ПРИОРИТЕТ СИНХРОНИЧЕСКОГО ОПИСАНИЯ

Одним из наиболее важных (как в содержательном, так и в тер­минологическом аспекте) противопоставлений, введенных в линг­вистику Ф. де Соссюром, было разграничение диахронического и синхронического исследования языка.

ограничиться некоторым более узким периодом времени. Под син­хроническим исследованием языка понимается описание опреде­ленного «состояния» этого языка (в тот или иной «момент» времени). Важно понять, что синхроническое описание ни в коей мере не сводится к исследованию современного разговорного языка. Впол­не возможен синхронический анализ мертвого языка — при усло­вии, что имеется достаточно данных, сохранившихся в дошедших до нас письменных памятниках. Разумеется, описание мертвого языка будет менее полным, чем описание любого современного разговорного языка, поскольку возможность проверки тех или иных утверждений о языке посредством обращения к его носителям полностью исключается. Тем не менее многие мертвые языки пред­ставлены письменными памятниками достаточно полно для их впол­не приемлемого синхронического описания.

Как мы видели, лингвистика XIX в. (сравнительно-историчес­кое языкознание) занималась прежде всего диахронией (см. § 1.3.1). Принцип приоритета синхронического описания, характерный для большинства лингвистических теорий XX в., предполагает, что исторические соображения не существенны для исследования опре­деленного состояния языка.

В шахматной партии позиция на доске постоянно изменяется, однако в каждый данный момент времени позиция полностью опи­сывается указанием мест, занимаемых шахматными фигурами. Каким путем участники партии пришли к данной позиции (конкрет­ные ходы, их число и их очередность), совершенно не важно для описания самое позиции, поскольку эта последняя может быть описана синхронически без обращения к предшествующим ходам. То же самое, говорит Соссюр, верно относительно языка. Все языки постоянно изменяются, и подобно тому как позиция на шах­матной доске может быть описана безотносительно к последова­тельности ходов, которая привела к данной позиции, последователь­ные (или социально и географически ограниченные) состояния язы­ка могут быть описаны независимо друг от друга.

Поясним сказанное выше примером. В классической латыни посредством разных флексий различалось шесть падежей (см. табл.

9 в § 7.4.2). С помощью падежей выражались различные отношения между словами во фразе. В более поздней латыни — в результате^ более широкого использования предлогов и действия определен­ных звуковых изменений, сокративших число различавшихся флек­сий,— система падежей постепенно сократилась до двух: имени­тельный (падеж подлежащего предложения) и косвенный (падеж, характеризующий прямое дополнение переходного глагола или существительное после предлога). Именно такую ситуацию мы обнаруживаем в древнефранцузском. Однако различие двух паде­жей охватывало не все типы существительных (а также прилага­тельных). Во французском языке древнейшего периода можйб бьі- делить три основных класса существительных:

(Различие основ у существительных класса III между формами именительного падежа единственного числа и другими формами объясняется разными путями развития ударных и неударных глас­ных -латыни: chantre восходит к лат. cantor, a chanteur — к сап- torem.) Сравнение разных классов показывает, что в классе I наличие/отсутствие флексии s не характеризует формы падежа или числа самих по себе. Только в составе сочетания с другими словами форма murs может быть опознана как форма единствен­ного числа (и именительного падежа) или как форма множествен­ного числа (и косвенного падежа). Напротив, в словах класса II наличие s можно рассматривать как показатель форм множествен­ного числа (portes), а отсутствие s — как показатель форм един­ственного числа (porte); различие между падежами в формах слов класса II не выражается. В период между XI и XIV вв. француз­ская система словоизменения существительных и прилагательных в основном была выравнена в соответствии с классом II, то есть различие между именительным и косвенным падежами исчезло, и флексия s стала показателем множественного числа. (Несколько дольше различие между двумя падежами в единственном числе сохранялось в словах класса III: chantre : chanteur, maire : ma- jeur, pastre (patre) : pasteur и т. п.; однако в конце концов оно исче­зло как грамматический признак полностью, оставив в современ­ном французском языке несколько дублетных форм, то есть разных слов с особыми формами единственного и множественного числа.) Такие французские существительные, как fils ‘сын’, Georges, Louis и т.

