Реализм и дух соперничества

В последнем номере «Эроп» мы, говоря о Данте, упомянули о тех чертах, которые характеризуют, на наш взгляд, реалистическое произведение. Бывает так: помнет автомобилист в заторе крыло своей машины и вынужден отправляться к мастеру — вот так и мы затронули по пути кое-какие понятия, и теперь пришло время в них разобраться.

Для начала постараемся разместить эти понятия в хронологи-ческой последовательности. Если мысли и чувства возникают у нас одновременно и почти неразличимы в своем течении, то само собой разумеется, что стремление уподобиться героям предшествует всему, оно — первично. В чем же состоит воздействие персонажа па читателя? Что воздействует: внешний ли вид, характер, изображаемые события, реакция на них персонажа, размышления и вытекающие из них поступки? Было бы ошибкой недооценивать влияние внешности. Причем не только на женщин, последовательно делающих себе прически под... здесь следует длинный список героинь романов, запечатленных на полотне, перенесенных на сцену, на большой и малый экран.

Влиянию подвержены и мужчины, они часто стремятся походить на того или иного излюбленного персонажа и, уж во всяком случае, сравнивают себя с ним то с радостью, то с унынием. До расцвета натурализма во французской литературе главный герой большинства произведений был неизменно обольстителен или хорош собой. И понятно, что, глядясь в это зеркало, читатель впадал в тихое отчаяние.

Я провел детство в убеждении, что уродлив. Этому способствовали не столько насмешки одноклассников над моими веснушками, сколько неустанное сопоставление себя то с Родриго, то с Атосом, то с д'Артаньяном, Чаттертоном 1 или Рюи Блазом... а ведь это в большинстве своем театральные персонажи, прекрасные собой не по замыслу автора, а ставшие такими уже в сценическом воплощении.

В свою очередь натуралисты перегрузили другую чашу весов.

А потом пришел Ромен Роллан. Надо ли говорить, что in medio staf virtus? Что он одинаково далек и от романтизма и от натурализма? Как бы то ни было, его герои отвечали нашему юношескому пылу. Такие же, как мы, хотя и наделенные врожденными талантами, которым мы могли лишь издали завидовать. Мастера пластических искусств, подобные Микеланджело, музыканты, подобные Бетховену, писатели, подобные Толстому, и позже проповедники нравственных учений, подобные Ганди, наконец, гражданственно настроенные персонажи «Театра Революции» — все они были одарены той гениальностью, что не отгора-живала их от человечества. Напротив. Гении, да, но при этом они оставались людьми.

Поэтому у читателя возникает возможность сопоставлять себя с ними. Но не в том, в чем их бесспорное превосходство — тут они недосягаемы, а в плане характера, где раскрывается то хорошее, что вдохновляет и нас, и то плохое, что и мы замечаем за собой. Эти персонажи жили в нас, или, если угодно, мы вживались в их образы. Эта легкость взаимопроникновения — необходимое условие для диалога. Здесь и зарождается дух соперничества.

Благородное соперничество — не это ли ключевое слово для реализма в литературе? Здесь перед нами персонаж, служащий читателю сначала источником информации, потом стимулом для размышлений о самом себе и определяющий наконец образ его действий.

Все это так, но осторожнее: в понятие «соперничество» не должен вкрадываться смысл понятия «положительный герой». Иначе мы впадем в излишнюю доверчивость или, проще сказать, извратим смысл этого слова.

Французский читатель всегда настроен критически.

Длинная вереница подражаний сопутствует всему ходу литературного процесса во Франции,— подражаний, которые -имеют не меньше успеха и оставляют пе меньший след в памяти, чем те, кому они подражали. «Положительный герой» превращает читателя в стороннего наблюдателя, все более и более отдаляя его от •себя; и уж ни о каком взаимопроникновении, диалоге или доверии не может быть и речи. Конец соперничеству. И, следовательно, реализму.

Случается и обратное: французский читатель в силу все того же критического духа делает для себя некоторые полезные выводы и тогда, когда встречает на страницах романа так называемого «отрицательного героя». Только не подумайте, что ради парадокса мы защищаем «черную» литературу в надежде, что ее сомнительные добродетели благотворно повлияют на читателя. Просто мы хотим подчеркнуть различие между морализирующей литературой и произведениями, при чтении которых читателю удается проникнуться духом соперничества. Эти два вида литературы не соприкасаются, равно как и третий, который мы вправе назвать педагогическим. Отрывки из произведений Роллана передко читают в классах; прекрасно, если после этого у кого-нибудь из .школьников возникнет желание прочесть вещь целиком. Но гроша ломаного не стоит это произведение, если оно писалось лишь в педагогических целях! Роллан творил, явно стремясь вызвать дух соперничества. И прежде всего у самого себя, у автора, который пытался найти в персонажах литературы (и сам сотворил их немало) то душевное равновесие, мастерство, дух братства, которые бы указали ему верный путь. Сначала ему, потом и его читателям. Авторский дух соперничества вызывает, усиливает и подогревает этот дух в читателях. Потому-то с таким восторгом и читаешь всегда Ромена Роллана. Таким образом, дух соперничества, который возникает при взаимодействии с литературными героями и предопределяет дальнейшее поведение читателя, сопутствует реализму и представляет собой условие его существования.

Только что пережитый нами перелом в истории французской литературы XX века, отбросивший в глубокое прошлое все новаторские эксперименты, как бы серьезны они ни были, этот исторический перелом, откроет ли он новые связи между реализмом и духом соперничества? Сейчас трудно себе представить, как смо-жет читатель уподобиться различным «А» Арагона 3 или хотя бы извлечь из них что-либо существенное для своей собственной жизни. Ответ на это даст нам подрастающее поколение.

1965