ДЛЯ ЧЕГО ЧЕЛОВЕКУ ЯЗЫК?

Из всех живых существ только человек одарен речью.

Аристотель

В названии этой главы слово язык употреблено, разумеется, не в анатоми­ческом смысле, а в лингвистическом: язык как система словесных и дру­гих звуковых средств, которые служат для передачи мыслей и выражения чувств, для общения людей друг с другом.

Это разъяснение отчасти и отвечает на поставленный в заглавии вопрос: затем язык и нужен, чтобы общаться, чтобы обмениваться мыслями, вообще — информацией. Но ведь это очевидно, знакомо всем и каждому. Стоит ли в та­ком случае задавать вопрос (да еще посвящать ему целую главу), однозначный ответ на который известен заранее?

Не будем торопиться. Вдумаемся внимательно в наш заголовок, в каждый его компонент: язык, человек, цель («для чего»). Если определять язык как то, что служит средством общения, то возникает еще один вопрос: достаточно ли такое определение? Можем ли мы назвать языком азбуку Морзе, морскую флаж­ковую сигнализацию? Отнесем ли мы к языку телефон, телеграф (средства общения!)? Наконец, является ли языком в интуитивно понимаемом нами смыс­ле язык дельфинов, которые, как известно, общаются между собой, используя сигналы, находящиеся за порогом слышимости для человеческого уха?

Во всех этих случаях речь идет об очень разных вещах, объединение кото­рых под одним определением: «средства общения» — ничего не проясняет в

Впервые опубликовано в виде книги с тем же названием (М.: Просвещение, 1977).

их сущности. И главное, невозможно считать хотя бы одно из этих средств языком в том смысле, какой мы привыкли вкладывать в выражения «владеть языком», «человеческий язык», «на русском языке» и под.

Значит, привычная для нас еще со школьной скамьи формула «язык — сред­ство общения» — недостаточна: она не раскрывает отличий языка от других средств общения.

Одно из основных отличий заключается в том, что это средство общения людей (сразу отпадает «язык» дельфинов).

Получается, что язык — не просто средство или орудие общения, а особая система звуковых знаков, служащая человеку для мышления и для передачи разнообразной информации и существующая только в человеческом обществе.

Позвольте, вправе возразить внимательный читатель, а то, что при общении друг с другом используют глухонемые — система их жестов, — разве это не язык?

Да, язык. Только форма знака здесь не звуковая, а двигательная. Значение же, которое имеет каждый знак-жест, в принципе не отличается от значения знака-слова — различия лишь в том, как членят неязыковую действительность жесты глухонемых и слова обычного языка: то, чему в языке глухонемых соот­ветствует один жест, может быть названо двумя или несколькими словами.

И знаки-жесты, и знаки-слова служат средством мышления. С их помощью осуществляется так называемая внутренняя речь.

Что же такое внутренняя речь? Это речь «про себя», не слышная для окру­жающих. Вот что пишет о механизме внутренней речи видный психиатр, автор научно-популярных книг В. Леви: «Задумавшись, человек беззвучно шевелит губами. Особенно легко это заметить у детей, у стариков или у людей, очень напряженно, сосредоточенно думающих. Это и есть внутренняя речь, речь про себя, которая в таких случаях оказывается уже не совсем про себя, не совсем внутренней... Записи биотоков с помощью особых приборов показали, что при внутренней речи скрыто работают те же мышцы, что и при внешней: мышцы гортани, губ, языка, диафрагмы, нёба. Но звуков не получается, потому что эта мышечная работа предельно слабая, тонкая, филигранная.

36*

чувством. Мышление глухонемых тоже, очевидно, использует внутреннюю речь, но не мышечно-слуховую, а мышечно-зрительную» (В. Леви. «Охота за мыс­лью»).

Иными словами, подобно тому, как у владеющего звуковым языком челове­ка во время внутренней речи скрыто воспроизводятся мышечные кусочки слов, у глухонемых в той же ситуации воспроизводятся мышечные кусочки жестов. Именно поэтому погруженный в свои мысли глухонемой может делать руками непроизвольные движения, представляющие «свернутые» жесты его языка (сравните с бормотанием — «свертыванием» слов! — напряженно думающего человека).

