Дедуктивная стратегия

Все же, подозрения о том, что существуют объекты, которые наши органы чувств не в состоянии регистрировать непосредственно, склонило некоторых исследователей к изменению стратегии и формулированию теории в соответствии с рекомендациями гипотетизма, о котором мы уже упоминали ранее, и связанной с ним позицией гипотетически-дедуктивного метода .

Сторонники этого метода признают контекст открытия несущественным: неважно каким образом была выстроена теория, какие обстоятельства сопутствовали ее возникновению, поскольку единственное, что имеет зна-чение для научного знания, - это способ его обоснования.

правовых и административных.

Описанный процесс связан с позицией гипотетизма, состоящей из двух частей. Первая составляющая - кри-тическая, называемая также антииндукционизмом, со-держит аргументы против индукционизма, индуктивного метода и верификационизма. Вторая составляющая

программная, представляющая позитивную модель на-учного исследования в комплексе с описанием, признанная правильной научной процедурой, заключающейся в методе творческого и смелого выдвижения гипотез, а затем дедуктивного вывода на их основании опытных (практических) предположений и прогнозов. Таким обра-зом, появляется возможность критического противопос-тавления фактам выдвинутых гипотез. Такой, вкратце описанный выше, ход событий называют гипотетически- дедуктивным методом или, принимая во внимание содер-жащуюся в этом методе процедуру критических опровер-гающих тестов, - фальсификационизмом1.

Гипотетизм, связанный, прежде всего, с творчеством Карла Р. Поппера, отвергает концепцию индуктивного метода, основанную на предположении, в соответствии с которым, разум пассивно накапливает, а затем упорядочивает результаты наблюдений и признает такие убеждения наивными. В пользу принятия такой позиции свидетельствует удачная попытка тесно соединить 2 поз-навательные ценности: истину и разъяснение. Истинные научные знания (истина возможна), по Попперу, обладают силой разъяснения, благодаря ним наука может ответить на вопросы «как» и «почему». Однако, для того, чтобы соединить с собой и установить зависимость разъяснения от истины, следует признать индукцию ложной методикой исследования, позволяющей заниматься наукой только в смысле «нашего знания», соответствующего нашим, чувственным человеческим ощущениям, и пренебречь ею. Взамен предлагается так выстроить эмпирический фундамент науки, чтобы можно было говорить о науке объективной, в смысле знания, в самом деле, бе-зоговорочно зависящего от субъекта познания, но содер-жащего возможную истину - относительную, поскольку она ложна и ошибочна, о мире внешнем, существующем независимо от нас1.

При аргументации этой позиции антииндукционизм (в критической части) или же гипотетизм (в позитивной части), обращается, между прочим, к специфическому материалу чувственных ощущений и языка, при помощи которого мы описываем наши познания в этой сфере.

Если же и разграничивают чувственный аспект и те мыслительные процессы, которые так тесно взаимосвязаны с чувствами, то делают это для того, чтобы обратить внимание на значение этих мыслительных процессов для организации нашего восприятия. Чувственный опыт - довольно сложная реакция, в которую исследователь привносит не только свои биологические и культурные способности, не только свои убеждения, интерпретационные навыки, рефлексы, наблюдательность и т. п., но и язык, необходимый для того, чтобы при помощи выбранных систем обозначений закрепить результаты опыта в виде описания. Поскольку не существует непосредственного познания или бесспорного описания, всякое познание, в том числе и научное, не может быть истолковано как шаг за шагом последовательное открытие очередных свойств действительности, к которой мы подходим с «непредубежденным сознанием», но лишь как проверка того понимания действительности, с которым мы приступаем к исследованию.

Задача описания заключается в том, чтобы выразить данный опыт в системе знаков, выполнить «перевод» информации об объектах внешнего мира на язык науки.

