ВВЕДЕНИЕ К "РУКОВОДСТВУ ПО ЯЗЫКАМ АМЕРИКАНСКИХ ИНДЕЙЦЕВ"

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

РАЗЛИЧИЕ КАТЕГОРИЙ В РАЗЛИЧНЫХ ЯЗЫКАХ

Во всех видах артикулированной речи группы произносимых звуков служат для передачи идей, и каждая группа звуков имеет фиксированное значение.

ОГРАНИЧЕННОСТЬ КОЛИЧЕСТВА ФОНЕТИЧЕСКИХ ГРУПП, ВЫРАЖАЮЩИХ ИДЕИ

Общее количество возможных комбинаций фонетических эле­ментов ограничено. В свою очередь, только ограниченное количе­ство этих последних употребляется для выражения идей. Отсюда следует, что общее количество идей, выражаемых отдельными фо­нетическими группами, ограничено.

Поскольку общая сфера индивидуального опыта, который язык призван выражать, беспредельно видоизменяется и вся его совокуп­ность должна выражаться ограниченным количеством фонетиче­ских групп, постольку очевидно, что все виды артикулированной речи должны основываться на широкой классификации опыта.

Это совпадает с основной чертой человеческого мышления. В на­шем фактическом опыте два чувственных впечатления или эмоцио­нальных состояния никогда не бывают тождественными. Тем не менее мы классифицируем их соответственно сходным чертам в бо­лее широкие или узкие группы, пределы которых можно устанав­ливать на основе разных точек зрения. Вне зависимости от их индивидуальных различий мы распознаем в нашем опыте общие эле­менты и рассматриваем их как соотносимые или даже идентичные при условии, что достаточное количество характерных черт яв-

ляется для них общим. Таким образом, ограничение количества фонетических групп, выражающих отдельные идеи, есть выраже­ние того психологического факта, что множество различных инди­видуальных опытов представляется нам в виде представителей од­ной и той же категории мышления.

Эту черту человеческого мышления и речи можно сравнить известным образом с ограничением всей серии возможных артику­ляционных движений посредством отбора ограниченного количе­ства привычных движений.

В этом месте нашего рассуждения представляется необходимым подчеркнуть тот факт, что группы идей, выражаемых особыми фо­нетическими группами, обнаруживают большие материальные различия в разных языках и ни в коем случае не подчиняются тем же самым принципам классификаций. Если взять пример из ан­глийского языка, то увидим, что идея воды (water) выражается большим разнообразием форм: один термин употребляется для выражения воды как жидкости (liquid); другой представляет воду в виде большого скопления (lake — озеро); третий — в виде текущей в большом (river — река) или малом (brook — ручей), количестве воды; еще другие — в виде rain (дождя), dew (росы), wave (волны), foam (пены). Совершенно очевидно, что это много­образие идей, каждая из которых выражается в английском языке посредством независимого термина, в других языках может выра­жаться с помощью производных одного и того же термина.

В качестве другого примера можно привести слова для снега в эскимосском языке.

В том же языке тюлень в разных условиях выражается различ­ными терминами. Одно слово — общий термин для тюленей, дру­гое обозначает тюленя, греющегося на солнце, третье — тюленя, плывущего на льдине, не говоря уже о множестве имен для тюленей различных возрастов и полов.

В качестве примера способа, которым термины, выражаемые независимыми словами, объединяются в одно понятие, можно при­влечь язык дакота. Термины naxta’ka «брыкать», paxta’ka «связы­вать в пучки», yaxta’ka «кусать», ic’a’xtaka «быть вблизи», baxta’ka «толочь» являются производными общего элемента xtaka «хва­тать», который и объединяет их, в то время как мы употребляем отдельные слова для выражения указанных видоизменяющихся идей.

Совершенно очевидно, что выбор подобных элементарных тер­минов должен до известной степени зависеть от основных интересов народа, и там, где необходимо различать определенные явления во многих аспектах, играющих в жизни народа совершенно незави­симую роль, могут развиваться независимые слова, в то время как в других случаях оказывается достаточной простая модификация единого термина.

В результате получилось, что каждый язык с точки зрения дру­гого языка весьма произволен в своих классификациях. То, что в одном языке представляется единой простой идеей, в другом языке может характеризоваться целой серией отдельных фонети­ческих групп.

Тенденцию языка выражать сложную идею посредством единого термина называют «холофразисом», и в соответствии с этим каждый язык с точки зрения другого может быть холофрастическим. Холо- фразис едва ли можно рассматривать как основную черту прими­тивных языков.

Мы уже имели возможность убедиться, что тот или иной тип классификации выражений можно обнаружить в каждом языке. Эта классификация идей на группы, каждая из которых выражается независимой фонетической группой, делает необходимым, чтобы те понятия, которые не передаются одним из доступных звуковых комплексов, выражались комбинациями или модификациями того, что можно назвать элементарными фонетическими группами в со­ответствии с элементарными идеями, к которым сводится данная конкретная идея.

Эта классификация, а также необходимость выражать один опыт посредством соотносимого другого, что в силу взаимного ограничения способствует определению подлежащей выражению конкретной идеи, обусловливают наличие определенных формаль­ных элементов, определяющих отношения отдельных фонетических групп. Если бы каждая идея выражалась отдельной фонетической группой, было бы возможно существование языков без форм. Но поскольку, однако, идеи выражаются тогда, когда они сводятся к некоторому количеству соотносительных идей, сам тип их отно­шений становится важным элементом артикулированной речи. Отсюда следует, что все языки должны обладать формальными элементами и что их количество должно быть тем больше, чем меньше элементарных фонетических групп, определяющих кон­кретные идеи. В языке, обладающем очень обширным лексическим запасом, количество формальных элементов может быть весьма незначительным.

ГРАММАТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ

Важно отметить, что во всех языках мира количество процессов, применяемых для выражения отношений между терминами, огра­ничено. Предположительно, это объясняется общими характери­стиками артикулированной речи. Единственными методами, упот­ребляемыми для выражения отношений между определенными фо­нетическими группами, являются их расположение в определенном порядке (что может комбинироваться с взаимным фонетическим влиянием составляющих элементов) и внутреннее видоизменение самих фонетических групп. Оба эти метода обнаруживаются у очень многих языков, но иногда употребляется только последователь­ность расположения.

СЛОВО И ПРЕДЛОЖЕНИЕ

С тем чтобы понять значение идей, выражаемых независимыми фонетическими группами, и элементов, выражающих их взаимные отношения, мы должны обсудить здесь вопрос о том, что образует единицу речи. Уже отмечалось, что фонетические элементы как та­ковые можно изолировать только посредством анализа и что в речи они встречаются только в комбинациях, являющихся эквивален­тами понятий.

Поскольку все виды речи служат для сообщения идей, по­стольку естественной единицей выражения является предложение или, иными словами, группа артикулированных звуков, передаю­щих законченную мысль.

He plays well (он играет хорошо) может даже ограничиться одним окончанием -ed (-ал), что тем не менее может быть понято его друзь­ями. Во всех этих случаях ясно, что отдельные элементы выделя­ются вторичным процессом из законченной единицы предложения.

Менее ясна искусственность слова как самостоятельной еди­ницы в тех случаях, когда слово обозначает понятие, ясно отделя­емое от других. Такими словами являются, например, имена существительные. Может показаться, что слово вроде stone (ка­мень) представляет естественную единицу. Однако понятно, что одно слово stone в лучшем случае передает объективную картину, а не законченную мысль.

Таким образом, мы подходим к важному вопросу об отношениях слова и предложения. Основывая ход нашего рассуждения на язы­ках, чрезвычайно различающихся по своим формам, мы можем, очевидно, определить слово как фонетическую группу, которая в силу своего постоянства формы, ясности значения и фонетической независимости легко выделяется из предложения.

Тем не менее в нашем определении есть известные элементы, которые представляются существенными для трактовки звукового комплекса как независимого слова. Фонетическая независимость рассматриваемого элемента с грамматической точки зрения наи­менее важна, но с фонетической точки зрения наиболее существен­на. Выше отмечалось, как трудно установить независимость английского s, выражающего множественное число, посессивность и третье лицо единственного числа в глаголе. Это обусловливается фонетической слабостью этого грамматического элемента. Если бы идея множественности выражалась таким же фонетически сильным элементом, как слово many (много), посессивная часть слова таким же сильным элементом, как предлог of, и третье лицо единствен­ного числа элементом вроде he (он), то тогда бы мы; может быть, с большей легкостью признали эти элементы независимыми сло­вами; фактически мы так и поступаем. Например, stones (камни), John’s (Джона), loves (любит) — отдельные слова, в то время как many sheep, of stone, he went рассматриваются как сочетания из двух слов. Трудности подобного рода встречаются постоянно в американских языках. Так, в языках вроде чинук мы обнаружи­ваем, что модифицирующие элементы выражаются отдельными звуками, фонетически объединяющимися в группы, которые про­износятся без всякого разделения. Например, слово ania’lot «я дал его ей» можно расчленить на следующие элементы: а (время), п «я», і «его», а «ей», / «к», д (направление прочь), t «давать». Здесь опять-таки слабость составляющих элементов и их тесная фонети­ческая связь не позволяют нам рассматривать их как отдельные слова, и только все выражение в целом представляется нам неза­висимой единицей.

