§ 1. ЛИТЕРАТУРА О ТЮРЬМЕ В РОССИИ К 1825 ГОДУ

Давая исторический очерк положения русских тюрем на- чиная со второй четверти XIX столетия, нельзя обойти молчанием того факта, что передовая русская общественность уже в то время обратила свое внимание на положение тюрем в России.

Внимание представителей передовой русской общественности к тюремному вопросу находилось в соответствии с теми гуманными взглядами, которые проводились Радищевым и Новиковым. Они на самих себе перенесли ужасы заточения в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях. Голоса Радищева и Новикова о гуманности не были единственными. К ним присоединились по вопросам репрессии другие гуманисты России того времени — Ушаков, Мордвинов, Лопухин и др.

Следует отметить стремление представителей русской интеллигенции лично ознакомиться с устройством тюрем в Америке, где в то время был поднят вопрос о тюремной реформе. Нам известны, например, посещения Дашкова в 1819 году многих тюрем в Англии и в Америке, Свиньина, описывавшего в 1815 году в самых мрачных красках осмотренную им Ньюгетскую тюрьму в Лондоне.

Показателем интереса к изучению тюрем явились ответы арестованных декабристов на вопрос следственной комиссии: они указывали, что знакомились с трудами Беккариа и Бентама, уделявших много внимания наказанию лишением свободы [10]. Напомним, что декабрист Каховский в своих письмах из Алексеев- ского равелина к царю не только критиковал ужасное состояние русских тюрем, но и совершенно ошибочно высказывался за преимущества американской филадельфийской системы устройства мест лишения свободы.

Иностранная литература о тюрьмах, проникая в крепостную Россию, привносила в нее буржуазные взгляды и веяния в тюремном вопросе, и с этой стороны ее проникновение симптоматично для начала нового, XIX века, — века утверждения капитализма.

Невозможно выяснить, в какой степени она в первой четверти XIX в. проникла к нам в Россию в подлинниках. Известно, однако, что торговля иностранными книгами производилась в обеих столицах не только русскими книгопродавцами, но и иностранными книжными лавками. Так, в Москве в 1804 году книжная лавка француза Лемуана не только продавала иностранные книги, но и выдавала их для чтения, высылая по запросам в другие города. В ней было 13 тысяч томов как беллетристики, так и книг по различным отраслям знания. К 1806 году в лавке Лемуана имелись книги по вопросам религии, политики, истории и др. Библиотека при магазине была разбита на 22 раздела. В 1807 году магазин и библиотека были проданы Аллару, опубликовавшему в том же году каталог книг с 15 тысячами названий.

Книгопродавец Куртнер в своем объявлении 1806 года среди других отделов называл законодательство, политику [12]. Столпян- ский приводит несколько неполный список вновь открытых книжных магазинов в Петербурге за период с 1807 по 1824 гг.; за эти годы открылось семь магазинов с иностранными книгами

Но к этому времени на русском языке уже была своя юридическая литература. В книге Штарха и Аделунга (систематическое обозрение литературы в России за пятилетие с 1801 по 1806 гг.) уже имелся отдел правоведения, в который занесены книги с № 322 по № 343.

В книжном магазине Глазунова в Москве в 1806 году были отмечены также юридические книги и среди них — сочинение Беккариа и журнал «Театр судоведения». Этот магазин рекламировал, что, кроме Москвы, продает книги в Харькове, Екатеринбурге и на ярмарках в других городах 2.