Поэтому научное описание, в отличие от описания наивно-наблюдательного (т. е. субъективного), никогда не может быть безусловной истиной, а лишь только записью научных данных, возможной исключительно в контексте научной теории, располагающей определенным языком. Так устроено, что язык, который выражает то, что «дано», и носит главенствующий характер, выходит за пределы чувственного опыта, однако же, несмотря на присутствие теоретических элементов, описание всегда остается в рамках эмпирического познания.

Но если допустить, что представления о фактах содержат теоретический компонент, то мы будем вынуждены также признать, что их признание или опровержение в какой-то мере зависят от теоретических убеждений исследователей, что они являются скорее интерпретациями наблюдаемых явлений при помощи аппарата понятий признанных ранее или же только модных теорий или современных убеждений.

Подобные рассуждения вынуждают нас признать и другое важное заключение, а именно, что невозможно все теоретические утверждения перевести на язык «чисто» чувственного содержания.

В конечном итоге «язык», делающий возможным описания изучаемого положения вещей, но не дающий гарантии «чистого описания голых впечатлений», косвенным образом вынуждает к оценке истинности этих описаний при помощи логических схем размышления.

Припомним, что положения в науке могут быть обос-нованы двояко: либо при помощи доказательств, полу-ченных в результате наблюдений, непосредственно, ин-дуктивно, и этот способ лучше отринуть, либо же путем рационального логичного доказательства, а это влечет за собой признание взглядов о том, что любые положения могут быть обоснованы исключительно при помощи иных положений. Признание такой позиции не требует ссылаться при построении основ эмпирического знания на фактический опыт, полученный в результате наблюдений, а, следовательно, в конечном итоге, допускает в крайних случаях полную независимость в сфере эмпирических наук от результатов наблюдений и экспериментов. С другой же стороны, стремление к тому, чтобы все положения были обоснованы логически, приводит к регрессии в бесконечность. Выход из этого тупика заключается в иной, нежели ранее конструкции эмпирического фундамента науки. Поппер иронически называет его «эмпирической базой», поскольку эта база неустойчива, она вовсе не может слу-жить фундаментом, здесь все аморфно, ошибочно и от-носительно. Она состоит из так называемых базовых по-ложений, относительных и признанных добровольно, естественно, если рассматривать этот процесс с логичес-кой точки зрения. Эти положения действительно признают удовлетворительными в связи с нашими исследованиями, с чувственным опытом. Однако же, эти исследования единственно мотивируют наше отношение к их признанию или отрицанию, но никогда «... базовое положение невозможно таким образом обосновать - разве что ударом кулака по столу»1. Их выбор носит договорной характер и осуществляется для того, чтобы при помощи этих поло-жений «закрепить» логическое обоснование, которое без принятия этой меры имело бы бесконечный характер.

Положения, которые окончательно составляют эм-пирическое основание научного знания, с точки зрения наших психологических убеждений, вполне могут быть приняты, но для того, чтобы можно было их признать в качестве базовых, они не должны носить характер так называемых свободных базовых положений (гипотезы ad hoc), но должны быть связаны логически и быть признаны в ходе проверки теории.

Процедура проверки теории (гипотезы), принятой свободно и временно, носит дедуктивный характер.

Так методологическая модель науки приводит к тому, что изменяется связь между эмпирическими положениями и теоретическими. Теперь она заключается в том, что теоретические положения не трактуют как обобщения положений, полученных в результате наблюдений. Как известно, для того, чтобы эти последние можно было сформулировать, требуется теоретический компонент, а, следовательно, они не могут служить подтверждающим (обосновывающим) материалом для теоретических положений, содержащих ту же самую составляющую. Если бы такой порядок действий исследователей можно было признать характерным, то кроющиеся в «природе вещей» доказательства, свидетельствующие против доказываемых положений, стали бы «невидимками».