Теперь можно интерпретировать рассмотренный пример с по­мощью аналогии Ф. де Соссюра. Налицо два состояния данного языка. Становление второй (более поздней) системы нельзя по­нять без обращения к первой (более ранней), но факты истори­ческого развития сами по себе очевидным образом не существен­ны для понимания того, как устроена вторая система. Было бы абсурдно предполагать, например, что во второй системе отноше­ние portes : porte отличается от отношения murs: mur. Каждое со­стояние языка может и должно быть описано само по себе безот­носительно к тому, из чего оно развилось или что может развиться из него. Хотя слова двух состояний языка идентичны по форме (для упрощения изложения мы можем это предположить, прене­брегая фонетическими различиями), грамматические отношения между ними различны. С шахматными фигурами дело обстоит так же: сами фигуры остаются неизменными, изменяются же занима­емые ими места на доске. (В современном французском «позиции на доске» различаются для устного и письменного языков; в устном языке различие между формами единственного и множественного числа если и выражается вообще, то не формой самого слова, а некоторыми другими средствами, такими, как форма определен­ного артикля, согласование глагола с подлежащим, liaison меж­ду формой множественного числа и следующим словом, которое начинается с гласного, и т. д. О том, что структуры письменного и устного французского языка существенно различаются, мы го­ворили в § 1.4.2.)

Лишь немногие носители языка хорошо знают его историю; все же, изучая язык естественным путем, как это делают дети, люди начинают говорить на нем в соответствии с определенными системными принципами, то есть правилами, внутренне прису­щими тем высказываниям, которые они воспринимают.

Следствием принципа приоритета синхронического описания обычно принято считать то, что диахроническое описание предпо­лагает предварительный синхронический анализ различных со­стояний, через которые проходит язык в своем историческом раз­витии. Поскольку в настоящей книге сравнительно-историческому языкознанию отводится второстепенная роль, мы не будем рас­сматривать этот вопрос подробно. Однако в этой связи необходи­мо следующее замечание.

Из удобного терминологического противопоставления синхро­нического и диахронического описания не следует, что само время является детерминирующим фактором языкового изменения. Стро­го говоря, изменение языка не является «чистой» функцией от времени. Существует много разнообразных факторов как внутри языка, так и вне его, которые могут обусловить переход от одного состояния языка к другому; сложное взаимодействие этих факто­ров протекает во времени.

Языковая общность всегда складывается из многих различных групп, и разные аспекты речи членов этих групп (произношение, грамматика, словарь) отражают различия возрастов, места рожде­ния или проживания, профессиональных интересов, образования и т. п. Каждый член языковой общности, конечно, одновременно входит в несколько групп, которые отличаются друг от друга своими языковыми особенностями. Кроме тех языковых различий, которые объясняются существованием внутри общества отдельных социальных и прочих групп, имеют место и важные стилистические различия, связанные с разнообразием функций языка и социально обусловленных ситуаций, в которых язык используется; например различия между официальным и разговорным языком и т. п. В лингвистических работах этой вариативностью в одном конкрет­ном состоянии языка обычно пренебрегают (разумеется, кроме работ, специально посвященных этому вопросу), либо выбирая в качестве объекта описания некоторый социально или стилисти­чески ограниченный фрагмент языка, либо конструируя обобщен­ные единицы описания (по крайней мере в идеале), не чувствитель­ные к подобной вариативности. И в том и в другом случае лингвис­тика несколько огрубляет реальную языковую картину, однако на современном этапе развития лингвистики такое огрубление, вероятно, необходимо. Важно понять лишь то, что большая часть различий между двумя состояниями языка может присутствовать уже в двух вариантах языка, сосуществующих во времени. Таким образом, в «микроскопическом» масштабе, то есть при сравнении двух достаточно близких друг другу во времени состояний языка, невозможно провести четкой границы между диахроническим изме­нением и синхронической вариантностью.

1.4.6.