Наиболее полное представление о состоянии оригинальной и переводной литературы в России к началу второй четверти XIX века дает каталог библиотеки известного петербургского книгопродавца Смирдина в 1828 году. В библиотеке был специально выделенный отдел правоведения, разбитый на значительное число подразделов. Общее количество юридических книг на русском языке исчислялось по каталогу библиотеки в полтысячи названий (с № 1653 по № 2164). Были представлены все юридические дисциплины; имелись книги и по уголовному праву, но в очень ограниченном числе. Среди них отметим учебники по уголовному праву: Горегляда—«Опыт начертаний российского уголовного права» (1815 г.), Цветаева—«Начертание теории уголовных законов» (1825 г.), Гуляева—«Российское уголовное право» (1826 г.), перевод учебника по уголовному праву Фейербаха (1810 г.) и другие. Была переводная литература об организации и состоянии тюрем, на которой мы остановимся ниже. Наиболее же богато был представлен отдел законодательных сборников. Частные лица публиковали тексты законов в сборниках, нередко носивших название «журналов». Таковы: «Журнал правоведения на 1796 и 1797 гг. или содержание высочайших указов» (собрал Алексей Плавильщиков,А'части, М., 1800—1801 гг.), «Журнал законодательства» най^Й^'ЛЙІЗ и 1819 гг. (издан по

1. п              «              Фь/

Столпянский, Книга вАгавм^ялтербурге — «Русское прошлое»

г.

2. «Каталог российским книгам-/amp;ир(ЯЬющимся в книжных лавках книгопродавца Матвея Глазунова», МЙМ^Цо.

2              М. Н. Гериет, Т. II высочайшему повелению Комиссией составления законов, 1818— 1820 гг., 21 часть), «Журнал дома практического правоведения» (издал Иван Наумов, 1813, 2 части), «Журнал правоведения» (издано бароном Иваном Беллингсгаузеном, 1812, ч. I) [13],

Были в библиотеке и специальные юридические журналы со статьями теоретического содержания по разным вопросам, в том числе по уголовному праву и тюрьмоведению, которых мы также коснемся ниже.

Было бы интересно знать состав библиотек отдельных лиц за интересующий нас период и посмотреть, какое место занимали там вообще юридические книги и, в частности, сочинения по уголовному праву и тюрьмоведению. Но сведения об этом -очень скудны. Однако попадаются прямые указания на наличие юридических книг у лиц, занимавшихся другими научными специальностями. Так, в архивном деле об обыске декабриста Батенксива и описи его имущества имеется каталог его библиотеки, в которой встречались и юридические книги. В библиотеке другого декабриста, Пестеля, были также юридические книги и в том числе сочинения Беккариа и Бентама [14]. В библиотеке Пушкина были сочинения Вольтера, Дидро, Монтескье, а также Бентама на французском языке и даже известная книга «Мои тюрьмы» итальянского патриота Сильвио Пеллико, боровшегося против австрийского деспотизма, тоже на французском языке [15].

Повидимому, в России начала XIX в. пользовалось популярностью сочинение Бентама. Эта популярность возросла после перевода его сочинений на французский язык в Париже в 1802 году его другом Дюмоном. Почитателями Бентама в России в этот период «либерализма» Александра I были не только представители оппозиционно настроенной молодежи, но даже и сановники, как, например, Сперанский, Мордвинов, Салтыков, Кочубей, Чарторижский. Дюмон в 1802 году посетил Петербург и год спустя писал в одном из своих писем, что «в Петербурге сочинений Бентама было продано столько же экземпляров, как и в Лондоне» [16].

Еще большей популярностью пользовалось в России сочинение Беккариа «О преступлениях и наказаниях». Два перевода его

на русский язык следовали один за другим (1803 и 1806 гг.). Такое внимание к уголовно-политическому трактату было исключительным и не выпадало на долю других криминалистов ни в то время, ни позднее. Самый факт двукратного перевода книги на протяжении четырех лет свидетельствует о большом, по тому времени, спросе русских читателей на исследование Беккариа.

Показателем если не спроса на криминологическую литературу, то, во всяком случае, размеров ее предложения более широким кругам читателей в России явился факт очень раннего издания периодических сборников или журналов по уголовному праву. О первом таком журнале — «Театр судоведения» (1791 г.) мы уже знаем из I тома нашего труда и к нему нам придется еще вернуться. У этого журнала, выдержавшего 6 выпусков, явился в 1803 году продолжатель и подражатель — издание под таким заглавием: «Храм правосудия или зрелище судебных делопроиз- водств, примечательных тяжеб и открытых преступлений» *.