В этом случае следует принять противоположную точку зрения, а именно ту, что определенные эмпирические факты исключают определенные теоретические гипотезы, выдвигаемые без учета наших ощущений. Вместо подтверждающей верификации предлагается фальсифи-кация, т. е. поиск контраргумента для данного утверж-дения, а, следовательно, эмпирические тесты, опровер-гающие данную гипотезу. Причем, эти тесты опираются на базовые положения, содержащие подтверждения на уровне нашего чувственного восприятия, признаваемые окончательными, но только условно, и в силу этого об-стоятельства в любой момент могут быть подданы ре-визии и, в конечном итоге, опровергнуты. Факты могут подтвердить теорию только в том случае, когда являются следствием неудачных попыток опровержения того, что теория прогнозирует, попыткой доказательства ее лож-ности, которая, в случае удачи, позволяет развенчивать ложные теории. Такие факты являются чем-то большим, нежели обычным повторением предварительно свободно принятой теории!

О научном характере теории (гипотезы) позволяет судить предположение, что любые попытки, которым подвергается теория, являются попытками фальсификации прогнозов, на ней основанных. В этом смысле гипотезы должны оставаться под «негативным контролем» опыта, поскольку никогда не может существовать уверенности в том, что гипотеза безусловно истинна. Даже если существует достаточно большое количество фактов, которые ее подтверждают, всегда следует оставаться настроенным критически и выжидать опровергающий гипотезу эмпирический опыт. Если такое событие наступит, тем самым мы приобретаем уверенность в том, что гипотеза была ложной, а установление этого факта, несомненно, полезно для науки.

Из описанной методологической модели эмпирической теории следуют определенные и необычайно интересные для исследователя общественных наук выводы. Итак, можно себе представить существование множества конкурирующих между собой, противоречащих друг другу моделей реально существующего, действительного общественного мира, которые, несмотря на различия, являются моделями истинными, в том смысле, что они соответствуют нашим переживаниям, нашему чувственному опыту. Эти, последние, у каждого из нас могут быть разными, описанными при помощи другого, выбранного нами (сознательно или неосознанно) языка, и, несмотря на то, что представляют «объективно», т. е. в соответствии с нашим опытом, то же самое явление или целый класс явлений, например, политических, все же в каждом случае в контексте иных теоретических принципов, при помощи иного языка.

Избежать этой «теоретической нагрузки» понятий, которыми оперируют наблюдатели, вообще невозможно, поскольку она - неизбежная спутница каждого познания. Максимум, что можно сделать, так это заменить один теоретический компонент другим. Используя другой язык, можно оставить определенные явления или их аспекты без интерпретации и только лишь в свете другой интерпретации, которая становится возможной в рамках другой теории, они могут быть разъяснены. В этом случае теории можно рассматривать как льющиеся со всех сторон потоки света, освещающие один и тот же объект, причем, этот объект никогда не бывает освещен целиком, в каждом случае освещается лишь какой-то отдельный его фрагмент. Различаются между собой теории адекватностью их собственного языка, при помощи которого описываются результаты наблюдений, лучше или хуже передающего обособленную часть политической действительности. В конечном итоге, политические теории можно себе представить как сумму всех теорий, созданных для того, чтобы разъяснить разнородные аспекты политических явлений.

Однако, теории, соответствующие результатам наблюдений, вовсе не являются «весьма правдоподобными», но лишь психологически более доступными для восприятия, поскольку позволяют судить о нашем способе постижения мира, который существует независимо от нас, но не обязательно в таком виде, как нам спонтанно подсказывают наши ощущения.

Поэтому теорию надлежит трактовать как систему временную, но для того чтобы придать ей некоторое постоянство и понять когда и каким образом она модифицируется, можно прибегнуть к четким формулировкам, желательно в строгой форме «системы аксиом». Такое понимание теории приводит к пренебрежению ее предметным содержанием, а концентрирует внимание на способе изложения ее предмета. Такая мера, если она только возможна, позволяет рассматривать истинность наших описаний (эмпирических теорий) иначе, то есть, путем рационального логического доказательства, а значит, в соответствии с принципом, гласящим, что положения могут быть обоснованы лишь при помощи иных положений.