В том случае, если мы руководствуемся только одним этим принципом, определение границ словесной единицы представляется чрезвычайно неясным делом в силу уже различия впечатлений о фонетической силе составляющих ее элементов.

Случается, что определенные элементы кажутся нам фонетиче­ски настолько слабыми, что не представляется возможным рас­сматривать их как независимые единицы предложения, в то время как близко родственные формы или даже те же самые формы в других конструкциях приобретают силу, которая у них отсут­ствует в других случаях. В качестве примера подобного рода может быть приведен язык квакиутл, в котором многие прономи­нальные формы представляются чрезвычайно слабыми фонетиче­скими элементами. Так, выражение «Он бьет его этим» передается посредством mix el’deqs, в котором два конечных элемента озна­чают: q—«его», s — «этим». Но когда в это выражение для объекта и инструмента вводятся существительные, q принимает более полную форму ха, a s — более полную форму sa, которые мы можем писать как независимые слова по аналогии с нашими артиклями.

Я очень сомневаюсь, что исследователь, описывающий француз­ский язык таким же способом, каким мы описываем бесписьменные американские языки, будет склонен писать прономинальные эле­менты, входящие в переходный глагол, как независимые слова,— во всяком случае не тогда, когда он описывает индикативные формы позитивного глагола. Он вправе поступать таким образом только тогда, когда установит свободу их позиции, проявляющуюся в негативной и в некоторых вопросительных формах.

Определяющее влияние свободы позиции фонетически фиксиро­ванной части предложения делает необходимым включить ее в наше определение слова.

Всякий раз, когда определенная фонетическая группа выступает в предложении в разнообразии позиций и всегда в той же самой форме, без всяких или по крайней мере без материальных моди­фикаций, мы легко осознаем ее индивидуальность и при анализе языка склонны рассматривать ее как отдельное слово. Эти условия реализуются полностью только в тех случаях, когда рассматри­ваемый звуковой комплекс не обнаруживает вообще никаких модификаций.

Однако могут иметь место менее заметные модификации, осо­бенно в начальной и конечной позициях, которые мы готовы игно­рировать ввиду их меньшей значимости сравнительно с постоян­ством структуры слова. Это встречается, например, в языке дакота, в котором конечный звук постоянного словесного комплекса, имеющего четко определенное значение, автоматически видоизме­няет первый звук последующего словесного комплекса, имеющего такие же качества постоянства. Может иметь место и обратный процесс. Демаркационная линия между тем, что мы обычно назы­ваем двумя словами, в этом случае, строго говоря, исчезает. Но взаимное влияние двух находящихся в связи слов сравнительно настолько слабо, что идея индивидуальности слова перевешивает их органическую связь.

В других случаях, когда органическая связь становится на­столько прочной, что ни один из компонентов не функционирует без ясных следов своей связи, они представляются нам отдельной единицей. В качестве такого положения можно сослаться на эски­мосский язык. В этом языке много элементов, которые ясны по своему значению и сильны по своим фонетическим качествахМ, но которые настолько ограничены в своих позициях, что они всегда следуют за другими определенными частями предложения, никогда не образуют начала законченной фонетической группы, а пред­шествующая фонетическая группа теряет свою более постоянную фонетическую форму, когда они добавляются к ней. Обратимся к примеру: takuvoq означает «он видит»; takulerpoq значит «он начинает видеть». Во второй форме идея виденья заключается в элементе taku-, который сам по себе не полон. Последующий элемент -ler никогда не может открывать предложения и получает значение «начинать» только в связи с предшествующей фонетиче­ской группой, конечный звук которой до известной степени опре­деляется им. В свою очередь, он требует окончания, которым в нашем случае является третье лицо единственного числа слово же, имеющее значение «видеть», требует окончания -voq для этого же лица. Эти окончания также не могут открывать пред­ложения, а их начальные звуки v и р полностью определяются конечными звуками предшествующих элементов. Таким образом, мы видим, что эта группа звуковых комплексов образует прочное единство, объединенное формальной ‘неполноценностью каждой части и далеко идущими взаимными фонетическими влияниями. Языки, в которых элементы так тесно связаны, как в эскимосском, не оставляют никакого сомнения в отношении того, что образует слово в нашем обычном смысле слова. Такое же положение суще­ствует и в ирокезском, напоминающем в этом отношении эски­мосский язык. Возьмем пример из диалекта онейда. Watgajijane- gale «цветок раскрывается» состоит из формальных элементов wa-, и временных, модальных и прономинальных по своему характеру; далее идет а, характеризующее основу jija «цветок», никогда не выступающую отдельно, и, наконец, основа -negate «раскрываться», которая также не имеет самостоятельного суще­ствования.

Во всех этих случаях элементы обладают большой ясностью значения, но отсутствие у них постоянства формы понуждает нас рассматривать их как части одного длинного слова.

В то время как некоторые языки оставляют впечатление достаточного критерия для определения границ слов, существуют случаи, при которых определенные части предложения можно выделить таким образом, что другие части сохраняют свою независимую форму. В американских языках это, в частности, имеет место тогда, когда существительные включаются в глаголь­ный комплекс, не модифицируя свои компоненты. Так обстоит дело, например, в языке павни: ta’tuk“t «я разрезал это для тебя» и riks «стрела» объединяются в tatu*riksk^Mt «я разрезал твою стрелу». Близость связи этих форм проступает еще отчет­ливее в случаях наличия широких фонетических модификаций. Так, элементы ta-t-ru^e-n объединяются в ta’hu'n «я делаю» (так как tr в слове изменяется в Л), a ta-t-rlks-ru⁶n превращается в tahikstu⁶n «я делаю стрелу» (так как г после s превращается в /). В то же время riks «стрела» употребляется как независимое слово.

Если мы будем следовать изложенным выше принципам, мы легко увидим, что один и тот же элемент может одновременно выступать как самостоятельное существительное и затем как часть слова, остаток которого обладает всеми вышеописанными качествами и который по этой причине мы не склонны рассматри­вать как комплекс независимых элементов.

Двусмысленность в отношении независимости частей предложе­ния может также возникнуть и тогда, когда их значение становится зависимым от других частей предложения или когда их значение оказывается настолько неясным и слабым сравнительно с другими частями предложения, что мы предпочитаем рассматривать их как подчиненные части. Когда в фонетическом отношении они сильны, слова этого рода обычно рассматриваются как независимые частицы; когда же, с другой стороны, они фонетически слабы, они обычно рас­сматриваются как модифицирующие части других слов. Хорошие примеры подобного рода содержатся в текстах языка понка, соб­ранных Джеймсом Оуэн Дорсей. Здесь один и тот же элемент часто трактуется как независимая частица, но в других случаях он рас­сматривается в качестве подчиненной части слов. Так, мы встречаем оёата «эти», но jabe ama «бобер».

Аналогичную трактовку грамматики языка сиукс мы обнаружи­ваем у С. Р. Риггса. Здесь мы, например, встречаемся с элементом pi, который всегда трактуется как окончание слова, очевидно, в силу того обстоятельства, что он выражает множественное число, кото­рое в индоевропейских языках всегда обозначается видоизмене­нием слова. С другой стороны, элементы вроде ktansni, обозна­чающие соответственно будущее время и отрицание, трактуются как самостоятельные слова, хотя они функционируют в точно той же форме, что и вышеупомянутое pi.

Другими примерами подобного рода являются модифицирую­щие элементы в языке цимшей, в котором бесчисленные адверби­альные элементы выражаются чрезвычайно слабыми фонетическими группами, имеющими определенные позиции. Здесь также господст­вует абсолютный произвол в отношении подобных фонетических групп, то рассматриваемых как отдельные слова, то объединяемых в одно слово с глагольными выражениями. В таких случаях независимое существование слова, к которому без всяких видоиз­менений присоединяются подобные частицы, побуждает нас рас­сматривать эти элементы в качестве независимых частиц при условии, что они достаточно сильны в фонетическом отношении. С другой стороны, если глагольные выражения, к которым они присоединяются, модифицируются или посредством включения этих элементов в них, или иными путями, мы склонны рассмат­ривать их как части слова.

Представляется далее необходимым более полно обсудить по­нятие слова в его отношениях ко всему предложению, так как этот вопрос играет важную роль в морфологической трактовке американских языков.

ОСНОВА И АФФИКС

Аналитическая трактовка языков приводит к выделению не­которого количества различных групп элементов речи. Когда мы классифицируем их соответственно их функциям, то оказывается, что определенные элементы встречаются в каждом отдельном пред­ложении. Таковы, например, формы, обозначающие субъект и пре­дикат, или в современных европейских языках формы, обозначаю­щие число, время и лицо. Другие элементы, вроде тех, которые обозначают указание, могут наличествовать в предложении, но могут и отсутствовать. Подобные элементы и многие другие трак­туются в наших грамматиках. Эти элементы модифицируют ма­териальное содержание предложения в соответствии со своим ха­рактером, как например в английских предложениях Не strikes him (Он бьет его) и I struck thee (Я бил тебя), где идея битья кого- либо составляет содержание коммуникации, в то время как идеи he, present, him (он, настоящее время, его) и I, past, thee (я, про­шедшее время, тебя) модифицируют первую идею.