Это был сборник в двух частях. Неизвестно, кто был его издателем и откуда взяты помещенные в нем переводные статьи. Повидимому, как и «Театр судоведения», «Храм правосудия» питался французским собранием выдающихся судебных процессов. Для нас «Храм правосудия» интересен предисловием издателя, который намечает несколько групп будущих читателей сборника. Так как предисловие дает некоторый материал для суждения о юридических интересах читателей, то приведем из него некоторые места: «Благосостояние государства зависит от правосудия... Собранные здесь примеры заимствованы из лучших источников и отличающиеся исторической достоверностью, покажут любопытному читателю, каким образом отправляется правосудие в различных государствах, близких и отдаленных, у народов просвещенных и диких. Проницательный судья найдет здесь образцы правосудия и бескорыстия и воспламенится большей любовью к истине, большей верностью к государю, сильнейшею приверженностью к отечеству.

Сборник содержит преимущественно отчеты по крупным уголовным процессам, но имеются в нем отчеты и по гражданским делам. Среди уголовных дел выделяется отчет по процессу об убийстве Франциском Рупертом Дамианом французского короля Людовика XV. Кроме судебных отчетов, здесь собраны анекдоты и рассказы с юридическим содержанием. В одном из них не без сатиры повествуется, как бедная Юстиция, неодетая, почти голая, получила от купцов в кредит дорогую, красивую одежду со шлейфом, который, волочаясь по земле, порождает стряпчих, протоколистов, подьячих и прочих приказных людей. Таким образом, Юстиция из беднейшей сделалась богатейшей, а тяжущиеся узнали, было ли такое превращение полезно для человеческого рода. В другом очерке рассказывается о путешествии по земле Справедливости и Истины. Ни та, ни другая не нашли себе приема на земле. Эти юридические анекдоты и рассказы показывают, что автор был не особенно высокого мнения о состоянии «храма правосудия» в современных ему государствах. В общем содержание сборника могло интересовать, кроме юристов, также любителей сообщений об убийствах, мошенничествах и пр., если их не отпугивало чисто юридическое название сборника.

Следующим по времени юридическим журналом явился изданный в 1812 году «Журнал правоведения» Издателем его был какой-то надворный советник и барон Иван Беллингсгаузен. Он называл свой журнал «повременным юридическим» изданием, отмечал в предисловии предназначение журнала для занимающихся правоведением и обещал давать переводные и оригинальные статьи по вопросам права. Видимо, издатель рассчитывал на подписчиков, обладавших не столь значительными денежными средствами, так как он подчеркнул, что за небольшую подписную плату даст переводы из иностранных сочинений, обширных и дорогих. Кроме теоретических работ, он обещал знакомить с иностранным законодательством и сопоставлять его с русским, а также сообщать сведения о судебной практике. В первом выпуске помещены начало перевода «Тосканского уголовного указа», очерк о прусском уставе гражданского судопроизводства и др. Первый выпуск, на котором, кажется, оборвалось издание, составил сам издатель, обещавший сотрудничество других авторов в последующих выпусках. Неизвестно, почему оборвалась эта попытка захватить круг читателей из числа интересовавшихся правоведением: потому ли, что они не отозвались, или по другим причинам.

Первой по времени издания в России переводной монографией о тюрьмах явилась книга, озаглавленная: «Историческое описание о наказании преступников в Филадельфии». Автор книги не на

зван, но на обложке указано, что она переведена с немецкого языка Семеном Венечанским и издана в Москве в 1799 году Переводчик посвятил издание И. В. Лопухину. Лопухин был масоном, одним из наиболее деятельных членов кружка Новикова, и после заточения Новикова в Шлиссельбургскую крепость едва не попал в ссылку. Он работал сначала в качестве советника, а потом председателя Московской палаты уголовного суда и проявил себя в этой деятельности как умеренный сторонник применения наказаний. В стихотворном посвящении перевода книги Лопухину переводчик отметил эту черту его практической деятельности. Он называет Лопухина спасителем от оков тех, «которые свободы лишились, от беды преступниками став»; вместе с тем он выражает надежду, что те, которые увидят имя Лопухина на обложке книги, прочтут ее. Все это достаточно ясно характеризует настроения, с какими переводчик брался за подготовку русского издания книги о тюрьмах в Филадельфии. Очевидно, хорошо знакомый с состоянием русских тюрем в конце XVIII в., он стремился популяризировать буржуазные идеи того времени о тюремном строительстве, которые казались ему глубоко прогрессивными.

