с) ГЕРМЕНЕВТИЧЕСКОЕ ПЕРВЕНСТВО ВОПРОСА а) Образец Платоновой диалектики  

К сущности вопроса относится то, что вопрос имеет смысл. Смысл, однако, есть направленность (Richtungs- sinn). Смысл вопроса — это, таким образом, направление, в3котором только и может последовать ответ, если этот ответ хочет быть осмысленным, смыслообразным. Вопрос вводит опрашиваемое (das Befragte) в определенную перспекти&ву. Появление вопроса как бы вскрывает бытие опраши&ваемого. Поэтому логос, раскрывающий это вскрытое бы&тие, всегда является ответом. Он сам имеет смысл лишь в смысле поставленного вопроса.

К глубочайшим открытиям, которыми мы обязаны сократическим диалогам Платона, относится и то, что — в прямом противоречии с общепринятым мнением — вопрос труднее ответа.

В силу этого способ, которым осуществляется диалек&тика, есть вопрошание и ответствование, или, лучше ска&зать, он заключается в том, что всякое знание проходит через вопрос. Спрашивать — значит выводить в открытое. Открытость спрашиваемого состоит в неустановленности ответа. Спрашиваемое должно пребывать в состоянии неоп&ределенности по отношению к решающему, устанавли- вающему истину высказыванию. Смысл спрашивания ет заключается в том, чтобы подобным образом раскрыть спрашиваемое в его проблематичности. Оно должно быть приведено в состояние неопределенности, когда «за» и «против» уравновешиваются. Смысл любого вопроса обре&тает завершенность, лишь проходя через подобную неопре деленность, в которой вопрос становится открытым вопро сом. Всякий подлинный вопрос требует открытости. Если она отсутствует, то вопрос остается в конечном счете лишь видимостью вопроса, лишенной подлинного смысла Нам знакомо это по педагогическим вопросам, своеобраз&ная сложность и парадоксальность которых заключа< тся в том, что они представляют собой вопросы без действи&тельно спрашивающего.

Однако открытость вопроса не безгранична. Скорее ощ включает в себя определенную ограниченность горизонтом вопроса. Вопрос, лишенный этого горизонта, уходит в пустоту. Вопрос становится вопросом лишь тогда, когда расплывчатая неопределенность направления, которое он указывает, превращается в определенное «так или этак»; иными словами, вопрос должен быть поставлен. Постанов&ка вопроса предполагает открытость, но вместе с тем и ее ограничение. Она имплицирует ясную фиксацию несомненных предпосылок, которые и позволяют увидеть; сомнительное, то, что еще открыто для решения. Поэтому постановка вопроса также может быть правильной или ложной, в зависимости от того, проникает ли она в сферу действительно открытого или нет. Ложной мы называем такую постановку вопроса, которая не достигает открыто&го, но, удерживая ложные предпосылки, лишь закрывает его. Оставаясь тем не менее вопросом, она создает види&мость открытости и возможности решения. Однако там, где проблематическое не отделено — или неправильно отделено — от действительно неколебимых предпосылок, там оно по-настоящему не раскрывается, и какое-либо решение в этом случае невозможно.

Поскольку вопрос выводит в открытое, постольку он всегда охватывает и то, что высказывается в положитель&ном, и то, что высказывается в отрицательном суждении. На этом основана существенная связь между вопрошанием и знанием. Ведь сущность знания заключается в том, что оно не только выносит правильное суждение, но одно&временно с этим и на тех же основаниях исключает непра вильное. Решение вопроса есть путь к знанию. Вопрос решается в силу того, что основания в пользу одной возможности преобладают над основаниями в пользу дру&гой; полным знанием это еще, однако, не является. Лишь после разбора контраргументов, лишь после того, как мы удостоверились в их несостоятельности,— лишь тогда мы действительно знаем само дело.

Все это известно нам, в особенности по средневековой диалектике, которая приводит не только pro и contra и за&тем свое собственное решение, но в конце концов разбирает все аргументы вообще и отводит им надлежащее место.

Еще в Аристотелевом учении о доказательстве и выво&де — фактически и означающем вырождение диалектики в подчиненный момент познания — раскрывается то же> первенствующее положение вопроса, как это показывает в особенности блестящий анализ возникновения Аристо&телевой силлогистики, произведенный Эрнстом Каппом 3Q.; В преимущественном значении, которое имеет для сущно&сти знания вопрос, исконнейшим образом проявляется та ограниченность идеи метода, из которой исходят все наши размышления.

Платон в своих незабываемых диалогах показывает, почему так трудно знать, чего мы не знаем. В этом повинна власть мнений, которую требуется преодолеть, чтобы приір ти к осознанию своего незнания. Именно мнение подав&ляет спрашивание. Мнению присуща особая тенденция к распространению. Оно всегда хотело бы быть всеобщим мнением, подобно тому как само греческое слово, обозна-; чающее мнение, «докса», обозначает также решение, при&нимаемое на собрании «всем миром»: Как же вообще дело может дойти до незнания и спрашивания?