Чрезвычайно важно отметить, что это разделение содержащихся в предложении идей на материальное содержание и формальные модификации носит произвольный характер и обусловлено, оче­видно, прежде всего большим разнообразием идей, которые могут быть выражены тем же формальным способом и теми же прономи­нальными и временными элементами. Другими словами, матери­альное содержание предложения может быть представлено субъ­ектом и предикатом, выражающими неограниченное количество понятий, в то время как модифицирующие элементы — в нашем примере местоимения и времена — содержат относительно мало понятий. При изучении языка части, выражающие материальное содержание предложения, обычно относятся нами к области лек­сики; части же, выражающие модифицирующие отношения,— к области грамматики. В современных индоевропейских языках количество понятий, выражаемых подчиненными элементами, вообще ограничено, и по этой причине линия, отделяющая грам­матику от лексики, чрезвычайно отчетлива. Впрочем, при более широком взгляде все этимологические процессы и словообразова­ние следовало бы рассматривать как часть грамматики. А если мы поступим так, то увидим, что даже в индоевропейских языках количество классифицирующих понятий очень велико.

В американских языках различие между грамматикой и лекси­кой часто бывает очень неясно в силу того обстоятельства, что коли­чество элементов, принимающих участие в формальных образова­ниях, весьма велико. Представляется необходимым объяснить это более подробно на ряде примеров. В языке цимшей мы обнаружи­ваем очень большое количество адвербиальных элементов, которые никак нельзя трактовать как совершенно независимые и которые без всякого сомнения следует рассматривать в качестве элементов, модифицирующих глагольные понятия. В силу очень большого количества этих элементов общее количество глаголов движения представляется несколько ограниченным, хотя общее количество глаголов, способных объединяться с этими адвербиальными по­нятиями, значительно больше, чем общее количество самих адвер­биальных понятий. Таким образом, количество наречий фиксиро­вано, а количество глаголов неограниченно. В соответствии с этим положением у нас создается впечатление, что первые являются модифицирующими элементами и должны относиться к грамматике языка, а вторые суть слова и относятся к лексике языка. Коли­чество подобных модифицирующих элементов в эскимосском языке еще больше, и здесь впечатление, что они должны относиться к грамматике, подкрепляется и тем обстоятельством, что они ни­когда не могут занимать начальной позиции и не следуют за само­стоятельным словом, но присоединяются к элементам, которые, будучи произнесены отдельно, не имеют никакого смысла.

Теперь важно отметить, что в ряде языков количество модифи­цирующих элементов может достигать такого числа, что становится трудно установить, какие элементы представляют серии понятий, ограниченных по количеству, и какие представляют почти безгра­ничные серии слов, относящихся к лексике. Это верно, например, применительно к алгонкинскому языку, где в соединении почти со всеми глаголами появляется ряд элементов, каждый в определенной позиции; но каждая из групп настолько многочисленна, что невоз­можно с определенностью обозначить одну группу как слова, моди­фицируемые другой группой, или же наоборот.

Важность этих соображений для наших целей заключается в факте, иллюстрирующем отсутствие определенности в терминах основа и аффикс. Согласно обычной терминологии, аффиксы — это элементы, присоединенные к основам и модифицирующие их. Это определение вполне приемлемо для случаев, когда количество мо­дифицирующих понятий ограничено. Но когда количество модифи­цирующих элементов становится чрезвычайно большим, мы вправе сомневаться, какой из двух элементов является модифицирующим и какой модифицируемым, и в конце концов определение становится абсолютно произвольным. В последующем изложении делается попытка ограничить употребление терминов префикс, суффикс и аффикс только теми случаями, когда количество выражаемых этими элементами понятий строго ограничено. Когда же количество объе­диненных элементов становится таким большим, что их трудно классифицировать, эти термины не употребляются, а элементы трактуются как координирующие.

ИССЛЕДОВАНИЕ ГРАММАТИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ

Из всего сказанного следует, что при объективном исследовании языка необходимо учитывать три момента: во-первых, составляю­щие язык фонетические элементы; во-вторых, группы понятий, выражаемых фонетическими группами, и, в-третьих, способы об­разования и модификации фонетических групп.

Первые шаги — самые трудные в изучении языка. Ученые вновь и вновь приступают к изучению языка, не располагая, однако, не­обходимыми данными. Наука о языке возникла из преимуществен­но практических предпосылок — пользования письмом, изучения литературы, и в частности древних ее памятников, правил изящной речи, но сколько бы ни было затрачено времени на эти вещи, это еще не означает вступления в область собственно лингвистического исследования. Все это, таким образом, находится вне предмета нашего изучения.

язык^[61]

Письмо — не язык, но только способ передачи языка посред­ством видимых знаков. В некоторых странах, таких, как Китай, Египет, Месопотамия, письмо использовалось тысячелетия тому назад, но применительно к большинству языков, на которых го­ворят и ныне, оно стало употребляться в сравнительно недавнее время или же не употребляется и по сию пору. Более того, до воз­никновения книгопечатания грамотность была ограничена очень тесным кругом народов. На многих языках говорили народы, которые на протяжении почти всей своей истории не умели читать и писать; языки таких народов в такой же степени устойчивы, правильны и богаты, как и языки народов с литературной тради­цией. Язык остается тем же самым вне зависимости от того, какая система письма используется для его передачи, точно так же, как и человека не может изменить любой способ его изображения. У японцев было три системы письма, а сейчас они формируют чет­вертую. Когда турки в 1928 г. перешли на латинский алфавит, от­казавшись от арабского, они продолжали говорить так же, как и раньше. С тем чтобы изучить письмо, мы должны кое-что знать и о языке, но обратное положение совершенно не обязательно. Правда, мы извлекаем сведения о речи прошлых времен главным образом из письменных памятников,— и по этой причине нам необходимо изучать и историю письма,— но к этому вынуждают нас обстоятельства. Переводя письменные знаки в действительную речь, мы должны быть очень осторожны: очень часто мы при этом

делаем ошибки и поэтому по возможности всегда следует предпочи­тать живое слово.

Литература как в своей разговорной форме, так и в письменной (что сейчас является обычным) состоит из изящных, или благо­родных, высказываний. Исследователь в области литературы наб­людает высказывания определенного лица (например, Шекспира) и обращает внимание на их содержание и необычные особенности формы. Интересы филолога более широки, так как он занимается культурным значением и фоном того, что он читает. Лингвист, с другой стороны, изучает язык безотносительно к личности; инди­видуальные особенности, которыми язык великого писателя отли­чается от обычной речи его времени, интересуют лингвиста не больше, чем индивидуальные особенности любого другого лица, и во всяком случае меньше, чем особенности, общие для всех гово­рящих на данном языке.

Выделение литературной, или «правильной», речи есть побоч­ный продукт определенных социальных условий. Лингвист должен заниматься ею в такой же мере, в какой он занимается другими лингвистическими явлениями. Тот факт, что одни формы речи ха­рактеризуются как «хорошие» и «правильные», а другие как «пло­хие» и «неправильные», следует трактовать просто как часть линг­вистических данных относительно этих речевых форм. Нет надоб­ности указывать, что это не дает лингвисту права игнорировать ту или иную часть материала или тем более фальсифицировать свой материал: он с полной объективностью должен изучать все речевые формы. В его задачи входит установить, при каких обстоятельствах форма характеризуется тем или иным образом и почему она опре­деляется именно таким образом: почему, например, люди считают, что ain’t «плохо», a am not «хорошо». Это только одна из проблем лингвистики, а так как она не является основной, то к ней сле­дует приступать только после того, как известны многие другие вещи. Но странным образом люди, не имеющие никакой лингви­стической подготовки, затрачивают много усилий на бесполезные дискуссии именно по такого рода вопросам, не углубляясь в изу­чение языка, которое одно может дать им в руки необходимое ис­следовательское оружие.

Исследователь письма, литературы, или философии, или пра­вильной речи, если только он достаточно настойчив и методичен, после напрасных усилий неизбежно приходит к выводу, что ему сначала надо изучить язык, а потом уже приниматься за эти про­блемы. Мы постараемся не идти окольными путями и присту­пим к наблюдению над обычной речью. Мы начнем с наблюдения над актом речевого высказывания в самых простых условиях.

Предположим, что Джек и Джил идут по тропинке. Джил го­лодна. Она видит яблоко на дереве. Она с помощью горла, языка и губ производит ряд звуков. Джек прыгает через изгородь, влезает на дерево, срывает яблоко, приносит его Джил и кладет его ей в руку. Джил ест яблоко.