Создатели новой тюрьмы отводили громадную роль религиозному воздействию на арестанта; в сущности, они превращали одиночного арестанта в какого-то пустынника, молчальника. Ни сами авторы этой системы, ни увлеченные ею посетители как бы не замечали, в какую нравственную пытку превращался этот «первозданный» тюремный мир, созданный из тюремного хаоса. Они с гордостью указывали, что тюремные сторожа в числе только пяти стерегут 288 арестантов без всякого оружия, без обычных дубинок, без собак.

Описывая в очень радужных красках внешний вид и обстановку Пенсильванской тюрьмы, автор совершенно упускает из виду внутреннее содержание капиталистической тюрьмы, которая по самой своей природе является местом физического мучения и психического страдания. Этого отнюдь не надо забывать, когда читаешь о пенсильванской системе в описании «либералов» и «филантропов». Припоминаются слова Маркса об этих «филантропах», говоривших, что «...посредством одиночного заключения, принудительного молчания, поповских поучений, филантропических проповедей мы так доймем и, доняв, исправим заключенных, что навсегда парализуем их способность и волю вновь нарушить изданные нами и в наших интересах законы. Так возникло филантропическое изобретение — тюрьмы принудительного молчания и одиночного заключения» [17].

В наши задачи совсем не входит подробное изложение содержания этой первой на русском языке переводной монографии по тюремному вопросу. Достаточно сказать, что выбор книги переводчиком доказывает его намерение показать русским читателям новый тип тюрьмы, более соответствующий интересам буржуазного государства и слишком отличавшийся от русского. Автор книги отметил обращение с неграми унизительное и иное, нежели с белыми, и что это должно быть отменено. Вообще книга преследовала цель смягчения физических страданий, причинявшихся тюрьмой того времени, но игнорировала всю тяжесть психических переживаний одиночного заключения, изобретенного лицемерными проповедниками религиозного перевоспитания узников.

Можно предположить, что тюремной реформе сочувствовал не только переводчик Венечанский, но и участники кружка Новикова, одному из которых посвящен данный перевод. Подтверждением этого является другой, еще более ранний перевод монографии о Вильгельме Пене, о котором говорилось и в переводе Венечан- ского и с именем которого связана пенсильванская система заточения. Эта вторая книга носила такое заглавие: «Пен Вильгельм, основатель и законодатель Пенсильванской провинции, Плоды уединения, основанные на рассуждениях и правилах о перемене человеческой жизни». Книга была напечатана в типографии нови- ковской «Типографической компании» в 1790 году, т. е. за два года до того момента, когда Новиков начал испытывать на самом себе, в чем состоит отличие пенсильванской системы от заточения в Шлиссельбургскую крепость. Хотя в этой книге и нет описания тюрем, но подчеркивается роль Пена в создании кодекса с очень смягченной репрессией.

Знаменателен факт раннего ознакомления русских читателей с пенсильванской тюремной системой. Почти одновременно с этим началось увлечение американскими пенитенциариями и на Западе. Очень рано были ознакомлены русские читатели также и с другой тюремной системой, проектированной знаменитым юристом Бентамом.