Скажем прежде всего, что дело может дойти до этого лишь так же, как приходит к нам какое-нибудь неожидан&ное прозрение (Einfall). Правда, мы говорим, о прозрениях; скорее в связи с ответом, чем с вопросом, например при решении загадок, и мы подразумеваем при этом, что к решению не ведет никакого методического пути. Вместе с тем мы знаем, что прозрения не приходят без подготовки- Они сами уже предполагают направленность на определен&ную область открытого, из которой может прийти npo?j рение; это значит, однако, что они предполагают спрашива&ние. Подлинная сущность прозрения заключается, пожа-: луй, не столько в том, что нам приходит в голову решение| подобное решению загадки, сколько в том, что нам прихо&дит в голову вопрос, выталкивающий нас в сферу откры&того и потому создающий возможность ответа. Всякое прозрение имеет структуру вопроса. Однако прозрений? приводящее к постановке вопроса, есть уже вторжение' в тихую гладь распространенных мнений. Поэтому также и о вопросе мы говорим, что он «приходит в голову», что он «встает» или «возникает», гораздо чаще, чем говорим, что мы его «ставим» или «поднимаем».

Мы уже видели, что с логической точки зрения не&гативность опыта имплицирует вопрос.

Вопрос сам напрашивается; мы больше не можем от него уклоняться и принуждены расстаться с нашими при&вычными мнениями.

Кажется, правда, что этим утверждениям противоре&чит то обстоятельство, что в диалектике Сократа и Платона искусство вопрошания возвышается до сознательного ма&нипулирования. Между тем искусство это особого рода. Мы видели, что оно доступно лишь тому, кто стремится к знанию, тому, следовательно, у кого уже есть вопросы. Искусство вопрошания не освобождает от власти мне&ний — оно само уже предполагает эту свободу. Оно вообще не является искусством в том смысле, в каком греки говорили о « гехнэ», не является навыком, которому можно было бы научить и который позволял бы овладеть позна&нием истины. Так называемый теоретико-познавательный экскурс VII письма направлен скорее как раз на то, что&бы отделить это странное искусство диалектики в его свое&образии от всего того, чему можно учить и учиться. Искус&ство диалектики не есть искусство выдвигать победоносные аргументы, опровергая всех и каждого. Напротив, вполне возможно, что тот, кто практикует искусство диалектики, -то есть искусство вопрошания и искания истины, в глазах [слушателей оказывается в аргументации слабейшим. Диа&лектика как такового рода искусство доказывает себя лишь Ітем, что тот, кто умеет спрашивать, держится за свое спра&шивание, то есть удерживает свою направленность в откры&тое. Искусство вопрошания есть искусство спрашивания- далыне, то есть искусство мышления. Оно называется диалектикой, потому что является искусством ведения ^подлинного разговора.

Разговор требует в первую очередь, чтобы собеседники ^действительно слышали друга друга. Он неизбежно обла&дает поэтому структурой вопроса и ответа. Первое условие в искусстве ведения беседы заключается в том, чтобы удостовериться, что собеседник следует за вашей мыслью. Щы знаем это даже слишком хорошо по бесконечному поддакиванию собеседником платоновских диалогов. Пози&тивной стороной этой монотонности является внутренняя последовательность, с которой продвигается вперед разви&ваемая в диалоге мысль. Вести беседу — значит подчинять&ся водительству того дела, к которому обращены собесед&ники. Чтобы вести беседу, нужно не играть на понижение аргументов собеседника, но суметь действительно оценить фактическую весомость чужого мнения. Искусство ведения беседы есть, таким образом, искусство испытывания чу&жого мнения 31. Но искусство испытывания есть искусство спрашивания. Мы уже видели: спрашивать — значит ра&скрывать и выводить в открытое. Наперекор устойчивости мнений спрашивание приводит в состояние нерешенности, само дело со всеми его возможностями. «Искусством» спрашивания обладает тот, кто способен противостоять господствующему мнению, стремящемуся замять вопрос. Тот, кто обладает этим искусством, сам отыскивает все аргументы, говорящие в пользу того или иного мнения. Диалектика и заключается в том, что собеседник не отыски&вает слабые стороны того, что говорит другой собеседник, но сам же и раскрывает подлинную силу сказанного другим. Здесь, следовательно, вовсе не то искусство аргу&ментирования и ведения речей, которое способно также и слабое сделать сильным, но искусство мышления, которое усиливает сказанное, обращаясь к самому делу.

