Для чего нужен роман?

Современность наводнена романом. Это подлинная пора цветения, когда на наших глазах ежедневно распускаются все новые и новые бутоны в триста — четыреста страниц, полные жизненных соков и красоты.

Как же сортировать эту обильную литературную продукцию сегодняшнего дня? Прежде чем отвечать на столь сложный вопрос, нам, безусловно, стоит задуматься над такой мыслью Марселя Пруста: «Чтение лежит у порога духовной жизни, оно может подвести к ней, но не может ее заменить».

Пруст исходил из предположения, что отбор уже произведен и мы имеем дело с хорошими книгами. Несмотря на то что ни одна книга сама по себе не несет всей культуры, тем не менее культура черпается именно из книг, если уметь отыскать в них главное и наполнить этим свою духовную жизнь.

У Жана Поля Сартра есть персонаж 2, который прочитывает целую библиотеку в алфавитном порядке, принимая культуру за сумму прочитанных книг и подменяя этим пастоящее знание и соответствующий образ жизни.

«Француз читает много,— говорит Руссо в «Новой Элоизе»,— но читает он только новые книги; вернее, он пробегает их глазами и даже не столько ради них самих, сколько ради того, чтобы сказать, что он их читал».

Если бы слова Руссо вполне соответствовали действительности, то возник бы вопрос: зачем нужен сегодня этот массовый выпуск романов, научно-фантастической литературы, трудов по искусству, поэзии, истории, книг об исследованиях и путешествиях и даже столь популярных карманных словарей самого разного профиля?

И все-таки, спросите вы, для чего нужен роман? Согласно довольно спорной и несколько метафизической концепции, роман — это нередко принесение себя в дар другим.

Во всяком случае, такой дар невозможен, если нет интереса к людям, реальным или вымышленным. В этом и заключается одна из основных функций романа: он знаменует собой проникновение других людей в замкнутое пространство нашей жизни. Он может быть также событием, через которое познается мир. Но литературное событие — это необязательно шедевр. И не всякий шедевр — непременно литературное событие. Называя данное произведение литературным событием, мы выносим не критическое, а историческое суждение, отмечая исходную дату, рубеж, скандал. Вспомним Флобера («Госпожу Бовари») или Бодлера («Цветы Зла»). Они были молодостью своей эпохи, и она узнавала в иих себя. Такова в числе прочих причина затевавшихся против них процессов.

Итак, роман выступает как дар, причем тот, кто его преподносит, неизбежно сопоставляет себя с тем, кому этот дар предназначен, то есть с читателем, независимо от того, стремится ли он возвысить его до своего уровня и считает способным на это или подстраивается под вкусы публики или под те вкусы, которые оп ей приписывает.

Книга, как говорит Флобер,— это «сложный организм». Создавая роман, писатель, по сути дела, посылает сигнал, чтобы внешне обыденная речь, книга, адресованная нам и написанная с расчетом на нас, донесла этот сигнал как приглашение к раз-говору.

Во всяком случае книга играет свою роль посредника. Она передает нечто, что побуждает нас к размышлению. Призывает вступпть с ней в молчаливый диалог. Оказывает на нас незаметное, скрытое воздействие взгляда и чувства.

Вот почему, как советуют потребителю, надо знать «твердую цепу товара» — я имею в виду литературные премии. Ибо

Ц Зак. 574 существует опасность проявить недостаточную требовательность — требовательность к себе и к другим.

В сущности, такой строгой иерархии в нашем повседневном чтении не существует. Один роман неизменно влечет за собой другой. И, как всякое действие человека, он в той или иной мере наделен выразительностью.

Роман, таким образом, есть не что иное, как момент присутствия авторского сознания среди людей, с которыми что-то происходит. Это присутствие может быть длительным, если язык достигает такого совершенства, что смысл произведения не перестает удивлять и волновать.

Выражаясь обобщенно, роман может передавать «вйдение» мира. Он стремится построить необходимые мосты, чтобы вымысел подвел к размышлению, чтобы язык романа был активным посредником. Такова его основная функция.

Есть у него и другие функции, которые, словно в партитуре, соответствуют разным регистрам.

Обладая зарядом эмоций — эмоций своих воображаемых или реальных персонажей — роман далек от того, чтобы сделать этих персонажей для нас непроницаемыми, оставить скрытыми их внутренние побуждения; напротив, он приобретает большую ценность от того, что расширяет границы нашего существа и заставляет нас испытать всевозможные радости и горести. Он изображает их с гордостью и могучей способностью проникать повсюду.

Безумная жажда узнать свою судьбу постепенно превращает его в огромную машину самоутверждения. Нет пределов ни в одной области — в психологии, в психоанализе, в социологии, в истории и т. д.,— которые он не считал бы себя способным с легкостью преодолеть.

Он овладевает известным, часто выходит за его рамки и намеревается постичь непознаваемое. Он идет на любой риск, не отступает перед осмыслением абсурда, пытается говорить языком бессознательного. Он пускается на хитрости, прибегая к помощи любой науки и любой техники, чтобы воссоздать обстановку и состояния души в нашем мире.

И странное дело, чем обширней становится его поприще, тем настойчивей, возвращаясь к раздумьям о самом себе, он сам с собой полемизирует. Пересматривая свои основные принципы, он все чаще и чаще вызывает недоумение. Но ничто его не смущает, даже если кто-то не признает его возможностей или ставит под вопрос его право на место в ряду методов познания общества и человека.

Роман — поэзия человеческой пахмяти — обретает все новые и новые силы. Стоит только скептикам объявить его обреченным на гибель, как он сейчас же представляет доказательства своей жиз-нестойкости. И выясняется, что романом вымощена наша эпоха.

Вовлеченный в поток творческого соперничества и коммер-ческой конкуренции, он становится в позу носителя трагического сознания нашего мира. Он сокрушает самые незыблемые идеалы пли, наоборот, превозносит их. Опираясь на социальное и индиви-дуальное существование огромной совокупности людей, он отыскивает смысл нашей жизни... своими особыми средствами ро-мана.

Этим и объясняется, по нашему мнению, тот факт, что любое наше высокоиндустриализированное общество буквально наводне-но романами. У всех есть, что сказать. Но не каждому, вероятно, дано написать роман. Есть много путей высказаться. Документальный очерк, памфлет, эссе, дневник — это тоже возможные формы самовыражения. И это тоже может быть настоящим искусством.

Наш мыслительный инструментарий стал сегодня настолько разнообразным и сложным, что этот плод нашей изобретатель-ности и тысячелетних усилий, несмотря на удивительные дости-жения, не в состоянии пока вобрать все аспекты жизни в единое обширное понимание. Сама наука открывает в повседневной жиз-ни области, недоступные рациональному объяснению. И то, что научная мысль облекается в словесную форму, ведет, естественно, к настоящим языковым экспансиям. Среди всех чудес, которые открывает для нас наука, кто может лучше, чем роман, выразить свойственную человеку тоску непрестанных поисков счастья?

Перефразируя известное высказывание Сен-Жтоста, если «счастье — новая идея для Европы» 3, то роман, который повест-вует о поисках счастья, имеет все основания жить и жить долго. Постоянное обновление романической техники — что, собственно, и есть предмет литературной критики — могло бы, таким образом, отражать изменения в этой области.

Романический вымысел — это игра, которая выносит на дневной свет ночные образы. Он пожизненно обречен обещать нам больше, чем у нас есть. Именно поэтому роман — противополож-ность критики. И все-таки они похожи, эти братья-враги!

1976