Три тома сочинения Бентама были изданы в Петербурге на средства правительства в 1805—1811 гг.[18]. В третьем из этих томов около ста страниц отведено описанию проектированного

Бентамом тюремного здания совершенно оригинального типа. В переводе эта часть труда Бентама носила в оглавлении к книге такое очень подробное название: «Паноптика — завещание, предлагаемое для содержания невольников с вящею экономиею и безопасностью от ухода, могущее притом служить к произведению в них преобразования нравственного, купно с новыми средствами удостоверяться в добром их поведении и доставлять им способы пропитания по освобождении их». Повидимому, подробное название «Паноптики» имело целью выявить наиболее существенные черты проектируемой тюремной системы. В предисловии к данной части труда Бентама указывалось, что эти почти сто страниц текста явились извлечением из трехтомного сочинения на ту же тему, которое было напечатано, но не выпущено в свет. Напечатанная же часть, обработанная в виде речи Бентама, в эпоху французской революции в 1791 году была им препровождена члену Законодательного собрания в Париже де Кулону. Собрание постановило ее напечатать, но обстоятельства не позволили этого выполнить. Бентам писал Кулону: «Позвольте построить мне темницу по сему образцу, и я буду в ней тюремщиком... Сей тюремщик не потребует оплаты и ничего не будет стоить народу... Сделать совершенное преобразование в тюрьмах, произвести улучшение в поведении и нравах заключенных, водворить здравие, порядок, чистоту, трудолюбие в сии жилища, зараженные пороками нравственными и физическими, утвердить безопасность общественную, уменьшив издержки вместо увеличения оных, и все сие произвести посредством одной простой мысли в архитектуре. Таков есть предмет сего творения» (стр. 263).

Ознакомление русских читателей с проектом Бентама могло показать им, в каком направлении работала мысль буржуазных тюрьмоведов за рубежом. Весь же план устройства грандиозного по тем временам шестиэтажного здания тюрьмы должен был казаться совсем фантастическим в России начала XIX в., где таких высоких зданий вообще не существовало.

Из последующего изложения видно, что даже такой либерал и общественный деятель, как Бентам, считавший себя последователем просветительных идей XVIII в., в области тюрьмоведения не мог подняться выше уровня рядового английского буржуа. Ьентам в своем произведении «Паноптика» показал себя сторонником таких мер воздействия в отношении заключенных, как за- тыкание рта кляпом, лишение пищи, смирительные рубашки и т. д.

юрисконсульта Иеремии Бентама, издано в свет на французском языке |Г/г ^15моном по Рукописям, от автора ему доставленным Петром Михайлом Михайловым с прибавлением дополнений, от г-на Дюмона сообщенных), том I—III, СПБ, 1805—1811 гг.

«Паноптика», по проекту, представляла собой огромное шестиярусное здание в виде круглого театра, в середине которого располагалось другое здание в виде башни. По шести ярусам круглого здания размещались камеры для заключенных на два-три человека каждая. Двери этих камер выходили внутрь, на галерею, которая имелась в каждом ярусе. Стражники, находясь внутри башни, могли бы наблюдать за всеми камерами и были бы с ними соединены жестяными трубами для передачи туда своих распоряжений. Между башней и ярусами с камерами должно было находиться пустое кольцеобразное пространство. Стража могла бы производить свои наблюдения за арестантами невидимо для них. В праздничные дни проект предполагал производить в башне церковную службу, на которой арестанты присутствовали бы, оставаясь в камерах. Заключенные, будучи распределены по камерам соответственно их преступлениям и возрасту, должны были заниматься трудом. Работы производились бы через подрядчиков. На занятие арестантов трудом автор смотрел не как на отягощение их положения, а как на исправительное средство, обеспечивающее им заработок по выходе на свободу. Он довольно «либерально» говорил: «Делать работу ненавистною, обращать ее в страшилище для преступников, облекать ее некоторого рода поношением есть пагубное недоразумение» (стр. 310). За отказ от работы Бентам предлагал лишать заключенных пищи. В качестве других средств дисциплинарного воздействия Бентам рекомендовал смирительную рубашку за побои и насильственные действия, а за крики и брань — вложение в рот кляпа. Телесных наказаний в тюрьме не предусматривалось. Здесь, внутри проектированной им тюрьмы, Бентам отступал от своих требований, чтобы наказание преступника выполнялось с наивозможной торжественностью, чтобы процессия к месту наказания совершалась под музыку, в особых одеждах, чтобы эшафот был под черным покрывалом, служители правосудия — в трауре, палач — в маске и пр.

