядами зигзагов, треугольников, ромбов, выполненных крестовым штампом. B верхней части некоторых горшков отмечены пальцевые защипы. Орнаментальное поле разделено на горизонтальные зоны.

Второй тип сосудов представлен плоскодонными горшками с дуговидной шейкой, имеющей четкий переход к плечику. Для них характерно увеличение количества элементов орнамента (за счет различных видов гребенчатого штампа) и орнаментальных мотивов. Геометрические узоры в виде одно- и многорядных зигзагов, треугольников, ромбов, нанесенных крестовыми штампами, дополнены «елочными» композициями, выполненными гребенкой (рис. 215, 7-2, 4, 6). Ha самых поздних сосудах появляется орнамент в виде взаимопроникающих фигур. Горизонтальная зональность орнаментальных композиций подчеркнута несколькими резными или гребенчатыми поясками.

E.A. Васильев наметил эволюцию атлымской керамики от ранней (I тип) к поздней

(II тип), тем самым отразив тенденции керамического производства на севере Западной

Сибири в переходное время от бронзового века к железному. Однако эта схема, как любая

356

другая, призвана обратить внимание лишь на особенности, которые, на взгляд археолога, выделяют данный комплекс среди материалов других культур. B ней не предусмотрено никаких исключений, например, присутствие сосудов индивидуальных форм (миниатюрных, нестандартных), не учитываются экземпляры переходного облика, не укладывающиеся в жесткие рамки типологии. Перечисленные «отклонения» можно наблюдать в другой атлымской коллекции, полученной при раскопках поселения Ендырское VIII [Кокшаров, 2007, с. 53-62].

Ha этом нижнеобском памятнике получена коллекция из ~30 сосудов, которые в целом вписываются в намеченную типологию атлымской керамики. Новые материалы дополняют характеристики последней. Здесь представлена посуда, не соответствующая по декоративным и морфологическим признакам ни одному из типов. Это горшок, украшенный только поясками ямок (рис. 198, 7), подчетырехугольная чашечка со сливом, декорированная лунками (рис. 199, 3), сосуд, в плоском дне которого намеренно сделаны отверстия. C поселения происходит целая группа сосудов, относящихся по оформлению шеек к обоим типам, но практически идентичных по характеру нанесенного на них орнамента (сравни рис. 197, 7 и 198, 3, 7, 8, 10 с рис. 197, 5 и 198, 5). Такие находки позволяют корректировать заключение об «устойчивости» сочетаний формы и орнамента атлымской посуды различного типа [Васильев, 1982, с. 7; Он же, 2004, с. 108].

Перечисленные несоответствия не дают оснований рассматривать керамический комплекс поселения Ендырское VIII в качестве некоего деривата классической атлымской керамики, найденной в слое Малоатлымского II городища. Во-первых, расстояние между обоими памятниками по сибирским меркам минимальное, а следовательно, нельзя говорить о локальных различиях. Во-вторых, ендырская коллекция связана с жилищем, куда маловероятно массовое попадание разновременной и инокультурной керамики. В-третьих, следует учитывать факты совместного залегания разнотипной атлымской керамики не только на Ендыре, но и на других поселениях таежного Приобья, например, на поселении Барсова Eopa IE16a [Матвеев, Матвеева, 1995, рис. 2]. Немногочисленные сосуды, обладающие характеристиками керамики I типа, неизменно объявляются гамаюнскими, правда, без уточнения, к какому из семи локальных вариантов этой культуры они относятся [Там же, с. 61; Кузьминых, Чемякин, 1998, с. 114; Чемякин, Карачаров, 2002, с. 34].

E амаюнская посуда уральского происхождения действительно известна в

Сургутском Приобье. Она происходит из раннего (атлымского) слоя Барсова городка E10,

отличаясь примесью талька в глине [Чемякин, Коротаев, 1976, с. 53, 55, рис. 2, 7]. Однако

тальк не известен в посуде северного варианта гамаюнской культуры - вагильского. По

357

наблюдениям B.A. Борзунова, вагильская керамика имеет столь значительное сходство с частью посуды лозьвинского типа, что они становятся трудноотличимы друг от друга [1992, с. 90]. Таким образом, намечается еще одна нерешенная проблема - отсутствие критериев для разграничения вагильских и лозьвинских керамических комплексов в приуральских районах Западной Сибири.

B связи с этим возникает вполне закономерный вопрос: а следует ли относить к атлымской культуре посуду I типа, которая, как выясняется, близка гамаюнской (в вагильском варианте) и лозьвинской? Думается, что да. Доказательство тому - присутствие и одновременное существование обоих типов керамики в составе изученного ендырского жилищного комплекса. Складывается впечатление, что чем дальше от условного «эпицентра культуры» находится тот или иной памятник, тем большим своеобразием обладает связанный с ним керамический комплекс. Ha этом фоне диагностирующие признаки культур (а речь идет прежде всего о керамике) оказываются размытыми, а ареалы - аморфными. Присутствие на городище Малоатлымское II и поселении Ендырское VIII обоих типов керамики, а также посуды синкретичного облика, может свидетельствовать об очень тесных контактах населения севера Западной Сибири, оставившего памятники лозьвинского и атлымского типов.

Существование широтных и меридиональных связей таежных рыболовов и охотников Урала и Западной Сибири прослежено не только по находкам гамаюнской керамики на Барсовой горе, но и оловянно-мышьяково-сурьмянистым бронзам группы BK^[20] с атлымских поселений Сургутского Приобья (Барсова Гора III, объект 107, Барсова Гора Ш16) [Кузьминых, Чемякин, 1998, с. 114], а также по горшку лучкинского типа с поселения Ендырское VIII (рис. 199, 5).

Атлымской керамике второго типа обычно сопутствуют каменные бруски с пазами у торцов на одной из широких плоскостей, но это не означает исключительно атлымской принадлежности этих находок. B Нижнем Приобье такие бруски найдены на памятнике Низямы VIII [Кокшаров, 1991B, с. 99, рис. 2, 46] и Малоатлымском II городище [Васильев, 1982, рис. 3, 7, 2]; в Среднем Приобье - на памятниках барсовской и атлымской культур в урочище Барсова гора (Барсова Гора, объект 107 [Елькина, 1977, рис. 4, 2, 3], поселения БарсоваГора Γ40 [Чемякин, Кокшаров, 1984, рис. 5, 10-13], Γ50 [Чемякин, 1996, рис. 4, 8, 12], IE16a [Матвеев, Матвеева, 1995, рис. 2, 3], атлымское жилище в Барсовом городке ElO

[Чемякин, Коротаев, 1976, рис. 2, S]). B настоящее время существуют два взгляда на назначение подобных вещей. Г.Ф. Коробкова рассматривала их в качестве оселков для заточки и правки ножей, шильев, легких молоточков для холодной ковки металла, обработки других каменных предметов, а также для размельчения и растирания краски [Чемякин, Кокшаров, 1984, с. 122, 129]. Затем они были отнесены к числу рыболовных грузил [Кокшаров, 1991B, с. 99]. Это мнение было поддержано позднее Ю.Б. Сериковым [см.: Чемякин, 1996, с. 70].

5.3.1.