ПРИРОДА: ЯЗЫК И МОЛЧАНИЕ (О МИРОСОЗЕРЦАНИИ А. ПЛАТОНОВА)

Для характеристики миросозерцания А. Платонова чрезвычайно важно прояснение его взглядов на положение человека во вселенной, на взаимо­отношения' человека и природы. Большой материал здесь может дать сравнение раннего и среднего периодов творчества писателя.

Одним из основных признаков, позволяющих говорить о включенности человека в космическую, природную жизнь или же отторгнутости от нее, является способность человека слышать голос природы, понимать ее язык, сообщаться с ней.

Для творчества раннего А.

Любое родство, в том числе и родство с миром, предполагает общение, а общение есть в том числе и говорение, а говорение обратной своей стороной имеет слушание. Окружающий мир есть тайна, но он хочет выговорить себя, и, чувствуя это стремление, человек сам обращается в слух. Каков жеязык природы? Что слышит и понимает человек?

Необычность этого языка в том, что он обходится без звучания. Это есть язык тишины, это и есть сама тишина.

125

[...] По всей вселенной горят огни, if Их тихий трепет — / мне внятный лепет, і Их колыханье — і Мои исканья, / В небесной бездне мы не одни" [там же, 37]. Для Платонова говорит вся вселенная в целом, говорят и ее части — звезды, облака, солнце.

Обращает на себя внимание характер этого голоса — это музыка, песня по преимуществу. Лирический герой Платонова и герои его ранних рассказов слышат "тихий ливень песни^[26]' звезд на "тихих дорогах" [7,471]; "шорох" облаков, их "тоскующий шелест" воспринимается ими как "тихая вечная музыка" [6, 7]; "в тихие полуночные часы" ночь кажется им "песнею звезд" [4, 8]. Та музыка, песнь вселенной, которую герои Плато­нова слышат извне, звучит одновременно в них самих. Песнь мироздания, звучащая в душе человека, сливается с его чувством удивления перед красотою мира, продолжает его думу о вселенной. Мысль человека превращается в песню: "Голубая песня песней і Ладит с думою моей" [3, 35]; "Когда я думаю, я слышу музыку, І Поют далеко голоса. / И светит солнце слепому узнику, і И песне-мысли нет конца" [там же, 60].

Эта песнь или музыка тоже есть песня тишины и покоя. В единении с природой достигает человек обретение истины, смысла существования, а это равнозначно обретению бессмертия. В раннем рассказе "Тютень, Витютень и Протегален" (1922) Платонов пишет: "Тишина есть песня истины, И Протегален стоял в земле тишины, очарованный и бессмерт­ный. В душе его пела музыка, и он умирал от безысходной одинокой радости” [8, 127]. Отметим здесь внешнюю противоречивость: Протега­лен "умирает от радости", но вместе с тем стоит "очарованный и бес- смертный".

Здесь мы находим ключ к разгадке всей проблемы: человек, ища контакта с природой, хочет восстановить свою бесконечность, которой он обладал в былом единстве природной жизни. Только слившись с беско­нечностью мира, человек может вновь стать бесконечным. Поэтому не случайно, что человек обращает свои взоры наверх, в небесную бездну: небо, особенно небо ночное, усыпанное звездами, ясно свидетельствует о таинственности мироздания и бесконечности мира. Звезды свидетельству­ют о бесконечности пространства, но в то же время они замыкают эту бесконечность, возвращают, приближают ее к человеку, делают ее ограниченной¹. Человек может слиться с бесконечностью и почувствовать свое бессмертие. В 1922 г. Платонов писал своей жене, вспоминая, как он ходил на свидание с ней ночью по степи в деревеньку Волощино: "Ночь, бесконечные пространства, далекие темные деревни и одни звезды над головою в мутной смертельной мгле. [...] Все мертво и тихо, все далеко. Если вглядишься в звезду, ужас войдет в душу, можно зарыдать от безнадежности и невыразимой муки — так далека, далека эта звезда.

Можно думать о бесконечности — это легко, а тут я вижу, я достаю ее и слышу ее молчание. [.,.] От вздоха в таком просторе разрывается сердце, от взгляда в провал между звезд становишься бессмертным" [10,566].