Бентам говорит о некоторых преимуществах его предложений по сравнению с предложениями его современника Говарда. Последний предлагал камеры без окон, но с отверстиями в потолке. Бентам же считал, что в камерах должны быть окна. По словам Бентама, Говард, боясь пожаров, рекомендовал оберегать от стужи арестантов соответствующим платьем (это не подтверждено цитатой из Говарда), а Бентам предлагал провести в камеры трубы, через которые шло бы тепло. Предлагал он провести также и трубы с водой.

В том же 1805 году, когда появился перевод первого тома сочинения Бентама, русским читателям был предложен перевод статьи соотечественника Бентама, тюремного деятеля Джона Говарда. Статья Говарда, напечатанная в «С.-Петербургском журнале», посвящалась описанию тюрем в Голландии. Впрочем, как сказано, это был не первый, а уже второй случай ознакомления русских читателей с работами Говарда по тюремному вопросу. Впервые с его взглядами русские юристы ознакомились благодаря Василию Новикову, издателю первого юридического журнала «Театр судоведения» Прежде чем отметить содержание этих работ Говарда о тюрьмах, уместно, хотя бы очень коротко, сказать об этом родоначальнике всей периодической юридической русской печати, всегда остававшейся немногочисленной по количеству юридических органов. «Театр судоведения» вышел в 1791 году в шести небольших выпусках, или частях. Это были небольшого формата книжки в 140—220 страниц. Издание предназначалось для судей. В первом выпуске была помещена гравюра с надписью под нею: «Екатерина лик премудрости во храме приемлет от руки Фемидиной венец». Из предисловия к первой части видно, что издатель ставил своей задачей дать судьям не только занимательное, но и полезное чтение. Заимствовав материалы большей частью из французского издания с собранием выдающихся судебных процессов, Новиков пользовался, как он сам писал, и другими материалами и между прочим сочинением Говарда о тюрьмах. Он подчеркивал: «Великим бы я почел торжеством для моих трудов, если бы чтение сей книги заступило место карточной игры и других пустых времяпрепровождений, столь мало приличных важности судейского знания».

Подбор материала действительно рассчитан на читателей- судей. Большая часть статей знакомила с судебными процессами, на которых удачно раскрывалась истина, обнаруживалась невиновность обвиняемых. Ограничимся приведением заглавий некоторых статей. В первой части, например, был помещен очерк: «Дела, доказывающие, сколь употребление пыток опасно и мало способно к откровению истины — трогательные происшествия, состоящие из X примеров», во второй части — «Смертоубийство, птицами открытое», в шестой — «Казненная красавица, со делавшаяся преступницей от неравного супружества».

Почти в каждом из шести томов издатель дал и статьи более общего характера, например, по истории развития судебной власти, об отрицательном значении пытки, об оценке доказательств. К этому же типу статей относится и перевод нескольких страниц из сочинения Говарда. Охарактеризовав Говарда как гуманиста, издатель знакомит читателя с историей составления им книги о тюрьмах, а потом помещает три очерка из этой книги. Он подчеркивает, что извлечение из сочинения Говарда предназначено именно для судей, соприкасающихся в своей работе с темницами и узниками, чтобы судьи могли воспользоваться опытами «сострадательного Говарда». Поэтому особый интерес приобретает выбор издателем для перевода очерка с описанием состояния английских тюрем. Очевидно, он хотел ознакомить русского судью с положением английских тюрем именно для того, чтобы побудить его вникнуть в состояние отечественных русских мест лишения свободы. Описание коснулось многих сторон быта английских тюрем, как, например, питания, санитарии, тюремного безделия, жестокости надзирателей, отношения тюремных завсегдатаев к новичкам и пр.

По мысли издателя «Театра судоведения», русский судья должен был остановить свое внимание на описанных Говардом язвах английской тюрьмы, чтобы разглядеть их и на русском остроге. Переводчик привел описание Говардом выпущенного из тюрьмы английского арестанта, похожего на скелет, вышедший из могилы. Побывавшие в тюрьме уже не способны к труду вследствие их полного истощения. Известно, что русские арестанты были живы только милостыней, и описание английской тюрьмы попадало не в бровь, а в глаз российскому правительству.