Последовательность событий можно изучать различными спо­собами, но мы, изучающие язык, должны делать различие между речевым актом и другими явлениями, которые мы будем называть практическими действиями. С этой точки зрения описанный слу­чай состоит из трех частей со следующей временной последователь­ностью:

A. Практические действия, предшествовавшие речевому акту.

Б. Речь.

B. Практические действия, последовавшие за речевым актом.

Рассмотрим сначала практические действия А и В. Действия

А касаются главным образом говорящего —Джил. Она была го­лодна; иными словами, некоторые из ее мускулов сжались, какие- то жидкости, в частности в ее желудке, подверглись секреции. Быть может, ей хотелось также пить: ее язык и гортань были сухими. Световые волны, отражаясь от красного яблока, косну­лись ее глаз. Рядом с ней был Джек. Ее прошлые отношения должны теперь выступить на передний план; допустим, что это были обычные отношения, например, брата и сестры или мужа и жены. Все эти действия, которые предшествовали речи Джил и касались ее, мы назовем стимулом говорящего.

Обратимся теперь к В, практическим действиям, последовав­шим за речью Джил. Они относятся главным образом к слушаю­щему — Джеку — и состоят из добычи яблока и передачи его Джил. Практические действия, которые последовали за речью и касались слушателя, мы назовем реакцией слушающего. Дейст­вия, последовавшие за речью, касаются также и Джил, и это чрезвычайно важное обстоятельство: она берет в свои руки яблоко и ест его.

Совершенно очевидно, что вся наша история зависит от ряда более отдаленных обстоятельств, связанных с А и В. Не каждый Джек и Джил будут поступать подобным образом. Если Джил за­стенчива или если Джек в прошлом вел себя плохо по отношению к ней, она может быть голодной, видеть яблоко и все же ничего не сказать; если Джек недружелюбен к ней, он может не достать ей яблока, если даже она и просила его. Явление речи (и, как мы уви­дим, выбор самих слов), так же как и последовательность практи­ческих действий до и после нее, полностью зависит от всей жизнен­ной истории говорящего и слушающего. В настоящем случае мы будем считать, что все эти предрасполагающие факторы были та­кими, что обусловили события, как мы их рассказали. Исходя из этого, мы хотим узнать, какую роль в этой истории играло ре­чевое высказывание Б.

Если бы Джил была одна, она тоже могла бы быть голодной и томиться жаждой и видеть то же самое яблоко. Если она достаточно сильна и ловка, чтобы перепрыгнуть изгородь и влезть на дерево, она может сама раздобыть себе яблоко и съесть его; если же нет, она должна будет остаться голодной. Одинокая Джил находится в таком же положении, как и лишенное речи животное. Когда жи­вотное голодно и видит или чует пищу, оно направляется к ней; удастся ли ему добыть пищу, зависит от его силы и ловкости. Сте­пень голода и вид или чутье пищи есть стимулы (мы будем обозна­чать их через S), а движение по направлению к пище — реакция (которую мы обозначим через R). Одинокая Джил и лишенное речи животное действуют одинаковым путем, а именно:

S--------------------------------------------------------------------- >R

Когда они достигают своей цели, они получают пищу, если же нет,— если они недостаточно сильны или искусны, чтобы добыть пищу посредством действия R,— они должны остаться голодными.

Само собой разумеется, что для благополучия Джил важно получить яблоко. В большинстве случаев это не вопрос жизни и смерти, но иногда и может им быть; добывшая пищу Джил (или животное) имеет больше шансов выжить и населять эту землю. В соответствии с этим всякое приспособление, увеличивающее шансы Джил добыть пищу, чрезвычайно ценно для нее. Говоря­щая Джил в нашей истории воспользовалась таким приспособле­нием. Сама по себе она обладала такими же шансами получить яблоко, как одинокая Джил или лишенное речи животное. Но вдобавок к этому говорящая Джил располагает еще одним шансом, которого не имеют эти последние. Вместо того чтобы «бороться» с изгородью и деревом, она сделала несколько небольших движе­ний в гортани и ротовой полости, которые произвели звуки. Тот­час Джек начал реагировать, он осуществил ряд действий, которые превышают силы Джил, и в заключение Джил получила яблоко. Язык позволяет реагировать (/?) одному индивиду тогда, когда другой имеет стимулы (5).

В идеальном случае каждый индивид, общающийся с помощью языка с другими в пределах данного коллектива, обладает силой и ловкостью других членов этого коллектива. Чем более эти инди­виды отличаются в отношении своего искусства, тем более широкую сферу власти контролирует каждый индивид. Только один инди­вид должен уметь хорошо лазать, поскольку он один в состоянии добывать фрукты для остальных; только один должен быть хоро­шим рыболовом, поскольку он способен снабжать других рыбой. Разделение труда, а в связи с этим всей деятельности человече­ского общества возможно благодаря языку.

Теперь нам надо рассмотреть Б, явление речи в нашей истории. Это, разумеется, та часть истории, которой мы в качестве исследо­вателей языка главным образом занимаемся. В нашей работе мы наблюдаем Б; А и В касаются нас только потому, что они находятся в связи с Б. Благодаря физиологии и физике мы знаем достаточно относительно явления речи, чтобы выделить в ней три части:

(Б1) Говорящий — Джил — двигает свои голосовые связки (два маленьких мускула внутри адамова яблока), свою нижнюю челюсть, свой язык и т. д. таким образом, чтобы образовать в воз­духе звуковые волны. Эти движения говорящего представляют реакции на стимулы S. Вместо того чтобы совершать практические (выраженные в действии) реакции R, а именно отправиться на добычу яблока, она производит эти звуковые движения, речевую (или замещающую) реакцию, которую мы будем обозначать через маленькую букву г. В итоге Джил в качестве говорящего индивида может реагировать на стимулы не одним, а двумя способами:

S-------------------------------- >R (практическая реакция)

S-------------------------------- ►г (лингвистически замещенная реакция).

В рассматриваемом случае она воспользовалась вторым спо­собом.

(Б2) Звуковые волны в воздушном пространстве ротовой поло­сти Джил вызывают подобные же звуковые волны в окружающем воздухе.

(БЗ) Эти звуковые волны ударяют по барабанным перепонкам Джека и приводят их в вибрацию, что воздействует на нервную систему Джека: Джек слышит речь. Это слышанье действует на Джека как стимул: мы видим, как он бежит и срывает яблоко, а затем вкладывает его в руки Джил, как будто стимулы Джил, со­стоящие из голода и яблока, действуют на него самого. Наблюда­тель с другой планеты, не знающий, что существует такая вещь, как человеческая речь, может подумать, что в теле Джека скры­вается какой-нибудь орган чувств, который и подсказывает ему — «Джил голодна и видит там, наверху, яблоко». Короче говоря, Джек как индивид, принимающий участие в речи, реагирует на два вида стимулов: практический стимул типа S (такой, как голод и вид пищи) и речевой (или замещающий) стимул — определенные вибрации его барабанных перепонок, что мы обозначим через ма­ленькую букву s. Когда мы видим, что Джек что-то делает (на­пример, достает яблоко), его действие может вызываться, как в случае с животным, лишь практическим стимулом (чувством го­лода в его желудке или видом яблока), но в такой же мере часто и речевым стимулом. Его действия R могут обусловливаться не одним, а двумя видами стимулов:

(практические стимулы) S------------------------------------- *R

(лингвистически замещенные стимулы) s---------------------------------------- *R

Совершенно очевидно, что связь между звуковыми движениями Джил (Б1) и слышаньем Джека (БЗ) подлежит очень незначитель­ным видоизменениям, поскольку это не больше как звуковые волны, передаваемые через воздух (Б2). Передавая эту связь пос­редством пунктирной линии, мы можем передать два человеческих способа реагирования на стимулы с помощью следующих двух диаграмм:

безречевая реакция: S---------------------------------- >R

реакция через речь: S--------------------- >r---------------------- s--------------------- >R

Различие между двумя типами ясно. Безречевая реакция про­исходит у того же индивида, у которого зарождается стимул; ин­дивид, у которого зарождается стимул, является единственным, кто может реагировать. Реакция, таким образом, ограничена теми действиями, на которые способен получающий стимулы. В противо­положность этому реакция, переданная посредством языка, мо­жет быть осуществлена индивидом, который не получал практи­ческих стимулов; индивид, у которого зарождается стимул, может побудить другой индивид ответить реакцией, на которую способен этот второй индивид, но не способен первый (говорящий). Стрел­ки на наших диаграммах указывают последовательность событий, совершающихся в пределах тела одного индивида — последова­тельность событий, которая, как нам представляется, обусловли­вается особенностями нервной системы. Таким образом, безрече­вая реакция может иметь место только в теле, которое получает стимулы. С другой стороны, в реакции, осуществляемой посредст­вом речи, наличествует звено, обозначенное посредством пунктир­ной линии и состоящее из звуковых волн: реакция, передаваемая посредством речи, может иметь место в теле любого индивида, слышащего речь; возможности осуществления реакции колоссаль­но возрастают, поскольку различные слушатели способны на бес­предельное многообразие действий. Брешь между телами говоряще­го и слушающего — разрыв двух нервных систем — перекрывается звуковыми волнами.