Итак, язык — чисто человеческое явление, существующее только в че­ловеческом обществе и обслуживающее истинно человеческие потребности: мышление и общение.

Но вот что удивительно: существуя лишь в человеческом обществе и только для его нужд, язык не есть сознательное «изобретение» человека. «По моему глубокому убеждению, — писал знаменитый немецкий лингвист В. Гум­больдт, — язык следует рассматривать как непосредственно заложенный в че­ловеке, ибо сознательным творением человеческого разума язык объяснить невозможно».

Конечно, эти слова нельзя понимать в том смысле, что язык наследствен­ная, биологическая функция человека, подобно врожденным рефлексам, ин­стинктам. Нет, В. Гумбольдт имел в виду человеческую — врожденную! — способность обучаться языку той социальной среды, в которой он ро­дился и растет. И это действительно так.

Человек рождается с заложенной в нем способностью обучаться языку, и обучение это происходит с поразительным успехом: в первые же годы жизни ребенок усваивает все практически необходимые навыки думанья и говорения на языке окружающей среды.

Но мне могут возразить: за несколько лет можно научить языку и попугая; пусть в меньшем объеме, но он все же может имитировать человеческую речь.

Рассмотрим теперь нашу проблему исторически. Возникновение и форми­рование языка происходило в человеческом обществе, пусть примитивном, но уже ощущающем две настоятельнейшие потребности: мыслить и общаться. Язык и возник как средство, удовлетворяющее эти потребности. Но можем ли мы сказать, что язык—продукт сознательного творчества отдельных лю­дей? Конечно, нет. Язык сформировался как результат многовековой совмест­

ной трудовой деятельности наших далеких предков и связанной с ней постоян­ной необходимостью контакта, общения. Появление человеческой речи обу­словил сложный комплекс биологических и социальных причин и обстоя­тельств. Но мы не будем останавливаться даже на краткой их характеристике, ибо это увело бы нас от рассмотрения вопроса о том, для чего человеку язык.

Для мышления и общения — это слишком общая формулировка. В реаль­ной жизни язык служит самым разнообразным конкретным целям. Каковы же эти цели?

Чтобы ответить на этот вопрос, надо рассказать о функциях языка.

В повседневной жизни каждый из нас пишет, читает и, больше всего, гово­рит. Например, по данным японских лингвистов, служащий в Японии тратит на разговоры больше семи часов (!), т. е. половину всего времени бодрствова­ния, на чтение — полтора часа, на писание 47 минут.

Во всех этих случаях используется язык, но это использование — неодина­ковое. Даже при выполнении одного вида языковой деятельности, например писания, человек употребляет не одни и те же языковые средства, а разные: школьное сочинение требует иных слов и конструкций, чем деловое заявле­ние; выдавая официальную справку, юрист или делопроизводитель подберут такие выражения, которых мы не встретим в их частных письмах родным или друзьям; инструкция о том, как учить детей плавать, обычно бывает написана таким языком, который «противопоказан» лирическому стихотворению, а га­зетная передовица, как правило, не содержит слов и оборотов, свойственных художественной речи.

Научная статья, объявление, газетный фельетон, жалоба, текст закона, при­ключенческая повесть, заявление директору, школьное сочинение, отчет о фут­больном матче, расписка должника, конспект лекции, поэма, ордер на кварти­ру, дневник, запись в трудовой книжке — во всех этих жанрах письменной речи используется один и тот же язык (скажем — русский). Один и тот же? Нет, разный русский язык.

То же и в устном общении.

На первый взгляд кажется, что устная речь, в отличие от письменной, не сдерживается регламентациями и правилами: говори как нравится, лишь бы собеседник понял тебя...

«Лишь бы собеседник понял тебя»... Но это и есть первое ограничение! Го­ворящий (как, впрочем, и пишущий) должен ориентироваться на слу­шателя, учитывать его интересы: если произносить слова неразборчиво, или слишком быстро, или не с той интонацией, или использовать незнакомые слу­шателю средства (скажем, слова неизвестного ему языка), то общение будет затруднено, а то и прекратится совсем.