В этом случае принципиальным элементом структуры теории, сосредотачивающем на себе внимание исследователей, становится «утверждение» (закон, гипотеза), ведь сама теория понимается как комплекс утверждений, а значит, как набор определенных языковых объектов1. Однако же, окончательно формирует теорию мышление, которое позволяет превратить ее в комплекс дедуктивно упорядоченных положений, часть которых принимается без доказательств и носит характер аксиом (первичные утверждения), другие же положения принимаются на основании доказательств, предпосылками которых являются либо первичные утверждения, либо их следствия. Такая система дедуктивно упорядоченных утверждений достигает наивысшей степени методологической точности в том случае, когда ее удается представить в виде формализованной системы аксиом. А это значит, в виде такой системы, в которой присутствует четко обозначенное определение основного положения, в котором закодированы аксиомы, первичные термины, способ определения производных терминов, а также установлены жесткие правила доказательств.

В практике исследователей общественных наук в связи с этим существует постулат построения разъясняющей теории в форме дедуктивной системы, строгой либо приблизительной. Понимаемая таким образом теория является совокупностью следствий принятых аксиом (сформулированных гипотез) и содержит 3 уровня обобщения утверждений, расположенные в иерархическом порядке. В основе расположены аксиомы, иначе говоря - исходные постулаты теории или же утверждения в высшей степени абстрактные, из которых в соответствии с принятыми логическими правилами выведены все остальные теоретические утверждения среднего уровня обобщения — это производные утверждения или тео-ремы . Конечным результатом применения этой формы упорядочения теоретических установок является поиск комплекса взаимосвязанных утверждений, каждое из ко-торых выведено, по крайней мере, из одной аксиомы и бо-лее абстрактных утверждений. Теорию в этом случае по-нимают как строгую или приблизительную совокупность следствий определенных принятых аксиом.

Такую форму упорядочения теории связывают с математической дедуктивной системой, так называемым аксиоматическим методом исчисления, который позволяет вычислить количественные характеристики тех аспектов наблюдений, которые поддаются измерениям, что в свою очередь, предоставляет возможность прогнозировать новые данные. В свою очередь, удачные прогнозы являются убедительным подтверждением «истинности» теории как системы утверждений.

Преимущества, вытекающие из выстроенной подобным образом теории, не вызывают сомнений. Возможность применения в высшей степени абстрактных понятий позволяет установить широкий спектр родственных явлений, находящихся в сфере интересов теории. На самом деле,

абстрактные понятия невозможно непосредственно измерить, но они логически связаны с более частными и вполне поддающимися количественной оценке (измеримыми) утверждениями, которые могут быть подданы эмпиричес-ким исследованиям и, таким образом, опосредованно, мо-жет быть проанализировано эмпирическое содержание более абстрактных утверждений и аксиом. Также не под-лежащим сомнению преимуществом, связанным с приме-нением логических законов, применяемых для вывода ут-верждений из абстрактных аксиом, является возможность генерирования множества интереснейших утверждений, указывающих на новые, неожиданные взаимозависимости между явлениями, в нашем случае - общественными. Логические операции позволяют создавать новые гипотезы и абстрактные утверждения о взаимоотношениях между ними. Располагая аксиоматической формой эмпирической теории, при помощи дедуктивных выводов разъясняется интересующее нас явление. Оно трактуется как частный эмпирический случай более абстрактной зависимости, выраженной при помощи аксиом.

Но все же представление эмпирической теории в форме формализованной аксиоматической системы встречает на своем пути трудно преодолимую проблему. Связано это, между прочим, с фактом непреодолимой незавершенности всякой эмпирической теории. Ведь теории представлены при помощи обычного языка, в лучшем случае, обогащенного (и то, в различной степени) специфической терминологией, позволяющей формулировать утверж-дения и гипотезы как можно более точно, применительно к нуждам теории. Такое положение вещей приводит к тому, что становится трудно достичь какого-то однозначного определения понятий языка теории, а, следовательно, законов теории, средств обоснования положений (формальных и эмпирических) или определения сферы действия теории. В конечном итоге, полное определение каждого из слагаемых функциональных теорий в системе научных знаний является недостижимой целью. Однако, если, исходя из предположения, что сутью теории является размышление, и, единственно при помощи ло-гического языка можно сообщить об этом нечто важное, предпринимаются усилия, направленные на логическую реконструкцию теории, то поставленная задача становится тем более выполнимой, чем легче данная эмпирическая теория поддается математической формализации.