Человек ждет встречи со звездой, ведь для него это равнозначно встрече с миром: "И человек задумчиво поет, / Он ждет веками дальнюю звезду" [3, 36]. Природа ие остается равнодушной к призыву человека. Она тоже не хочет существовать отдельно от человека. Свидетельством этому служит то, что с неба падают звезды: "Слетают звезды с вышины,

/ И сердце, радуясь, пугается. / Как много в шуме тишины, / Звезда на песню отзывается" [там же, 51].

Здесь встает вопрос о характере этих слов и этих песен, об их соотно- •- шении с реальным языком.

Сразу следует отметить, что с реальным языком здесь нет ничего общего. Это есть чистая стихия чувств, для которой слова как вырази­тели рационального начала являются слишком тесными, неадекватными.

В рассказе "Тютень, Витютень и Протегален" Платонов отмечает: "В песне не нужны слова, а нужна радость. Слова Витютень сочинил так, лишь бы что сказать, а пел он душой" [8, 126]. Смысл мира не выговаривается словами обычного языка, поэтому и песня вселенной есть одновременно "песня неспетая", которая тем не менее понятна человеку. Так, в рассказе "В звездной пустыне" (1921) Платонов пишет: "Путь облаков тих, как дыхание, как неспетая, несложенная песня, слова кото­рой втайне знаешь" [6, 7]. Образ мира как неспетой песни часто встреча­ется в ранних стихах Платонова. Внешняя парадоксальность выражения (продолжающая парадоксальность отождествления понятий "голос тиши­ны", "песнь безгласности") заключается в том, что в этой неспетой песне звучит песнь мироздания: "В жизни бессмертной, как в песне неспетой, / Звезды звенят и поют" [3,32].

Столь же на первый взгляд противоречивые свойства характеризуют и Каспийскую невесту в "Рассказе о многих интересных вещах" (1923). С самого начала ее появления писатель подчеркивает ее постоянную молчаливость. С другой стороны, Каспийская невеста говорит "чудные, но хорошие слова", непонятные для окружающих [5, 65]. Причина этого в том, что ока пытается выговорить те мысли, которые в ней рождает природа: "...Каспийская невеста жила и слушала песню солнца и звезд и выговаривала ее невнятно, но чудодейственно" [там же]. Невнятность слов Каспийской невесты — не что иное, как недосказанность и невысказанность самого мира. В образе Каспийской невесты материали­зовалась у Платонова красота мира, его внутренняя сущность. "Через нее мы слушаем мир, — говорил сам с собой Иван, — через нее можно со всем побрататься, быть заодно с солнцем и звездами" [там же].

И только в том случае, когда человек слышит тишину мира и одновременно его голос, возможно достижение "братства звезд, зверей, трав и человека" [там же], возможно воссоединение человека и природы.

127

А. Платонов хорошо понимал всю ограниченность рационального, словесного постижения мира. Это в дальнейшем послужило ему толчком к созданию своего собственного языка, ибо обычный язык для выражения глубинных смыслов оказался непригоден. Сложность словесного выраже­ния мыслей и главным образом чувств была позже раскрыта писателем на примере особенностей мышления его персонажей (см. [2]). Убеждение Платонова в ограниченных возможностях языка и принципиальной невы­разимости мира и чувства находит себе параллель в философии XX в. Так, в "Логико-философском трактате" (1921) Л. Витгенштейн размышлял о границах применимости языка: "Есть, конечно, нечто невыразимое. Оно показывает себя; это — мистическое" (§ 6. 522); "...не может быть ника­ких предложений этики. Предложения не могут выражать ничего высшего" (§ 6. 42). "Ясно, что этика не может быть высказана. Этика трансцендентальна. (Этика и эстетика едины.)" (§ 6. 421). "О чем невозможно говорить, о том следует молчать" (§ 7). Указанием на невыразимость мира заканчивает и Платонов описание звездного неба в цитировавшемся выше письме к жене: "И все невыразимо, и можно вытерпеть всю вечность с великой неимоверной любовью в сердце..." [10, 566].