Следовательно, в зависимости от того, с кем человек говорит, его речь варьируется: близкий друг поймет с полуслова, но «полуслова» явно недо­статочно, когда отвечаешь урок учителю; в разговоре с незнакомым собеседни­ком нужна речевая (словесная и особенно интонационная) настройка, более длительная и более сложная, чем в беседе с товарищем, хотя и здесь она нуж­на: вступая в контакт, люди как бы нащупывают настроение друг друга, распо­ложенность или, напротив, нерасположенность к разговору, к шутке и т. д. — это предъявляет определенные требования к выбору слов и интонаций.

Наконец, рисунок речи каждого из нас достаточно сильно зависит от того, обращаемся ли мы к официальному лицу или вступаем в разговор с близким человеком. Да и наша собственная роль — тоже фактор немаловажный: если мы в роли воспитателей, то тип речи один, с преобладанием побудительных и «дидактических» средств, если в роли рассказчика — в ходу повествователь­ные интонации, эмоциональная лексика.

В зависимости от того, какую цель мы преследуем: сообщаем новость, кон­статируем факт, настаиваем, обязуемся, просим, побуждаем адресат к действию, возмущаемся несправедливостью, мы выбираем разные средства, прибегаем к разным оборотам и интонациям, используем различные функции слова.

Лингвисты всегда подчеркивают главное назначение языка, основную его функцию— информационную, или функцию сообщения. Она вытека­ет из необходимости «сообщать свои мысли другим и добиваться взаимопони­мания в отношении самых насущных потребностей бытия», как писал извест­ный французский лингвист начала XX в. Шарль Балли.

И в самом деле, постоянно взаимодействуя друг с другом в процессе произ­водства и потребления, в повседневной бытовой и культурной жизни, люди все время что-то сообщают друг другу: свой жизненный опыт, новости, оценки событий, собственные мнения и т. п.

В языке есть средства, наиболее пригодные для осуществления функции сообщения. Это нейтральные в стилистическом отношении слова и конструк­ции, главная задача которых — называть те или иные явления, факты, дей­ствия, не внося никаких — ни положительных, ни отрицательных — оценок: бежать, нападение, быстро, лошадь, стихи, говорить и мн. др. Сравните сло­ва, близкие по значениям, но содержащие в себе положительную или отрица­тельную оценку обозначаемого явления: мчаться {нестись), агрессия (тоже нападение, но «незаконное», с точки зрения говорящего), сломя голову, кляча, вирши (в значении 'плохие стихи'), вещать и вякать и др.

Подобные различия мы можем отметить и в морфологических формах. В газетной корреспонденции вряд ли встретятся слова домище, высоченный, ска­занул, тихонечко. На их месте будут стоять соответствующие им чисто «ин­формативные» слова и сочетания: большой дом, очень высокий, сказал, тихо.

Правда, если внимательно приглядеться к тем и другим словам, то можно заме­тить, что они не соответствуют, не равны друг другу по объему значения. И это действительно так: та эмоциональная окраска, которая характерна для слов и форм вроде кляча и высоченный, очень часто свидетельствует о некой смысло­вой добавке в значении этих единиц — по сравнению с единицами нейтраль­ными. И кроме того, многие из этих слов потому и эмоциональны, что выража­ют оценку факта говорящими. Кляча — не просто лошадь, а слабосильная, изможденная (работой или болезнью) лошадь; домище — не объективно боль­шой дом, а большой, с точки зрения говорящего.

Сходные отношения — между информативными и эмоциональными син­таксическими конструкциями. Например: Он его толкнул — А он как толкнет его, Как он его толканет, Он возьми да и толкни его; Твоя книга мне не нуж­на — Нужна мне твоя книга! (в последнем случае говорящий с возмущением отвергает подозрение в том, что он взял чужую книгу) и т. п.

Там, где требуется только информация, передача сведений, почти не упо­требляются некоторые интонационные типы предложений, например большая часть вопросительных и восклицательных.

Информационная функция языка реализуется во многих жанрах современ­ной литературной речи: радио- или газетной корреспонденции, научной ста­тье, лекции, репортаже. Все это жанры сообщающие. В таких жанрах, как очерк, критическая статья, комментарий на международные темы, стихотворение, выступление на собрании, беседа врача — информативная функция присут­ствует и если не преобладает, то взаимодействует с другими функциями языка: выражения эмоций (ученые называют ее эмотивой), познавательной, агитаци­онной, эстетической, поэтической.