Формализация теории заключается в формализации ее языка и четком определении ее содержания. Язык же можно признать формализованным в том случае, когда четко определен языковый словарь, обязательные для него правила грамматики, методы доказательств и принципы построения определений. Придание теории такой формальной математической структуры позволяет заме-нить наблюдения реальных объектов оперированием по-нятиями, выполняемым на бумаге.

Математическая логика подробно описала элементы математического языка, кроме того, она оказывает влияние и на язык естественных наук, а это, в свою очередь, приводит к тому, что языковые структуры, характеризующие положения, входящие в состав естественных эм-пирических теорий, позволяют определить формальные средства, характерные для этого языка. В конечном итоге, определяют все математически-логические средства, используемые в рамках данной теории, формулируя при этом утверждения, высказывая определения и доказывая утверждения. Возникает ситуация, в которой становятся возможными ограничение языка теории и достижение высокой степени его однозначности, скрупулезное уточнение ее логических оснований, а также осуществле-ние выбора ее аксиом.

Но математической логики явно недостаточно для описания языка гуманитарных наук и, в частности, философии. Вызывает сомнения также возможность ее применения в ориентированных номотетически общественных науках. В этом, последнем, случае, складывается настолько парадоксальная ситуация, что, кажется, будто номотетическая наука может существовать лишь в том случае, если располагает формальным языком. Тем вре-менем, в сфере общественных дисциплин даже языки, описываемые при помощи логики высших порядков, не могут быть признаны исчерпывающе достаточными по причине неоднозначности языка общественных наук. Это связано с часто встречающимися в этих науках мнениями о состояниях мышления, в которых используются выражения типа: мысли, суждения, верю, знаю, и т. п. Такое положение вещей приводит к тому, что язык об-щественных наук невозможно причислить ни к одной из синтаксических категорий языка первой степени или вы-сших порядков. Тем самым, их номотетичность становит-ся весьма проблематичной.

Указанные обстоятельства приводят к тому, что общественные науки находятся в такой ситуации, где существует множество различных возможностей интеллектуальной обработки данного фрагмента мира. Все эти интерпретации в первом приближении могут быть признаны в равной мере, учитывая всеобщее признание правил обоснования. В экспериментальных и дедуктивных науках, связанных с методологической моделью гипоте- тизма, они получили широкое распространение, поскольку дают возможность с относительной достоверностью отличать истину от фальши, что в свою очередь, позволяет признать эпистемологический вопрос этих наук разрешенным. В то же время в общественных науках действие всеобщих правил обоснования фактически ограничено определенными установками, сводится к индуктивному подтверждению, а, стало быть, к процедуре, связанной с методологической моделью индукционизма. Обоснован-ным таким образом знаниям неизбежно сопутствует мно-жество альтернативных решений, что превращает их в знания, несущие на себе печать интерпретации. Утверж-дения общественных теорий с большим трудом поддаются экспериментальным исследованиям и по этой причине тем более подвержены всевозможным интерпретациям.

Закономерным итогом описанного положения вещей является то, что не существует двух интерпретационных обработок одних и тех же данных, которые бы привели к одинаковым последствиям. Оценочные интерпретации позволяют в этом случае существовать множеству спор-ных, но все же в равной мере правомочных способов эм-пирического описания и разъяснения одного и того же самого, доступного нашему чувственному опыту фраг-мента мира.

В итоге, мы располагаем знанием, стремления придать которому статус безоговорочной истины, выходящей за пределы истории культуры или же психологии, совершенно не имеют под собой никаких оснований.