Язык романа * (Фрагменты)Конкретный человек — специфический предмет художественной литературы
Мы все больше и больше свыкаемся с мыслью о безграничности прогресса во всех сферах, и прежде всего в методах литературного анализа — непосредственной сфере деятельности критика.
Однако во имя защиты и прославления науки не станем слишком вольно приравнивать социальный прогресс к техническому, как это сделал когда-то Поль Валери.
«Почти все грезы человечества, воплощенные во всевозможных сказках,— полет, погружение под воду, видение на расстоянии, запечатленная речь, перемещенная и оторванная от своей эпохи и своего источника, и масса других удивительных вещей, которые нам даже не снились,— сегодня перестали быть невозможными и фантастическими.
Сказочные чудеса продаются в любом магазине. Производство волшебных машин кормит тысячи людей.Людовик XIV, находясь на вершине могущества, не имел и сотой доли той власти над природой, тех возможностей развлечь себя, обогатить свой ум или доставить ему новые впечатления, которыми располагает сегодня столько людей весьма невысокого звания.
Современный человек, если он молод, здоров и достаточно состоятелен, летит, куда хочет, стремительно пересекает мир и каждый вечер ложится спать во дворце. Он может менять образ жизни на сотни ладов... Тело Великого Короля было уязвимее, чем тело современного человека, в отношении кожи и мышц, жары и холода. А если Короля мучила боль, то помощь ему оказывали довольно скудную. Он должен был корчиться и стонать под периной, под балдахином без всякой надежды на то, что внезапно наступит успокоение или тихое забытье, которые сегодня с помощью химии можно получить при малейшем недомогании.
Итак, множество людей лучше защищены от боли и скуки, лучше обеспечены удовольствиями и пищей для всякого рода любопытства, чем могущественнейший человек Европы 250 лет назад».
Нынешние пессимисты утверждают, что, покорив космос, человек нарушил свою связь с ним и теперь тоскует по космогоническим мифам древности, которые давали простор фантазии.
Научные открытия будто бы вызывают у нас ностальгию по утраченной цельности. Бесконечно расширив границы нашего мира, считают они, мы оказались запертыми в нем, как в осажденной крепости. Таким образом, современный мир превратился, по их мнению, в настоящий блошиный рынок мировой культуры. Вот потому-то и расплодилось столько романов всяческих видов.Мы не станем судить «человека вообще», абстрактная сущность которого явилась предметом стольких метафизических изысканий и была так язвительно высмеяна Марксом и Энгель-сом в «Святом семействе». Сегодня это снова вошло в моду, но не принесло ничего нового по сравнению с тем, что уже давно было сказано Шопенгауэром, Штирнером Кьеркегором, Ницше и Шпенглером.
Исходить следует из того, что человек — конкретное существо, живущее в определенных исторических условиях и принадлежащее к определенным общественным слоям. С особой очевидностью это обнаруживается в художественной литературе, специфическим предметом которой является конкретный человек. Действительно, сама природа этого искусства побуждает великих писателей в решении проблемы человека руководствоваться не столько абстрактными идеями, сколько заботами, надеждами, желаниями конкретных людей, которые своими руками создают материальные и духовные ценности и страдают от недостатка гармонии в своей общественной и частной жизни.
Горький говорил, что человек чудесней всех чудес, которые он создает. И мы готовы повторить слова Поля Элюара:
Поверить надо нам с тобой, Что может, может человек Свободным стать, стать лучше, чем Ему предписано судьбой.
Пожалуй, литературная критика, которая исследует художественное произведение на основе достижений прогресса в науке, истории, социологии, лингвистике и эстетике, должна прежде всего увидеть в них промежуточные этапы. Не для того чтобы поставить литературу особняком, но, напротив, чтобы лучше выявить звенья той цепи, которой она связана с человеком, всегда остающимся ее подлинным предметом. Мы согласны с тем, что литературная критика, стремясь понять художественное произведение и процесс его создания, может применять строгий метод и использовать различные данные и средства, предоставленные в ее распоряжение современной наукой.
Но это отнюдь не освобождает нас от необходимости раскрыть идеологическую сущность произведений и их авторов. Подлинная критика должна в первую очередь критически подойти к самой себе и осознать ответственность по только перед публикой, но и перед авторами. Тогда всерьез появляется надежда вступить с ними в диалог и определить, где проходит водораздел между теми, кто избирает своим объектом конкретный мир, и теми, кто уходит от него.Мы исходим из реальности, и пустая скорлупа нам не нужна. К тому же мы убеждены, что литература не есть замкнутый в своей специфике, самодовлеющий мир, неподвластный воздейст-вию извне. Однако само по себе действие, каким бы оно ни было настойчивым,— это еще не произведение.
«Не всегда одни и те же произведения искусства открывают доступ к тому, что в нас есть самого чистого, но это всегда произведения искусства»,— говорит Андре Мальро в «Надежде».
Жизнь, действительно, не исчерпывается одним произведени-ем, даже если кто-то положил целую жизнь па то, чтобы его создать.
Когда писатель обращается к жизненному опыту, то в самой возможности соперничать с миром, отражая или отбрасывая его, заключен сигнал, требующий расшифровки. И потому его произведение может быть закончено только читателем.