Проблемы приоритета и множественности открытий

Среди самых ранних конкретных исследований Мертона — те работы 50-60-х годов, о которых ранее уже бегло упоминалось: «Priorities in scientific discovery: a chapter in the sociology of science», 1957 — «Приори-теты в научном открытии: глава по социологии науки»; «Singletons and Multiples in scientific Discovery», 1961 год— перевести непросто: речь идет о единственном и множественных, параллельных научных открытиях) и «Resistanse to the systematic study of multiple discoveries in Science», 1963 — «Сопротивление по отношению к систематическому изучению множественных (параллельных.

Мертон обратил внимание своих читателей на двойной факт, подтверждаемый «тысячью примеров»: речь идет а) об «одновременности» или параллельности, словом, о множестве (multiple) открытий, сделанных в науке разными учеными независимо друг от друга, и о связанных с этим и вообще типичных для науки ожесточенных спорах ученых, научных школ о приоритете; б) о сопротивлении (resistance), которое с разных сторон оказывается по отношению к научному социологическому изучению такого рода открытия и споров вокруг них.

Мертон сослался на имевшуюся к тому времени литературу по вопросу о множественных открытиях — особенно на работы Уильяма Ф. Огборна и Дороти С. Томас, зафиксировавших, описавших 150 таких открытий; их работы появились еще в 1922 году. А отсюда — один из острых вопросов, который в данной связи поставил Мертон: почему понадобилось 40 лет для того, чтобы проблему стали основательно исследовать на конкретном социологическом уровне? Общий ответ и состоит в ссылке на отмеченный ранее факт сопротивления (resistance) и# его подробном исследовании.

Что для нас особенно важно: Мертон использует данную, как бы специальную статью еще и для того, чтобы подвести итог своей предшествующей работы, а также деятельности его группы. Поэтому и в тексте, и в сносках (в произведениях Мертона всегда многочисленных) не упущена возможность упомянуть (уже известные) работы самого Мертона, а также Б.

В первом разделе работы «Resistance...» Мертон подчеркивает стратегическое, как он говорит, одновременно теоретическое и прак-тическое значение названных исследований для социологии науки, для других дисциплин, изучающих науку, а также для процессов управления научной деятельностью. Он фиксирует 8 пунктов, показывающих, как можно практически использовать и теоретически истолковывать данные социологические исследования.

Мертон видит здесь необходмое дополнение к распространившимся в его время психологическим и иным осмыслениям «креативности в науке», сосредоточившимся главным образом на изучении деятельности индивидов и их способностей в эндопсихическом ключе. Здесь же, на уровне социологии науки, исследователи естественно «фокусируются на интерперсональных отношениях, в которые включены ученые в про-цессе их работы» (Res. Р. 240; курсив мой. — Н.М.). При этом социоло-гически используется (с опорой на Ч.Р. Миллза, Т. Каплоу (Caplow) и на собственные разъяснения Мертона) понятие «среды» (milieu) и уточня-ется, что преимущественным объектом социологического исследования станут «малые группы» ученых.

Вместе с тем в поле исследовательской работы должны включаться, по Мертону, такие вопросы, как приспособление новых концепций, методов науки к установившимся (в данной науке) традициям, к формальной и иной организации творческой, продуктивной работы ученых.

Мертон поднимает далее важнейшую проблему «сообщества ученых» (the community of scientists) и применительно к началу 60-х годов верно отмечает, что это понятие в литературе по большей части остается метафорой, а не оперативным концептом и потому нуждается в серьезном социологическом уточнении. Правда, именно в данной статье понятие «научного сообщества» во всей его полноте не разбирается, зато в целостном корпусе исследований самого Мертона и его учеников (прежде всего У. Хэгстрома) это впоследствии делается.

Обращение к «множественным» (параллельным) открытиям, продолжает Мертон, помогает вскрыть и сходство, и различия между типами, отраслями науки. В определенной степени благодаря их сходству, подчеркивает социолог, мы можем привлекать к рассмотрению не только сходные логику, методы исследовательской мысли, но и сходство в «актуальном поведении ученых в каждом из главных подразделений науки», делая акцент на соответствующую социокультурную среду (environment) (Res. P. 243; курсив мой. — Н.М.).

Ключевое значение в исследовании интересующих его аспектов поведения Мертон приписывает тому «моменту», когда ученый «внезапно» узнает: открытие, которое он сделал в результате многолетнего труда и, как он думал, сделал только (only) он — в то же или почти в то же время сделано другими учеными. Что это вызывает стресс, вряд ли можно подвергнуть сомнению. И вот изучению поведения человека науки в состоянии такого именно стресса Мертон и социологи его школы придали особое значение, ибо поведение это, как правило, оказывается «девиантным», т. е. отклоняющимся, не вполне «нормальным» и, однако, совсем не беспричинным. Сильный толчок к нему, по Мертону, дает тот «патогенный акцент на оригинальность», который характерен для деятельности института науки и отдельных ученых (Res. Р. 244). (Почему такой акцент именуется «патогенным» и как это согласуется с добавленной самим Мертоном нормой оригинальности, мы обсудим впоследствии.)