Жажда единения с природой у героев Платонова тем более велика, что человек уже осознал себя отделенным от нее. Отсюда мотивы восстания на вселенную у раннего Платонова: "Ее надо или уничтожить, или с ней слиться. Стоять отдельно нельзя" [6, 7]. Таким образом, пролеткультов­ская тематика у раннего Платонова обнаруживает глубокие связи с основ­ными мировоззренческими вопросами.

К концу 20-х годов миросозерцание Платонова претерпевает измене­ния. Если в своих ранних произведениях Платонов, понимая невозмож­ность "стоять отдельно" от природы, видел возможность для своих героев слиться с окружающим миром, пусть даже путем его завоевания, то в период создания романа "Чевенгур” (1927) и повести "Котлован" (1930) доминирующим становится сознание отчужденности, вьтделенности чело­века из природы, его трагического одиночества во вселенной.

Человек существует отдельно от природы, а природа — от человека. Природа не принимает участия в человеке — она равнодушна и без­участна. В романе "Чевенгур" отмечается, что в природе действует "тихая равнодушная жизнь" [9, 22О]^[27], небо покрывает "капитализм и коммунизм сплошным равнодушием" (464—465) и "своим равнодушием обозначает уединенное сиротство людей на земле” (489).

Человек уже не может слиться с миром и найти в этом слиянии раз­гадку его тайны. Поэтому во всей своей неразрешимости встают перед ним вопросы о сущности мира и о месте в нем человека. Эти вопросы му­чают Вощева и терзают Прушевского, героев повести "Котлован". В этом произведении Платонов ясно покажет невозможность овладения ми­ром ни через его преобразование или уничтожение в процессе труда, ни

через его научное постижение. На этих путях мир не может быть познан как целое.

В поисках ответа на последние вопросы бытия герои Платонова обра­щают свои взоры к небу. Но небо молчит, и его молчание подчеркнуто его отделенностью и удаленностью от человека. Если ранний Платонов "видел, доставал бесконечность и слышал ее молчание", то Яков Титыч в романе "Чевенгур", глядя на звезды, думает о том, что "на них происхо­дит нелюдская неиспытанная жизнь, а ему она недостижима и не пред­назначена" (453). В повести "Котлован" Прушевский смотрит в небо: "Вдалеке, на весу и без спасения, светила неясная звезда, и ближе она никогда не станет" (97). Созерцание неба окончательно утверждает Пру- шевского в понимании своего трагического одиночества, своей ненужности на земде и порождает решение о смерти.

Герои Платонова — "апокалиптики поневоле". Отчаявшись получить ответ о смысле жизни, они обращаются к небу с вопросом о прекращении хода времени. Но и на этот вопрос небо отвечает равнодушным молча­нием: "Вощев, опершись о гробы спиной, глядел с телеги вверх — на звездное собрание и в метровую массовую муть Млечного Пути. Он ожи­дал, когда же там будет вынесена резолюция о прекращении вечности времени, об искуплении томительной жизни. Не надеясь, он задремал и проснулся от остановки" (135).

В.С. Соловьев в работе "Чтения о Богочеловечестве" писал: "...утвер­дившись в своей самости, [...] он [человек] находит себя в чужом и враждебном мире, который не говорит уже с ним на понятном языке и сам не понимает и не слушает его слова" [11, 151]. И действительно, платоновских героев окружают "безответная ночь" (275) и "безмолвие поникшего пространства" (298), над ними стоит "вышина безответных звезд" (467—468). Немота окружающего пространства соответствует его пустоте. Над пустыми пространствами царствует тишина, но это уже не тишина как "песня истины", а "сон мира" (166), подобие смерти. В целом ряде контекстов у Платонова слова безмолвие, тишина встречаются вместе с пространственными обозначениями, такими, как пустота, пус­той, высота, пространство и т.д., ср.: "Лишь ночь ничего не произно­сила, она бережно несла свои цветущие звезды над пустыми и темными местами земли" (344); "Она глядела на небо [...] и видела звезды над тишиной ночи. Там было такое безмолвие, что в степи, казалось, находилась одна пустота и не хватало воздуха для дыхания..." (270).