Значение перевода, однако, этим не исчерпывалось. Кроме статей чисто описательного содержания, Новиков выбрал для перевода из сочинений Говарда также очерк на тему о законодательном устроении тюрем. Здесь было обращение уже к самому законодателю и указывался новый распорядок в тюрьмах, который мог быть введен лишь при условии устройства новых тюремных помещений, введения новой тюремной администрации, новых правил размещения арестантов, их питания, труда, санитарных условий и пр. Нет надобности в подробностях излагать содержание этого очерка, но скажем, что речь шла не об исправлении старой тюрьмы, а об устройстве тюрьмы на новых началах. Сам Говард предупреждал возражения со стороны тех, кто боялся притока в реформированную по его проекту тюрьму голодных бедняков, тунеядцев и т. д. Говард писал: «Не известно ли всякому, что самая ужасная пещера или вертеп приятны для того, кто живет в них и выходит из них по своей воле и что самые великолепные палаты несносны будут для того, кто осужден никогда из оных не выходить и жить в них не по своей воле».

Переводчик приложил к переводу план устройства проектируемой тюрьмы с изображением фасадов зданий. Особенностью последних было устройство их на высоких сводах: почти во всю длину тюремного здания должны были находиться сквозные пролеты или ворота. По мнению Говарда, это затрудняло бы побег посредством подкопа. Из плана видно, что отдельные тюрьмы с тюремными дворами и отхожими местами предназначались для несостоятельных должников, отдельные — для молодых преступников, для заключенных каждого пола, при общей для них всех церкви, зданий для смотрителя, больнице, саде. Этот план тюрьмы был первым планом, опубликованным в России.

Указанный мною выше перевод статьи Говарда о голландских тюрьмах был напечатан, как сказано, в 1805 году, т. е. через полтора десятка лет после напечатания перевода очерков Говарда в журнале Новикова. Это было время, когда в России на очередь был поставлен вопрос об издании новых государственных, гражданских и уголовных законов. На этот раз избранная для перевода статья Говарда имела также описательный характер, но она описывала примерное состояние голландских тюрем, как достойное подражание и для законодателей других стран К

Статья начиналась эпиграфом, отдававшим дань веяниям своего времени — либерализму на словах: «Как мало думают веселые люди посреди удовольствий, власти и изобилия о том, как томятся в бедности заключенные в мрачных темницах, лишенные даже общего всем воздуха». Статья очень хвалила состояние тюрем в Голландии. Для посетителя кажется даже невероятным, что это тюрьмы. У каждого заключенного своя комната, деревянная постель с соломенным тюфяком и одеялом. Заключенные заняты трудом — пилят дерево, трут сандал, занимаются пряжей. По воскресным дням — церковная служба. На арестантах одинаковая одежда. За хорошее поведение — досрочное освобождение, за нарушение тюремной дисциплины — заключение в темный карцер без кровати, на хлеб и воду на срок до 10 дней и публичное наказание среди тюремного двора. Картина такого наказания, по мысли автора, должна была рассеять у всякого посетителя сомнение, в тюрьме ли он находится ...Но это была лишь показная сторона. На самом деле обычная тюрьма проявляла себя картинами порки и другими тому подобными мерами.

В другом номере того же «С.-Петербургского журнала» за тот же 1805 год был помещен очерк под заглавием «Нечто о тюрьмах» , заключавший в себе как бы план устройства тюрем. Не повторяя уже известных нам требований Говарда о гигиене и санитарии в тюремном строительстве, отметим, до каких пределов проектировалось довести различия в тюремном режиме для представителей состоятельного и неимущего классов. Указывалось, что, не допуская излишеств и роскоши, не следует лишать хорошей кровати, пищи и вина того, кто привык к этому. Наоборот, «кто всегда спал на соломе, питался картофелем и проч.», тому нечего давать того, что он сам себе не мог достать. Впрочем, такое различие в режиме имело лишь декларативное значение, поскольку содержание арестантов возлагалось на правительство, которое, если бы и хотело, не всегда могло поить вином богатого арестанта. Но требование такого различия само по себе характерно для идеолога буржуазного тюремного законодательства.