Еще один конкретный аспект, обсуждаемый Мертоном в рассматриваемой работе, связан с финансовой поддержкой, оказываемой науке и ученым как различными фондами, так и государственными органами, которые не поощряют «расточительного дублирования» при распределении денег.

Приходится отвлечься от интересных, но частных проблем и трудностей, возникающих в связи с темой «расточительного дублирования» и самым конкретным образом обсуждаемых Мертоном. Отмечу только: замечания Мертона о том, что проблема «излишнего», «расточительного» применительно к науке плохо разрешена теоретически и практически, относится не только к его, но и к нашему времени. И если с точки зрения тех, кто управляет наукой и распределяет финансы, множественные (параллельные) исследования и открытия — единственно лишь признак «расточительства», то для самой науки и ее коренных функций они продуктивны, по крайней мере в двух смыслах.

Во-первых, открытия как бы подтверждают, подкрепляют друг друга, что особенно ценно, когда они осуществляются в самом деле независимо, действительно параллельно. Тем более, что совершенно идентичных открытий и особенно ведущих к ним путей, методов их обоснования не бывает даже в математических, естественных науках. Знаменитый спор о приоритете между ньютоновцами и лейбницианцами подтверждает это: Ньютон и Лейбниц шли к открытию дифференциального и интегрального исчисления несходными путями, оперировали относительно различными методами, аргументами.

«Методологическое исследование множественности [открытий], — продолжает Мертон, — помогает нам развить социологическую теорию о роли научного гения в развитии науки. Эта новая теория порывает с ложной дизъюнкцией между героической теорией науки, которая приписывает гениям все базисные достижения, и теорией среды (an enviromental theory), согласно которой без этих гениев, взятых вместе, можно было бы обойтись, и если бы их не было, положение дел сложилось бы так же, как с их участием» (Res. Р. 249). В обновленной теории, полагает Мертон, «гением» можно (условно) назвать такого ученого, открытия и теории которого, если бы они остались неизвестными его современникам, впоследствии все равно были бы сделаны, «переоткрыты», пусть не одним, а многими учеными.

Вот почему можно и нужно иметь в виду, считает Мертон, «терапевтическую функцию» рассматриваемых исследований.

Во второй части статьи Мертон более подробно характеризует важное для него понятие «resistance» — сопротивления, взятое в разных взаимосвязанных значениях, прежде всего в виде сопротивления, оказываемого уже и исследованию множественных открытий. Из разъяснений Мертона вытекает, что такое сопротивление является своего рода закономерной, хотя и преувеличенной, подчас экстремальной реакцией отдельных ученых и их малых групп, которая вытекает из неверного усвоения, понимания норм и принципов науки, из неточного осознания ее социальной роли. «Такое сопротивление, — пишет Мертон, — является знаком неверной интерпретации социального института науки, которая подразумевает потенциальную несовместимость [некоторых] ценностей: среди них — ценность, приписываемая оригинальности, которая ведет ученых к тому, что они хотят, чтобы их приоритет был признан, и такой ценности, как скромность, которая заставляет их настаивать на понимании того, сколь малого они, в сущности, смогли добиться.

Эта часть исследования Мертона представляется важным моментом дополнения и расширения его концепции норм науки. Подчас разговор о нормах, принципах, идеалах в философии и даже социологии склоняет соответствующих исследователей к парадному, что ли, разговору. И в ранней мертоновской концепции подчас слышались подобные же нотки. Не то у Мертона 60-70-х годов: он показывает, во-первых, что в конкретных процессах деятельности ученых как раз ревностное следование интериоризированным нормам науки — при условии их неточного, смутного или просто неверного («патогенного») толкования — может привести к конфликтам между учеными, к фрустрациям во внутреннем мире тех или иных исследователей. Во-вторых, выясняется, что особой трудностью является согласование, прилаживание друг к другу норм, ценностей, которые по отдельности приняты, интериори- зированы учеными. В-третьих, когда социологи и другие специалисты в процессе их исследования привлекают внимание к таким больным точкам поведения, жизнедеятельности ученых, последние способны оказывать и часто действительно оказывают явное сопротивление подобным исследованиям.