Биологически существенные вещи одни и те же в обоих слу­чаях — в речевом и в безречевом процессе, а именно S (голод и вид пищи) и R (движения, направленные на добычу пищи). Все

это практическая часть дела. Явление речи s г не более как

средство, которое делает возможным осуществление S и R в различных индивидах. Нормального человека интересует толь­ко S и /?; хотя он пользуется речью и получает от этого зна­чительные выгоды, он не обращает на нее внимание. Произнесение или слышанье слова яблоко не есть еще чей-либо голод. Это, как в любом употреблении речи, только способ получить помощь от своего спутника. Но в качестве исследователей языка мы имеем

дело как раз с речевым явлением (s г), не имеющим ценности

само по себе, но служащим средством для достижения великих целей. Мы различаем язык, предмет нашего изучения, и реальные, или практические, явления, стимулы и реакции. Когда что-либо, что кажется неважным, оказывается тесно связанным с более важ­ными вещами, мы говорим, что оно имеет «значение», в частности оно «означает» эти более важные вещи. Соответственно мы гово­рим, что речевое высказывание, несущественное само по себе, важно потому, что оно обладает значением: значение состоит из важных вещей, с которыми связано речевое высказывание (Б), и именно из практических действий (А и В).

До известной степени некоторые животные реагируют на сти­мулы друг друга. Очевидно, то чудесное координирование, которое мы наблюдаем среди муравьев и пчел, осуществляется посред­ством какой-то формы общения. Использование для этой цели зву­ков достаточно обычно: кузнечики, например, вызывают других кузнечиков посредством стрекотания, производимого трением но­ги по телу. Некоторые животные, вроде человека, используют голосовые звуки. Птицы производят звуковые волны посредством евстахиевой трубы (syrinx), пары красноватых органов, рас­положенных поверх легких. Высшие животные имеют гортань (1а- rinx) и хрящевидноё образование (у человека оно называется адамовым яблоком) сверху дыхательного горла. Внутри гортани — справа и слева — расположены два мускула; когда эти мускулы— голосовые связки — находятся в напряженном состоянии, выды­хаемый воздух заставляет их вибрировать, в результате чего возникает звук. Этот звук мы называем голосом.

Человеческая речь весьма значительно отличается от сигна­лоподобных действий животных, если даже они используют го­лос. Собаки, например, производят только два или три вида звуков — лай, ворчание и визг; собака может заставить действо­вать другую собаку только с помощью этих немногих сигналов. Попугаи способны производить большое количество разнообраз­ных звуков, но, по-видимому, не реагируют различным образом на различные звуки. Человек произносит различные виды голосо­вых звуков и использует это многообразие: под влиянием опре­деленных типов стимулов он производит определенные голосовые звуки, и его товарищи, слыша эти самые звуки, поступают соот­ветствующим образом. Короче говоря, в человеческой речи раз­личные звуки обладают различным значением. Изучать эту коор­динацию определенных звуков с определенными значениями — значит изучать язык.

Эта координация позволяет человеку общаться с большой яс­ностью. Если мы, например, сообщаем кому-либо адрес дома, ко­торый он ни разу не видел, мы делаем нечто, на что не способ­но ни одно животное. Каждый индивид не только имеет в своем распоряжении способности других индивидов, но эта кооперация имеет чрезвычайно точный характер. Объем и четкость такой сов­местной работы есть мерило успехов нашей социальной организа­ции. Термин общество или общественная организация — не мета­фора. Человеческая общественная группа действительно единица более высокого порядка, чем единичное животное, точно так же как многоклеточное животное есть единица более высокого поряд­ка, чем единичная клетка. Единичные клетки в многоклеточном организме кооперируют свою деятельность посредством такого приспособления, как нервная система; индивид в человеческом обществе кооперирует свою деятельность посредством звуковых волн.

Разнообразие путей реализации языка настолько очевидно, что мы упомянем только немногие из них. Мы можем передавать сообщение. Когда группа фермеров или торговцев заявляет «Мы хотим построить мост через эту реку», эта новость может про­следовать через городское собрание, городское управление, бюро по делам дорог, инженерную группу, конструкторский отдел, пере­ходя через множество индивидов и множество речевых передач, пока в конце концов в ответ на первоначальный стимул ферме­ров последует деятельность (практическая) рабочих, сооружающих мост. Со способностью передаваться тесно связано и другое ка­чество речи — ее абстрактность. Речевые передачи, находящиеся между практическими стимулами и практическими реакциями, не обладают непосредственным практическим эффектом. В соответ­ствии с этим им можно придавать любую форму при условии, что они будут поняты правильно на заключительном этапе при прак­тическом реагировании. Инженеру, конструирующему мост, нет надобности орудовать реальными балками и перекладинами; он манипулирует только речевыми формами (такими, как числа в вычислениях); если он допускает ошибку, ему не надо разрушать какой-либо материал; ему следует только заменить неправильно избранную речевую форму (например, неправильное число) более подходящей, прежде чем он приступит к реальному строительству. В этом заключается ценность речи с самим собой, или мышления. Детьми мы говорим сами с собой вслух, но под влиянием попра­вок взрослых мы вскоре научаемся подавлять производящие звук движения и заменяем их совершенно неслышными: мы «думаем словами». Польза мышления может быть проиллюстрирована про­цессом счета. Наша способность определять количество без по­мощи речи чрезвычайно ограничена, как каждый может убедиться, бросив взгляд, например, на книжный ряд на полке. Сказать, что «два комплекта вещей» имеют одно и то же количество,— значит, что если мы возьмем одну вещь из первого комплекта и поместим его рядом с вещью из второго комплекта и будем продолжать эту процедуру, не употребляя больше одного раза каждую вещь, то у нас не останется непарных вещей ни в одном из этих двух ком­плектов. Но мы не всегда в состоянии сделать это. Предметы могут быть слишком тяжелые для передвижения, или они могут находиться в разных частях света, или они существуют в разные периоды времени (как, например, стадо овец до и после урагана). Здесь вступает язык. Числа «один», «два», «три», «четыре» и т. д. просто серия слов, которые мы научились произносить в установ­ленном порядке, как заместители вышеописанного процесса. Ис­пользуя их, мы можем «сосчитать» любой комплект предметов посредством установления между ними и числовыми словами пря­мого соответствия, т. е. обозначая словом один один предмет, сло­вом два — другой предмет,словом три — еще следующий предмет и т. д., следя за тем, чтобы каждый предмет использовался только однажды, пока все предметы не будут исчерпаны. Допустим, что, когда мы скажем девятнадцать, больше предметов не останется. В соответствии с этим в любое время и в любом месте мы можем решить посредством простого повторения процесса подсчета пред­метов в новом комплекте, имеет ли он такое же количество пред­метов, как и первый комплект, или же нет. Математика — идеаль­ное использование языка — представляет собой разработку этого процесса. Использование чисел — простейший и яснейший случай пользы «говорения с самим собой», но существует и множество других. Мы думаем, прежде чем действуем.

Конкретные речевые звуки, произносимые людьми под влия­нием определенных стимулов, различаются среди различных групп: человечество говорит на многих языках. Группа людей, использующая одну и ту же систему речевых сигналов,— это речевой коллектив. Очевидно, что ценность языка зависит от упот­ребления его людьми тем же самым образом. Каждый член социаль­ной группы в определенной ситуации должен произносить соот­ветствующие речевые звуки, и, когда он слышит произнесение их другим членом группы, он должен реагировать также соответст­вующим образом. Он должен говорить понятно и понимать, что говорят другие. Это относится даже к наименее цивилизованным общностям; где бы мы ни обнаружили человека, он владеет речью.

Каждый ребенок, родившийся в определенной социальной группе, приобретает речевые привычки и умение реагировать на речь в первые годы своей жизни. Это вне всякого сомнения вели­чайший интеллектуальный подвиг, который обязан совершить каждый из нас. Точно не известно, как ребенок научается говорить; этот процесс происходит приблизительно следующим образом.

(1) Под влиянием различных стимулов ребенок произносит и повторяет голосовые звуки. Это, очевидно, наследственная чер­та. Предположим, что он произносит звук, который мы можем передать через da, хотя, конечно, фактические движения и возни­кающие в результате их звуки отличаются от тех, которые упот­ребляются в стандартной английской речи. Звуковые вибрации ударяют по барабанным перепонкам ребенка, когда он повторяет движения. В результате возникает привычка: когда бы подобный звук ни достигал его ушей, он будет делать те же самые движения ртом, повторяя звук da. Такой лепет тренирует его в воспроиз­ведении голосовых звуков, достигших его ушей.