В речевой деятельности человека обычно и естественно именно сочета­ние различных функций языка с преобладанием той или другой. «Чистое» выражение какой-либо одной функции встречается редко.

Иногда одна лишь фраза и даже одно слово (составляющее предложение) может объединять в себе несколько функций. Например, если больной произ­носит Воды! — это одновременно и сообщение (о том, что он хочет пить), и выражение эмоции (чувстважажды), и обращение, «агитация», побуж­дение другого лица к действию (напомним, что одно из значений латинского слова агитацио — 'приведение в действие, побуждение').

Особенно сложно сочетаются языковые функции в художественном тексте: здесь и сообщение, и создание — языковыми средствами — особой установки у читателя, и воздействие словом на его чувства, и элемент агитационный (как в стихах В. Маяковского) и познавательный (как, например, в прозе М. М. Приш­вина, рассказах В. Бианки, в научно-художественных очерках акад. А. Ферс­мана).

В жанрах нехудожественной письменной и устной речи легче выделить ка­кое-либо одно, главное предназначение языка, соответствующее целям данно­го жанра. Так, в научно-популярной статье, докладе, объяснении урока преоб­ладают информационная и познавательная функции, в речи на митинге — аги­тационная, а признание в любви использует язык в его эмотивной (т. е. служа­щей для выражения чувств, эмоций) функции.

Есть еще одна любопытная, и притом очень характерная для человеческого общества, «ипостась» языка.

Всем нам известны такие выражения бытовой речи, как Что нового? Как дела? Как жизнь? и даже просто Ну, как?.. Есть подобные выражения и в дру­гих языках: американцы в качестве приветствия спрашивают друг друга How do you do?, французы — Comment allez-vous? или Comment за va? (« Как по­живаете?), немцы — Wie geht es? (« Как идут дела?), чехи — Jak ta vec stoji? (« Как обстоят дела?) и т. д. Обращаясь так друг к другу, люди редко имеют в виду буквальный смысл этих оборотов. Как раз напротив: тот, кто буквально понимает эти вопросы и начинает педантично рассказывать, как идут у него дела, или перечислять новости, воспринимается окружающими как чудак, че­ловек без юмора. Таков, например, Женька, герой рассказа писательницы В. То­каревой «Зануда»: он «все понимал буквально. Если он чихал и ему говорили Будь здоров, он отвечал: Ладно. Если его спрашивали: Как дела?, начинал под­робно рассказывать, как его дела... Слово здравствуйте огУ. понимал как обра­щение и понимал буквально: "будьте здоровы"».

Иногда говорящие обыгрывают все эти стандартные вопросы. Вот диалог подростков, встретившихся в коридоре школы:

— Ну, как ты?

—Двадцать семь.

— Что — двадцать семь?!

— А что — как?

(Обыгрывается «бессмысленность», т. е. неориентированность ни на какой конкретный смысл, местоименного наречия как в вопросе Ну как ты?).

Подобные вопросы и реплики имеют двойное значение: первое, букваль­ное, которое в общении редко делается важным для говорящих, и второе, кото­рое и значением-то не назовешь: это скорее их назначение — эти обороты употребляются для установления контакта между людьми, для речевой «на­стройки», а совсем не для передачи какой-либо информации. Такую же роль играют некоторые шаблонные фразы о погоде и т. п., которые значимы не столько сами по себе, сколько как средство налаживания коммуникативной связи. А так как связь, социальный контакт — неотъемлемое свойство любого человеческого коллектива, то выходит, что и эта функция языка (ее называют

фатической — от латинского фатум 'изречение') наряду с другими очень существенна с точки зрения общественных отношений между людьми. Подведем краткий итог.

При выяснении вопроса о том, каким целям служит язык, мы пришли к вы­воду, что язык нужен не просто человеку, индивиду, а социальному чело­веку, он необходим обществу людей. Он обслуживает две потребности: мыслить и общаться. Функции языка, которые удовлетворяют эти карди­нальные человеческие потребности, являются социально наиболее важ­ными.