Этому искусству усиливания платоновский диалог обя&зан своей исключительной актуальностью. Ведь в этом усиливании сказанное постоянно доходит до крайних воз&можностей своей правоты и истины, превосходя все контр&доводы, стремящиеся ограничить его смысловую значи&мость. Очевидно также, что при этом невозможно оставить вопрос открытым, так как тот, кто стремится к познанию, не может довольствоваться простыми мнениями, то есть, не может дистанцировать себя от тех мнений, которые поставлены под вопрос [см. выше, с. 349, 398 и сл.]. Сам; говорящий — вот кто постоянно требуется к ответу, пока не раскроется наконец истина того, о чем идет речь. Майевтическая продуктивность сократического диалога, его повивальное искусство слова хотя и обращено к самим участвующим в беседе людям, однако придерживается исключительно тех мнений, которые они высказывают и фактическая последовательность которых развертыва&ется в беседе. То, что раскрывается здесь в своей истине, есть логос, который не принадлежит ни мне, ни тебе, и который поэтому настолько превышает субъективные мнения собеседников, что даже и тот, кто руководи^ беседой, все время остается в неведении. Диалектика как искусство ведения беседы есть одновременно искус&ство видеть вместе с собеседником единство данной точки зрения (auvoQav biq ev еібод), то есть искусство обра&зования понятий как вырабатывания мнений, общих для собеседников. Беседу — в противоположность застывшей форме высказывания, стремящегося к письменной фик&сации,— характеризует как раз то, что здесь по мере того, как собеседники спрашивают и отвечают, дают и берут, не слушают друг друга, договариваются друг с другом, язык осуществляет ту смыслокоммуникацию, в искусной разработке каковой и состоит задача герменевтики, при&менительно к литературному преданию. Поэтому если герменевтическая задача понимает самое себя как вступ- ление-в-беседу с текстом, то это нечто большее, чем простая метафора, это — напоминание об изначальном. Тот факт, что истолкование, выполняющее эту задачу, осуществляет&ся в языковой форме, означает не пересадку в какую-то чуждую среду, а, напротив, восстановление изначальной смыслокоммуникации. Пере-данное нам в литературной форме возвращается тем самым из отчуждения, в котором оно пребывает, в живое «сейчас» разговора, изначаль&ной формой осуществления которого всегда является воп&рос и ответ.

Таким образом, выдвигая на передний план связь герменевтического феномена с понятием вопроса, мы мо&жем сослаться на Платона. У нас тем больше оснований для этого, что герменевтический феномен определенным образом обнаруживается уже у самого Платона. Его крити&ку письменности следовало бы рассмотреть еще и с той точ&ки зрения, что здесь возвещает о себе происходивший в то время в Афинах процесс превращения поэтического и философского предания в литературу. Мы видим, что практикуемая софистами «интерпретация» текстов, осо&бенно интерпретация поэзии в учебных целях, вызывает у Платона отклоняюще-негативную реакцию. Мы видим далее, что Платон стремится преодолеть слабость «лого&сов», в особенности письменных, своей собственной ди&алогической поэзией. Литературная форма диалога вновь погружает язык и понятие в исконное движение живой беседы. Слово предохраняется тем самым от всех догма&тических злоупотреблений.

Исконность беседы сказывается также и в производных формах, в которых соответствие вопроса и ответа остается прикрытым. Так, к примеру, переписка есть весьма инте&ресный переходный феномен, своего рода письменный разговор, который как бы растягивает во времени движение перебивания-друг-друга и договаривания-друг-с-другом. Искусство переписки заключается в том, чтобы не превра&щать письменное высказывание в ученый труд, но делать его в расчете на получение и восприятие корреспонден&том. С другой стороны, однако, оно заключается также и в том, чтобы сообщить сказанному ту меру оконча&тельности, которая присуща ему в письменном виде. Но временная дистанция, отделяющая отправку письма от получения ответа, есть не просто какой-то внешний фак&тор; она накладывает свой отпечаток на само существо той формы коммуникации, какой является корреспонден&ция в качестве особенной формы письменности. В этом смысле очень характерно, что ускорение почтовых сообще&ний привело вовсе не к интенсификации этой формы коммуникации, а, напротив, к упадку самого искусства писать письма.

Исконность беседы как взаимосвязанности вопроса с ответом проявляется и в таком экстремальном случае, каким является гегелевская диалектика в качестве фило&софского метода. Развернуть тотальность мыслительных определений, к чему стремилась логика Гегеля,— это как бы попытка схватить в громадном монологе выработанного Новым временем «метода» смысловой континуум, парти&кулярную реализацию какового осуществляет в каждом данном случае разговор между собеседниками. Если Гегель ставит себе задачу растворить и одухотворить абстрактные мыслительные определения, то это значит: вновь превра&тить логику в свершающийся язык, понятие — в сильное своим смыслом, спрашивающее и ответствующее сло&во; все это служит напоминанием о том, чем, собственно^ была и осталась диалектика, напоминанием, величествен-: ным даже в своей неудаче. Диалектика у Гегеля суть монолог мышления, монолог, стремящийся с ходу осущест&вить то, что во всяком подлинном разговоре вызревает постепенно.