(2) Некое лицо, например мать, произносит в присутствии ребенка звук, похожий на один из тех слогов, которые лепечет ребенок. Допустим, она произносит doll (кукла). Когда эти звуки достигают ушей ребенка, вступает в игру его привычка (1) и он произносит свой наиболее приближающийся слог da. Мы гово­рим, что он начинает «подражать». Взрослые, видимо, наблюда­ют это повсюду, так как каждый язык, вероятно, содержит опре­деленные детские слова, похожие на детское лепетание, — слова вроде мама, дада, папа: несомненно, они популярны потому, что ребенок легко научается повторять их.

(3) Мать, конечно, употребляет свои слова тогда, когда на­лицо соответствующий стимул. Она произносит doll тогда, когда показывает или дает ребенку куклу. Вид и держание куклы, а также слышанье и произнесение слова doll (т. е. da) повторяются совместно до тех пор, пока у ребенка не сформируется новая при­вычка: вид и ощущение куклы достаточны, чтобы заставить гово­рить его da. Он употребляет теперь слово. Для взрослых оно зву­чит не совсем так, как их слова, но это только в силу некоторого несовершенства. Не похоже на то, чтобы дети сами изобретали слова.

(4) Привычка говорить da при виде куклы дает основание для возникновения дальнейших привычек. Предположим, например, что день за днем ребенку дают куклу (и говорят da, da, da) тотчас после купания. Теперь у него появляется привычка говорить da, da после купания; это значит, что, если мать однажды забудет дать ему куклу, он тем не менее будет после купания кричать da, da. «Он просит свою куклу», — скажет мать и будет права, по­скольку «просьба» или «желание» взрослых не более, как услож­ненный тип той же самой ситуации. Теперь ребенок вступаете аб­страктную, или смещенную, речь: он называет вещь даже тогда, когда она не присутствует.

(5) Речь ребенка совершенствуется своими результатами. Если он произносит da, da достаточно хорошо, его родители понимают его; иными словами — они дают ему куклу. Когда это происходит, вид и ощущение куклы действуют как дополнительные стимулы, и ребенок повторяет и совершенствует свой успешный вариант слова. С другой стороны, если он произносит свои da, da несовершенно, т. е. с большими отклонениями от принятой у взрослых формы doll, тогда его родители не стимулируются к тому, чтобы дать ему куклу. Вместо того чтобы получить добавочные стимулы от вида и ощущения куклы, ребенок теперь отвлекается иными стиму­лами или даже, не получив как обычно после купания куклу, он раздражается, что вносит беспорядок в его недавние впечатления. Короче говоря, его более совершенные попытки речи укрепляют­ся повторением, а его ошибки рассеиваются в беспорядке. Этот процесс никогда не останавливается. На более поздней стадии, если он говорит Daddy bringed it *, он просто получает разочаро­вывающий ответ No! You must say «Daddy brought it», но если он говорит Daddy brought it, он скорее всего услышит повторе­ние — Yes, Daddy brought it и получит в ответ практическую реак­цию, к которой стремился.

В то же самое время и посредством того же самого процесса ребенок научается слушать. Когда ему дают куклу, он слышит, как сам говорит da, da, а его мать произносит doll. Через некото­рое время слышанье звука оказывается достаточным, чтобы заста­вить его взять куклу. Мать говорит: «Помаши папе ручкой»тогда, когда ребенок уже делает это по своей воле или когда она берет

¹ Искаженная фраза, означающая «Папа принес ее». В детском языке русского ребенка аналогичным примером может служить фраза: «Он хотит (вместо «хочет») есть». (Примечание составителя.) руку ребенка и машет ею. У ребенка формируются привычки действовать установленным образом, когда он слышит речь.

Этот двоякий характер речевых привычек становится все более и более объединенным, поскольку обе фазы всегда происходят совместно. Во всех случаях, когда ребенок усваивает связь S -► г (например, произносит doll, когда он видит куклу), он усваивает также связь s -► R (например, тянется к кукле или берет ее в руки, когда слышит слово doll). Когда он научается некоторому коли­честву такого рода двояких комплексов, он развивает привычку связывать один тип комплекса с другим: как только он научается произносить новое слово, он способен и реагировать на него, когда его произносят другие, и обратно,— когда он научается реагиро­вать на новое слово, он обычно способен и произносить его при соответствующей ситуации. Последний переход, по-видимому, более трудный; в более поздней жизни мы устанавливаем, что индивид понимает большое количество речевых форм, которые редко или никогда не употребляет в своей речи.

Явления, которые в нашей диаграмме передаются пунктирной линией, абсолютно ясны. Голосовые связки говорящего, язык, гу­бы и т. д. взаимодействуют с выдыхаемым воздухом таким образом, что возникают звуковые волны; эти волны распространяются по воздуху и достигают барабанных перепонок слушающего, которые начинают вибрировать. Но явления, которые мы передаем стрел­ками, весьма неясны. Мы не понимаем механизма, который за­ставляет людей говорить определенные вещи в определенных си­туациях, или механизм, заставляющий поступать их соответствую­щим образом, когда звуковые волны ударяются о их барабанные перепонки. Очевидно, эти механизмы — фазы нашего общего оснащения для реагирования на стимулы, будь то звуковые волны или что-либо другое. Эти механизмы изучаются в физиологии и особенно в психологии. Изучать их в отношении к языку — зна­чит изучать психологию речи, лингвистическую психологию. При разделении научного труда лингвист имеет дело только с речевыми сигналами (г s); он не компетентен заниматься проблемами фи­зиологии или психологии. Выводы лингвиста, изучающего рече­вые сигналы, будут тем более ценны для психолога, чем менее они искажены предвзятыми мнениями относительно психологии. Мы знаем, что многие лингвисты старшего поколения игнорировали это; они портили или извращали свои работы, пытаясь определять все в терминах психологических теорий. Мы тем вернее избежим подобных ошибок, если обозрим некоторые наиболее очевидные аспекты психологии языка.

Механизм, управляющий языком, должен быть очень сложным и деликатным. Если даже мы знаем очень многое о говорящем и о стимулах, воздействующих на него, мы тем не менее обычно еще не в состоянии предсказать, будет ли он говорить и что он ска­жет. Мы рассмотрели историю с Джеком и Джил как нечто известное нам, как ряд фактов. Если бы мы присутствовали при этом, мы были бы не способны предсказать, скажет ли что-нибудь Джил, когда она увидит яблоко, а если да, то что именно. Даже если мы знаем, что она попросит яблоко, мы не сможем предугадать, скажет ли она «Я голодна», или просто «Пожалуйста!», или «Я хо­чу яблоко», или «Достань мне то яблоко», или «Мне хотелось бы иметь яблоко» и т. д., —возможности почти безграничны. Это ве­ликое многообразие привело к образованию двух теорий о чело­веческом поведении, включая речь.

Менталистическая теория, более старая и все еще превали­рующая как в народных представлениях, так и в научном обиходе, предполагает, что многообразие человеческого поведения обус­ловливается вмешательством некоего внефизического фактора — духа, воли или разума (греческое psyche, отсюда термин психо­логия), наличествующего в каждом человеческом существе. Этот дух согласно менталистической точке зрения совершенно отли­чен от материальных вещей и соответственно подчиняется при­чинности иного порядка или вообще не подчиняется никакой при­чинности. Будет ли Джил говорить и какие слова она произнесет, зависит, таким образом, от деятельности ее разума или воли, а так как этот разум не следует законам материального мира, мы не в состоянии предугадать ее действий.

Материалистическая (или, лучше, механистическая) теория предполагает, что многообразие человеческого поведения, включая речь, обусловливается только тем фактом, что человеческое тело представляет чрезвычайно сложную систему. Человеческие дей­ствия согласно материалистической точке зрения — часть тех про­цессов, причин и следствий, которые мы, например, наблюдаем при изучении физики или химии. Впрочем, человеческое тело на­столько сложная структура, что даже относительно простые изме­нения, такие, например, как падение на сетчатку световых волн, исходящих от красного яблока, могут привести к сложной цепи по­следовательностей, и очень незначительное изменение в состоянии тела может вызвать большие различия в способе реагировать на световые волны. Мы можем предусмотреть действия индивида (на­пример, заставят ли его определенные стимулы говорить и какими точно будут его слова) только в том случае, если мы точно зна­ем структуру его тела в данный момент или — что то же самое — формирование его организма на более ранней ступени (например, при рождении или даже раньше) и обладаем всеми сведениями с ранних изменениях его организма, включая каждый стимул и дейст­вие, которое он произвел на организм.

Частью человеческого тела, ответственной за это деликатное и изменчивое приспособление, является нервная система. Нервная система представляет очень сложный управляющий механизм, кото­рый при изменении в одной части тела (например, при стимулах, воспринятых глазами) делает возможным изменения в других ча­стях тела (например, реагирование посредством протягивания ру­ки к яблоку или движения голосовых связок и языка). Далее ясно, что нервная система изменяется по временам или даже постоянно во время самого процесса управления: способ нашего реагирова­ния во многом зависит от нашего более раннего знакомства с те­ми же самыми или с подобными же стимулами. Будет ли Джил говорить, зависит главным образом от того, любит ли она яблоки и каково ее отношение к Джеку. Мы запоминаем и приобретаем привычки и при этом поучаемся. Нервная система напоминает своеобразный спусковой механизм: очень незначительное изме­нение может приблизить огонь к огромным запасам взрывчатого вещества. Если взять тот случай, который разбирается нами, то только так мы можем объяснить факт, что сложные движения, ко­торые производит Джек, чтобы достать яблоко, были приведены в действие такими незначительными изменениями, как минутное постукивание звуковых волн по его барабанным перепонкам.

