Постановка проблемы; вклад отечественной мысли
Целостное освещение и этой темы в рамках нашего исследования невозможно. Ограничимся здесь следующими задачами: 1) мы кратко покажем, в каком социальном и исследовательском контексте развива-лась конкретная социология науки; 2) будет дана общая характеристика теоретического значения ряда работ 60-70 годов XX века для развития мертоновских концептуальных парадигм; это значение представляется оправданным видеть в их подкреплении, уточнении, обогащении; 3) будет показано, как параллельно расширяется исследовательское поле социологии науки, вводятся новые темы, проблемы, методы; 4) будет также рассмотрено, когда и в каком направлении отечественная мысль критически осваивала достижения западной социологии науки 60-70-х гг.
В работах и самого Мертона, и ученых его школы в 60-70-80 гг.
XX века исследования часто выходили именно на уровень конкретной социологии науки, обладая вместе с тем немалыми теоретическими достоинствами. Надо отметить, что весьма благоприятным фоном, а часто и подспорьем для социологии оказывались исследования в уже названных ранее сопредельных областях. Так в 1963 году вышла в свет знаменитая книга Д.С. Прайса «Малая наука, большая наука» (в 1966 г. она уже имелась в русском переводе). Означении книги «Структура научных революций» Т. Куна ранее уже говорилось. Мощным массивом развернулись исследования, в том числе и социологические, в востребованной капиталистическими, а также и социалистическими государствами сфере «science policy», т. е. политики по отношению к науке. В эти же годы сильным потоком прорвались работы, в которых придирчиво исследовались предпосылки, возможности и препятствия для развития науки именно в условиях капитализма; высокого уровня достигло изучение общественного мнения в капиталистических странах в его отношении к науке, в том числе и изучение протестных мнений самих ученых.Изучению и осмыслению такого рода зарубежной литературы были, кстати, посвящены основательные работы отечественных ученых, науковедов, страноведов, философов.
В этой связи позволю себе личное замечание. В 70-80 гг. я плотно занималась и этими аспектами проблематики науки, science policy, продолжая анализировать социологию науки, что получило отражение во второй части моей книги «Наука и ученые в условиях современного капитализма» (М., 1976) и ряде других публикаций, посвященных политике США в отношении науки. В то время это позволяло находиться на переднем крае дискуссий по означенной проблематике. (Почему, кстати, могу рекомендовать — как наиболее основательную и сегодня не устаревшую — библиографию к книге «Наука и ученые», где собрана наиболее релевантная теме тогдашняя литература в объеме 340 источников.)Дополнительное обстоятельство, заставляющее нас вспомнить об этих исследованиях, отечественных и зарубежных, состоит в следующем. Если в 70-х гг. нам и в голову не приходило, что животрепещущая для Запада тема «Наука и капитализм» когда-нибудь станет внутренней проблемой и для нашей страны, то теперь, в XXI веке, с утверждением в России капиталистических отношений (притом в форме стихийного, дикого капитализма) и с их поначалу разрушительным воздействием на достаточно развитую науку советского периода — со всем этим выстраданные и высказанные американскими учеными, организаторами, исследователями науки суждения о соотношении науки и капитализма неожиданно стали релевантными и для России наших дней. Не устарело и то, что по этому поводу думали и говорили отечественные исследователи.
Размах, многосторонность, конкретность, критичность западных, прежде всего американских, исследований науки в 60-80 гг. XX в. были беспрецедентными, с чем в определенной степени можно связывать и об-щий бесспорно высокий уровень развития науки в США, и целый ряд ее особенностей организационно-управленческого характера. Например, завидную, для нас недосягаемую эффективность научных идей, через ряд хорошо отлаженных звеньев и механизмов НИОКР находящих вы-ход в практику.
Хочу снова подчеркнуть: ряд отечественных специалистов на очень высоком уровне освоили и сообщили нашим читателям о наиболее важных достижениях различных — новых тогда — дисциплин.
Хороший обзор этого этапа конкретного исследования науки со стороны разных дисциплин (науковедения, социологии науки, в частности, социологии организации науки и управления ею и т. д.) дали отечественные авторы АА. Игнатьев, С.Д. Хайтун, Э.М. Мирский, Б.Г. Юдин — особенно объемно (в более поздней, 1988 г.) книге «Современная западная социология науки» , которую считаю лучшим, до сих пор не превзойденным критическим отечественным трудом на данную тему. Можно рекомендовать эти обобщающие работы тем, кто хочет представить в едином контексте одновременные, так или иначе увязываемые самой логикой понимания науки исследования и усилия известных авторов — П. Лазарсфельда, Т. Куна, М. Полани, Д.С. Прайса, Д. Пельца и Ф. Эндрюса, А. Койре, Д. Блура, Ю. Гарфильда, А. Мидоуса, Д. Крантца и Н. Маллинза, Т. Алена и его группы, Д.С. Лонга, К. Кнорра, Д. Линдсея, К. Стадера и Д. Чубина, Г. Смола и др. (Прекрасна также обширная библиография к статьям названных отечественных авторов.) Именно в единстве, постоянной перекличке с идеями, произведениями авторов, принадлежащих этой мощной когорте, работали Р. Мертон и его сотрудники, как правило, внимательно изучавшие сопредельные области и постоянно ссылавшиеся на релевантные идеи коллег.Интересно, что опыт развития западной социологии науки (мертоновской, в частности) в нашей стране сразу воспринимался и оценивался вместе с работами 60-70-х годов, а также с опорой на западные публикации, подводивших промежуточные итоги развития этой дисциплины. Среди последних заслуженное внимание привлекли обобщающая книга
Н. Сторера «Социология науки» и другие публикации этого автора. Нет нужды специально писать о публикациях Сторера, т. к., во-первых, его работы по социологии науки уже с начала 70-х годов переводились на русский язык, а во-вторых, в ряде отечественных исследований, например, выполненных Э.М. Мирским, роль Сторера в презентировании, уточнении парадигм, «инвентаризации» социологии науки была оценена весьма добротно и точно (в том числе и в свете известных расхождений между оценками Мертона, его ближайших учеников и Н.
Сторера) .В частности, для общего обзора, сделанного школой Мертона (и с учетом уточняющих замечаний Э. Мирского), полезна следующая харак-теристика Сторера: «На основе мертоновской парадигмы были постав-лены вопросы, породившие эмпирическое исследование многих сторон научного сообщества: конкуренции и сотрудничества в научной работе (У. Хэгстром), влияния на получение профессионального признания вне- научных факторов (С. и Дж. Коуэлы, Д. Крейн), последствия получения признания (X. Закерман), структуры сетей нормальных коммуникаций (Д. Крейн, Н. Маллинз, Д.С. Прайс), таких, как порядок имен при соав-торстве (X. Закерман) и дискриминационный характер противопостав-ления фундаментальных и прикладных исследований (Н. Сторер)... Они представляют изучение вопросов, вытекающих из парадигмы, что не ли-шает их творческого, приносящего удовлетворения начала» .
В дальнейшем анализе главное внимание будет сосредоточено на конкретных, а одновременно теоретических исследованиях самого
Мертона (параллельно — лишь о наиболее важных конкретных исследованиях социологов его школы). Из мертоновских исследований тоже придется выделить только те, которые — по прошествии целых десятилетий — кажутся и наиболее глубокими в теоретическом отношении, и не утратившими практической актуальности.