И чем яснее осознает человек свою отделенность от природы и понимает, что она не услышит его вопросов и ничего не ответит ему, тем сильнее становится у него желание услышать хоть какой-нибудь звук из устоявшейся тишины, из пустого пространства. Этот звук нарушает страшную мертвую тишину и вселяет в человека надежду, что он, возможно, не совсем одинок в мире. В повести "Котлован" Платонов пишет, что жители "ходили по всем открытым местам деревни и старались постоянно видеть друг друга; кроме того, они чутко слушали — не раздастся ли издали по влажному воздуху какого-либо звука, чтобы услышать утешение в таком трудном пространстве" (141). Платонов-

9. Логический анализ языка

129

ские герои внимательно прислушиваются к окружающему миру. Они слушают "ветер в унылом мире" (124), "долгий скорбящий звук" дождя (137), "скучный звук дерева, страдающего от ветра" (483). Особенно напряжено их внимание ночью, когда все кругом затихает. Тогда герои слушают доносящийся из степи "долгий ночной звук" (524), "разные грустные звуки" (80), "птиц и шаги пешеходов" (98). В этом напряженном вслушивании кроется жажда спасения. Человек не может спастись сам, он ждет спасения извне. Так, Прушевский, чиня в колхозе радио, с неуве­ренностью думает о том, "предоставит ли радио бедноте утешение и прозвучит ли для него самого откуда-нибудь милый голос" (167).

Распавшееся единство человека и природы усиливается у Платонова распадом исторических и социальных связей. Человек, чувствуя свою тотальную чужеродность окружающему миру — как природному, так и социальному, — замыкается в самом себе. Молчание — обычное состо­яние героев Платонова. Вопрос Сафронова к Чиклину: "Чнклин, что же ты так молча живешь?” (107) — можно адресовать едва ли не каждому платоновскому персонажу. Вощев молчит потому, что не может найти ответа на вопрос о целесообразности мира, ср.: "...один Вощев отделился [от природы] и молчал" (81); "До самого вечера молча ходил Вощев по городу, словно в ожидании, когда мир станет общеизвестным" (85). Молча проживают свою жизнь землекопы, роющие котлован, а также крестьяне — как бедняки, так и середняки. Родина становится для них "чужой", а пространство — "посторонним". Молчание является отличи­тельной чертой жизни в Чевенгуре: "дома в нем стоят непроходимой кучей, а люди живут молча" (489).

Молчание платоновских героев порождено пониманием глубинных основ бытия. Но если в ранний период творчества А. Платонова молчание человека и природы — это молчание истины и смысла мира, то в твор­честве писателя конца 20-х — начала 30-х годов это молчание свидетель­ствует об утрате человеком своего места в мире, о разрушении привыч­ных связей. Это молчание пустоты и обреченности. *

ЛИТЕРАТУРА

]. Витгенштейн Л. Логико-философский трактат. М., 1958.

2. Вознесенская М.М., Дмитровская МЛ. О соотношении ratio и чувства в мышлении героев А. Платонова // Логический анализ языка: Ментальные действия. М., 1993.

3. Платонов А.П. Голубая глубина. Краснодар, 1922.

4. Платонов А.П. Избранные произведения. М„ 1984.

5. Платонов А.П. Старик и старуха: Потерянная проза. MUnchen, 1984.

6. Платонов А.П. В звездной пустыне//Книжное обозрение. 1986. №40,3 окт.

7. Платонов А.П. 10 стихотворений, 4 рассказа, 1 фельетон, 6 статей и 4 рецензии // Russian Literature. 1988. Vol. 23, № 4.

8. [Платонов А.П.} Неизвестные рассказы И Подъем. 1988. № 12.

9. Платонов А.П. Ювенильное море: Повести, роман. М., 1988.

10. Платонов А.П. Государственный житель: Проза, ранние сочинения, письма. Минск, 1990.

11. Соловьев В.С. Чтение о Богочеловечестве // Собрание сочинений. Брюссель, 1966. Т. 3.

130

ЕЛ. Земская