Деятельность нервной системы недоступна наблюдению со сто­роны, а человек не обладает органами чувств (такими, например, какими он обладает для деятельности мускулов на его руке), с помощью которых он сам может наблюдать, что происходит в его нервах. В соответствии с этим психолог вынужден прибегать к кос­венным методам исследования.

Одним из таких методов является эксперимент. Психолог под­вергает некоторое количество людей воздействию тщательно по­добранных стимулов в простейших условиях, а затем описывает их реагирование. Обычно он также просит подопытных индивидов «самонаблюдать», т. е. описывать с возможной полнотой, что про­исходит внутри их, когда на них воздействуют стимулы. Тут психологи часто начинают блуждать ввиду отсутствия у них линг­вистических знаний. Неправильно, например, полагать, что язык помогает людям наблюдать вещи, для которых они не имеют ор­ганов чувств, подобных деятельности их собственной нервной сис­темы. Единственное преимущество способа описывания того, что происходит внутри, заключается в том, что в этом случае можно сообщать о стимулах, которые сторонний наблюдатель не может открыть,— например, боль в глазах или щекотание в горле. Но и в этом случае не следует забывать, что язык — это упражнение и привычка; человек иногда не в состоянии описать некоторые сти­мулы просто потому, что его запас речевых привычек не распола­гает необходимыми формулами. Часто сама структура нашего тела обусловливает неправильность описаний; мы с точностью указы­ваем врачу место, где чувствуем боль, а он обнаруживает повреж­дение немного в стороне, в месте, где, на основании наших ложных описаний, его опыт подсказывает, должно быть повреждение. В этой связи психологи заблуждаются нередко потому, что нау­чают своих наблюдателей употреблять технические термины для неясных стимулов, а затем придают особое значение употребле­нию наблюдателями этих терминов.

Анормальные условия, при которых нарушается речь, по-види- мому, отражают общее расстройство и повреждение и не помогают

уяснить конкретный механизм языка. Заикание, вероятно, обус­ловливается несовершенной специализацией двух полушарий головного мозга: у нормального говорящего левое полушарие (или, если человек левша, то правое полушарие) ведает более де­ликатными действиями, в том числе и речью; при заикании эта односторонняя специализация не достигает полного совершенства. Нечеткое произнесение специфических звуков (запинание), если оно не вызвано анатомическими дефектами органов речи, обуслов­ливается, очевидно, подобными же причинами. Головные раны или болезни, поражающие мозг, часто приводят к афазии, расст­ройству употребления речи и реагирования на речь. Генри Хед, имевший необыкновенно богатые возможности для изучения яв­ления афазии у раненых солдат, различает четыре ее типа.

Первый тип хорошо реагирует на речь других и в менее острых случаях употребляет правильные слова для соответствующих объектов, но плохо их произносит или путает; в крайних случаях больной способен сказать немногим больше, чем да или нет. Па­циент рассказывает с трудом: «Я знаю, это не ... правильно ... произносить ... я не всегда ... плавильно это ... потому что я не ухватываю это ... пять или шесть раз .... пока кто-нибудь не ска­жет за меня». В более серьезных случаях пациент на вопрос о его имени отвечает Хонус вместо «Томас» и говорит erst вместо first (первый) и end вместо second (второй).

Второй тип функционирует очень хорошо при простой речи и соответствующим образом произносит слова и короткие фразы, хотя и не с правильным их построением; он может говорить на мало понятном жаргоне, хотя каждое слово достаточно правильно. На вопрос: Have you played any games? (Играли ли вы в какие- нибудь игры?) — пациент отвечает: Played games, yes, played one, day-time, garden (Играл игры, да, играл в одну, днем саду). Мы ниже увидим, что структура нормального языка заставляет нас делать различие между лексическими и грамматическими привыч­ками речи; это нарушено у подобных пациентов.

Третий тип функционирует с трудом при наименовании объектов и испытывает затруднения при подыскании правильных слов, осо­бенно наименований вещей. Его произношение и конструкции хо­роши, но он вынужден употреблять многословные описательные обороты для слов, которые не может найти. Вместо «ножницы» па­циент говорит «чем режут»; вместо «черный» он говорит: «люди, которые мертвы,— другие люди, которые не мертвы, имеют такой цвет». Утерянные слова — по преимуществу наименования конк­ретных объектов. Это состояние представляется усилением тех трудностей в припоминании имен людей и обозначений объектов, которые нормальные люди испытывают в состоянии возбуждения, усталости или при сосредоточении внимания на иных вещах.

Четвертый тип не всегда правильно реагирует на речь других; он не испытывает трудностей при произнесении отдельных слов, но не в состоянии закончить связной речи. Примечательно, что эти

пациенты страдают апраксией; они не могут найти своей дороги и теряются уже, например, при перемещении на другую сторону улицы. Один пациент рассказывает: «Мне кажется, что я понимаю не все, что вы говорите, и, кроме того, я забываю, что мне надо делать». Другой пациент говорит: «Когда я сижу за столом, с трудом беру предмет, например кувшин с молоком, который мне нужен. Я не узнаю его сразу... Я вижу все предметы, но я не узнаю их. Когда мне нужны соль, перец или ложка, я мешаюсь между ними». Расстройство речи явствует из такого ответа пациента: «О, да, я различаю няню и сестру по их платьям: сестра голубая, а няня — о! Я спутался — такое обычное платье сестры, белое, голубое...»

Уже с 1861 г., когда Брока показал, что повреждение третьей фронтальной извилины в левом полушарии мозга сопровождается афазией, начал дискутироваться вопрос о том, не является ли «центр Брока» и другие области коры головного мозга специфи­ческими центрами речевой деятельности. Хед обнаружил опреде­ленное соответствие между различными местами поражения и сво­ими четырьмя типами афазии. Очевидные функциональные иденти­фикации корковых областей всегда связывались с определенными органами: поражение одной области мозга приводит к параличу правой ноги, поражение другой области сопровождается потерей способности реагировать на стимулы в левой части сетчатки и т. д. Итак, речь — очень сложная деятельность, при которой всякого ро­да стимулы приводят к чрезвычайно специфическим движениям гортани и рта; эти последние, кроме того, в физиологическом смы­сле вовсе не являются «органами речи», так как они и у человека и у лишенного речи животного служат иным биологическим целям. Соответственно, многие повреждения нервной системы взаимосвя­заны с речью и определенные повреждения связываются с опре­деленными видами речевых трудностей, но места корки головного мозга, конечно, не координируются со специфическими социально важными чертами языка, такими, как слова или синтаксис. Это с очевидностью явствует из часто противоречивых результатов по­исков различных видов «речевых центров». Можно ожидать, что физиологи добьются лучших результатов, когда они займутся по­исками корреляций между частями коры головного мозга и специ­фической физиологической деятельностью, связанной с речью, например, движениями специфических мускулов или передачей ки- нестезических стимулов из гортани и языка. Ошибочность поисков корреляций между анатомически определенными частями нервной системы и социально определенной деятельности становится осо­бенно очевидной, когда мы наблюдаем за поисками физиологов «визуального словесного центра», управляющего чтением и писа­нием: с таким же успехом можно искать мозговые центры для те­леграфии, управления автомобилем или использования иных но­вейших изобретений. В физиологическом отношении язык не сово­купность функций, но состоит из большого количества разных действий, соединение которых в единый и высоко совершенный комплекс привычек возникает в результате повторяющихся сти­мулов в первые годы жизни человека.

Другой способ изучения человеческой деятельности носит ха­рактер массовых наблюдений. Некоторые виды деятельности очень видоизменяются у одной личности, но весьма постоянны у большой группы людей. Мы не в состоянии предсказать, женится ли данный именно в ближайшие двенадцать месяцев или кто определенный человек кончит самоубийством или попадет в тюрьму, но, имея дело с большим обществом и располагая данными за прошлые годы (или, возможно, и другими сведениями, касающимися экономических условий), статистически можно предугадать коли­чество браков, самоубийств, приговоров за преступления и т. д., которые будут иметь место в ближайшем будущем. Если бы оказа­лось возможным регистрировать все речевые высказывания в пределах крупной общности, мы бы вне всякого сомнения могли бы предсказать, сколько раз данное высказывание (такое, напри­мер, как Доброе утро, Я люблю вас или Как много сегодня апель­синов) будет употреблено в установленный срок. Исследования по­добного рода могли бы дать нам много данных, в особенности о тех изменениях, которые беспрерывно происходят в каждом языке.