На последующих страницах работы Мертон, кстати, нередко обращается к конкретному исследованию истории открытия психоанализа

Фрейдом. Это исследование, отмечу, по своему основному замыслу является не просто историко-научным, а тоже становится одной из «глав» социологии науки. Материал, на который здесь опирались MepTQji и его ученица Элинор Барбер, довольно внушительный (разумеется/в том виде, в каком он существовал к началу 60-х годов XX века). Одной из целей здесь был ответ на ряд вопросов, интересных в общей связи анализируемого комплекса мертоновских исследований. Например, вопроса о том, интересовали ли 3. Фрейда споры о приоритете. «Фактически, — отмечал Мертон, — д-р Э. Барбер и я нашли более 150 случаев, когда Фрейд проявил интерес к проблеме приоритета. Сам Фрейд сообщает, что ему даже снились сны о приоритете» (Res. Р. 253). (Целые страницы — 254 и далее — содержат извлечения из различных материалов на эту тему, демонстрирующие сложность, многомерность проблемы, а также амбивалентность ориентаций Фрейда по отношению к приоритету, р. 258.) «Верно и то, что Фрейд, по видимости, не менее заботился о приоритете, чем Ньютон или Галилей, Лаплас или Дарвин или другие гиганты науки, относительно которых биографы и другие авторы заявляли, что у них-де полностью отсутствовал интерес к приоритету — пока честные ученые не представили нам в изобилии свидетельства обратного» (Res. Р. 258). Это ироническое замечание Мертон, с одной стороны, адресует тем отдельным ученым, историкам науки и социологам, которые поначалу дружно бросились доказывать, будто столь «постыдное» дело, как заботы о приоритете, чужды «святой обители» научного труда. С другой стороны, социолог с благодарностью упоминает тех достаточно многочисленных авторов, которые подтвердили выводы из изысканий о приоритете Мертона и его школы.

Согласно Мертону, сложившиеся традиции отношения самих (исследуемых) ученых и исследователей науки тоже являются одним из доказательств упомянутого сопротивления. «Поведение коллег-ученых, включенных в споры по поводу множественных открытий и приоритета, скорее восхваляется или осуждается, чем анализируется. Оно оценивается морально, а систематически не исследуется» (Res. Р. 259).

В качестве примера и доказательства реакции первого рода приводится не «рядовое» мнение, а изречение великого Гёте, который с негодованием говорит обо всех этих «глупых спорах относительно более ранних или более поздних открытий, о плагиате и квази-воровстве» (Res. Р. 260). При всем уважении к авторам подобных суждений Мертон не готов признать такие споры, коллизии простой «глупостью», в чем, я думаю, он совершенно прав. В подтверждение того, что эти и другие беспокойства ученых, поскольку они обусловлены восприимчивостью к нормам, ценностям, в том числе моральным, совсем не «глупость», а особенность действительного, притом разумного и обоснованного поведения отдельных людей, Мертон приводит выразительные слова выдающегося физика Дж. К. Максвелла: «То был крупный шаг вперед в науке, когда люди пришли к убеждению, что для понимания природы вещей они должны были задавать вот какие вопросы: является ли данная вещь хорошей или плохой, вредной или полезной, и какого рода эти вредность или полезность?» (Res. Р. 260).

Если речь идет о спорах, коллизиях относительно приоритета, трудно, вообще говоря, отрицать, что здесь гнездится немало проявлений корыстного, морально непристойного поведения (об этих примерах у Мертона говорится подробно, в том числе и с упоминанием громких в науке имен). Да и вообще «разбирательствами» по поводу приоритета, плагиата и т. д., как известно, полна история науки, что подтверждает правоту Мертона: сама проблема принадлежит к числу очень важных, коль скоро речь идет о реальном поведении ученых и, в частности, о том, какими противоречиями, амбивалентностями отмечены процессы усвоения, истолкования норм науки и адаптации по отношению к ним отдельных индивидов и групп ученых. «Почти всех, кто занимает прочное место в пантеоне наук, — Ньютон, Декарт, Паскаль, Лейбниц или Гюйгенс, Листер, Фарадей, Лаплас или Дэви, — время от времени можно было поймать на том, что они были захвачены такими ожесточенными спорами» — пишет Мертон (Res. Р. 262). Он приводит примеры и из сферы гуманитарных дисциплин, включая философские, экономические науки, социологию, психологию (идут ссылки на Декарта , Паскаля, Гоббса, Конта, Спенсера, Сен-Симона, Маркса, Морено и других известных ученых, мыслителей).

Маленькая главка статьи Мертона посвящена теме «криптомнезии», т. е. бессознательного плагиата, которая исследуется на конкретном материале. Эту проблему я вынуждена оставить в стороне.

В заключительной части статьи Мертон — как бы продолжая тему множественности открытий, — приводит данные о возрастании «множественности» авторов одних и тех же работ, т. е. собственно соавторства, (со ссылкой на исследования Р. Коэна, К. Гроува, Дж. Да- монд, X. Закерман, Б. Берельсона, проведенные на материале физики, химии, биологии, истории).