Впрочем, существует другой и более простой способ массового изучения человеческой деятельности: изучение установившихся (традиционных) действий. Когда мы приезжаем в чужую страну, мы очень скоро ознакомляемся со многими установившимися мо­делями деятельности, например денежными системами, системами мер и весов, дорожными правилами (следует ли держаться правой стороны, как в Америке и Германии, или левой, как в Англии и Швеции), хорошими манерами, часами еды и пр. Путешественник не собирает статистических данных: небольшое количество наблю­дений устанавливает уже общее направление, которое подтверж­дается и исправляется дальнейшим опытом. Лингвист в этом от­ношении находится в более благоприятном положении: нигде деятельность группы людей не подвергается такой строгой стандар­тизации, как в языковых формах. Большие группы людей создают свои высказывания из одного и того же запаса лексических форм и грамматических конструкций. Таким образом, лингвист в состоянии описать речевые привычки общества, не прибегая к статистике. Нет надобности подчеркивать, что он должен работать добросо­вестно и, в частности, отмечать все обнаруженные формы, не облегчать своей задачи апелляцией к здравому смыслу чита­телей, не ориентироваться на структуру какого-либо другого языка или ту или иную психологическую теорию, а самое главное — не подбирать и не подтасовывать факты в соответствии со своей точкой зрения на то, как следует говорить. Помимо своей непосред­ственной ценности для изучения языка, подобное непредубежден­ное описание является документом огромной значимости для пси­хологии. Опасность при этом заключается в менталистической точке зрения психологии, которая может заставить наблюдателя апеллировать к чисто духовным стандартам, вместо того чтобы опи­сывать факты. Говорить, например, что сочетания слов, которые «чувствуются» как сложные слова, имеют только одно главное ударение (например, blackbird в противоположность black bird),— значит ничего не говорить, так как мы не располагаем способом определять, что говорящий «чувствует»; задача наблюдателя за­ключается в установлении на основании ясного критерия, а если таковой не найден, на основании ряда примеров, какие сочетания или комбинации слов произносятся с одним главным ударением. Исследователь, принявший материалистическую гипотезу в психо­логии, не подвергается подобным искушениям. Можно устано­вить в качестве принципа, что в науках, занимающихся, подобно лингвистике, наблюдением специфических форм человеческой дея­тельности, исследователь должен поступать таким образом, как если бы он придерживался материалистической точки зрения. Практическая эффективность — один из самых сильных доводов в пользу научного материализма.

Наблюдатель, дающий нам на основании массовых наблюде­ний описание речевых привычек общества, не способен рассказать нам что-либо об изменениях, происходящих в языке того или ино­го общества. Такие изменения можно констатировать только по­средством чисто статистического наблюдения на протяжении зна­чительного периода времени. Ввиду отсутствия таковых мы не знаем многого, относящегося к лингвистическим изменениям. В этом отношении, однако, лингвистика также находится в бла­гоприятном положении, так как сравнительный и географический методы изучения, опять-таки посредством массового наблюдения, снабжают нас многим таким, что можно надеяться получить от статистики. Благоприятная позиция нашей науки в указанных отно­шениях обусловливается тем фактом, что язык есть наиболее про­стая и наиболее фундаментальная из всех форм социальной (т. е. специфически человеческой) деятельности. С другой стороны, изу­чение лингвистических изменений возможно благодаря простой случайности и именно в силу существования письменных памят­ников речи прошлого.

Стимулы, вызывающие речь, приводят и к другим реакциям. Некоторые из них не видны со стороны; это деятельность мус­кулов и желез, которая не представляет непосредственной значи­мости для собеседников. Другие представляют важные двигательные реакции, такие, как движение или перемещение объектов. Третьи реакции видимы, но не являются непосредственно сущест­венными; они не изменяют пространственного положения вещей, но они совместно с речью служат в качестве стимулов для слушаю­щих. К этим действиям относятся выражение лица, мимика, тон голоса (если только он не связан с характером языка), несуще­ственное орудование какими-нибудь предметами и прежде всего жесты.

Жествсегда сопровождает речь; в отношении своего харак­тера и объема он обладает индивидуальными различиями, нов зна­чительной степени подчиняется социальным условностям. Италь­янцы больше прибегают к жесту, чем англоязычные народы; в нашем обществе люди привилегированных классов прибегают к жесту реже. В известной мере индивидуальные жесты традицион- ны и в разных обществах подвергаются изменениям. Когда мы про­щально машем рукой, мы держим ее открытой ладонью, а неапо­литанцы при этом обращают обратную сторону ладони.

Большинство жестов не выходит за пределы ясного указания и обрисовки предмета. Американские индейцы равнинных и лес­ных племен сопровождают повествование ненавязчивыми жеста­ми — чуждыми для нас, но вместе с тем вполне понятными. Даже когда жесты носят символический характер, они не выходят да­леко за пределы очевидного, как, например, при указывании назад, за плечи, при обозначении прошедшего времени.

Некоторые общности обладают языком жестов, употребляе­мым в соответствующих условиях вместо речи. Такой язык жестов наблюдается среди низших классов неаполитанцев, у монахов- траппистов (дающих обет молчания), среди индейцев наших за­падных равнин (где племена с различными языками встречаются для торговых и военных переговоров) и у глухонемых.

Совершенно очевидно, что эти языки жестов представляют простое развитие обычных жестов и что любой самый сложный и не тотчас понятный жест основывается на правилах обычной речи. Даже такой очевидный символ, как указание назад для обо­значения прошлого времени, обусловливается, вероятно, лингви­стической привычкой употреблять одно и то же слово для «сзади» и «в прошлом». Каково бы ни было их происхождение, жест так долго играл второстепенную роль при доминирующем положении языка, что он утерял все следы самостоятельности. Рассказы о народах, чей язык настолько несовершенен, что он должен вос­полняться жестами,— чистые мифы. Несомненно, что производство животными голосовых звуков, из которых развился язык, имеют своим основанием реагирующие движения (например, сжатие диа­фрагмы и сужение гортани), которые иногда сопровождались зву­ком. Но бесспорно, что в дальнейшем развитии язык всегда шел впереди жеста.

В том случае, если жест оставляет следы на каком-нибудь предмете, мы вступаем в область мет и рисунков. Этот вид реак­ции имеет то преимущество, что он оставляет постоянную мету, которая повторно может служить стимулом даже после некото­рого периода времени и может быть перенесена на значительное расстояние, чтобы и там оказывать стимулирующее действие. Не­сомненно, именно по этой причине некоторые народы приписывают рисунку магическую силу, вне зависимости от его эстетической ценности.

В некоторых частях мира рисунок развился в письмо. Мы не будем входить в подробности этого процесса. Здесь важно толь­ко отметить, что вычерчивание на предметах заняло подчиненное по отношению к языку положение: вырисовывание определенных линий в качестве поясняющих или замещающих элементов стало неотделимо от произнесения конкретных лингвистических форм.

Искусство передачи определенных речевых форм посредст­вом конкретных видимых знаков значительно увеличило эффек­тивность использования языка. Произнесенное голосом слышно на сравнительно коротком расстоянии и произносится раз или два. А письменное сообщение можно переслать в любое место и сохра­нить на любое время. Одновременно мы можем больше вещей ви­деть, чем слышать, и мы лучше управляемся с видимыми вещами: картами, диаграммами, письменными вычислениями и прочими приспособлениями, которые позволяют нам иметь дело с очень сложными явлениями. Речевые стимулы далеких от нас людей и особенно ушедших с прошлым доступны нам только через посред­ство письма. Это позволяет накоплять знания. Человек науки (но не всегда любитель) обозревает результаты прежних исследовате­лей и прилагает свои усилия к той точке, где они прервали свою работу. Вместо того чтобы всякий раз начинать с начала, наука все более накапливает знания и убыстряет свой бег. Говорят, что по мере того, как мы собираем все больше и больше сведений о речевых реакциях очень одаренных и чрезвычайно специализи­рованных лиц, мы приближаемся в качестве идеального предела к такому состоянию, когда все сведения о событиях во вселенной — в прошлом, настоящем и будущем — можно будет свести (в сим­волической форме, доступной каждому читателю) до размеров одной библиотеки. Не удивительно, что изобретение печати, раз­множающей письменное сообщение в любом количестве экземпля­ров, произвело в нашем образе жизни революцию, которая прохо­дила на протяжении ряда столетий и все еще продолжает свое победное шествие.

Здесь нет надобности распространяться о значении других средств записи, передачи и размножения речи, вроде телеграфа, телефона, фонографа и радио. Польза, например, беспроволочно­го телеграфа при кораблекрушении совершенно очевидна.

Все, что увеличивает жизнеспособность языка, всегда имеет хотя и косвенное, но все расширяющееся воздействие. Даже тот акт речи, который не вызывает немедленной и совершенно опреде­ленной ответной реакции, может изменить предрасположение человека в отношении последующих реакций: красивая поэма, на­пример, может сделать его более чувствительным к дальнейшим стимулам. Общая утонченность и интенсификация человеческих ре­акций не может обойтись без языкового участия. Образование или культура (каким бы словом ни обозначить это явление) зави­сят от повторений и письменной фиксации огромного количества речевых актов.