К тому же типу статей о тюрьме, которые преследовали цель познакомить русского читателя с более благоустроенными иностранными тюрьмами, относился и очерк русского путешественника в Англию — Павла Свиньина. Он был напечатан в журнале «Сын отечества» за 1815 год !.

Неизвестно, насколько Свиньин был знаком с ужасным состоянием русских столичных и провинциальных тюрем, но он пришел в настоящий восторг от лондонских тюрем. В своем письме из Англии он наивно писал хвалебные гимны английскому правительству: «друг человечества» не может не испытать особенного удовлетворения, видя то рвение, с каким английское правительство вводит улучшения в тюремное дело. Он считал, что благодаря усилиям Говарда английские тюрьмы доведены до такой степени совершенства, что Англия может ими похвалиться перед всеми европейскими державами. Здесь уже были устроены различные тюрьмы для различных осужденных и для несостоятельных должников.

Но не все, что видел Свиньин в лондонских тюрьмах, мог с особым удовольствием смотреть «друг человечества». Неизвестно, относилась ли к улучшению английским правительством его тюрем такая картина, виденная автором в Ньюгетской тюрьме. Он присутствовал там на заупокойной обедне, совершавшейся в присутствии самого заживо отпевавшегося молодого осужденного на смерть за подлоги. Осужденный стоял посередине тюремной церкви в цепях перед гробом, в который через 18 часов должен был быть положен его труп после казни через повешение. Против него сидели 8 других приговоренных к смертной казни, приговор которых еще не был утвержден. Молодой арестант, трогавший до слез присутствующих в тюремной церкви своей молодостью и красотой, стоял спокойно, и только тогда слезы покатились по его щекам, когда проповедник закончил проповедь обращением к нему, трижды повторив: «Завтра ты будешь повешен, умрешь, как изверг». Дальше этого жестокого издевательства над осужденным при главном участии служителя культа, казалось бы, итти было некуда. Но английская тюремная практика пошла еще дальше. В камеру к осужденному после утверждения приговора каждый час входил человек, объявлявший смертнику, сколько часов осталось ему прожить до казни. Свиньин присутствовал и при казни на площади перед тюрьмой и видел, как тот же священник не прекращал потоков своего красноречия и на эшафоте, как осужденного с колпаком на голове, с веревкой на шее продержали пять минут под столбами виселицы, прежде чем повесили. Он висел целый час, а по площади в толпе сновали старухи, продававшие печатные листки с изображением виселицы, с биографией осужденного, с его прощальным письмом к друзьям (такие листки носили название «баллад», и автор изложил содержание нескольких из них). В описанном случае преступление осужденного затрагивало интересы кредита, и Свиньин верно отметил кровожадность и жестокость английских законов в деле защиты государственного и частного кредита в стране развитой торговли.

Учреждение в 1819 году уже известного нам из первого тома книги «Попечительного о тюрьмах общества» [19] вызвало в русских журналах появление в том же году двух статей. Одна из них была помещена в «Сыне отечества»[20], а другая — в «Вестнике Европы» [21].

В первой сообщались сведения из отчета министра внутренних дел Франции королю о состоянии тюрем в стране. После издания в 1814 году приказа французского короля об устройстве во Франции образцовой тюрьмы было воздвигнуто, по словам отчета, несколько новых тюрем, в них введен труд, приняты меры к ограждению арестантов от жадности и притеснений тюремных сторожей. Но отчет принужден был отметить, что «везде почти тюремные здания слишком малы и тесны; везде почти скудость средств и несообразное их расположение причиняют беспорядок и болезни, которые ныне во многих тюрьмах представляют самые ужасные зрелища».

Эти выражения все же недостаточно сильны, чтобы охарактеризовать истинное положение тюрем во Франции, в чем мы сейчас же убедимся (при ознакомлении с содержанием книги Вил- лерме); «всеподданнейший» отчет министра смягчал краски.

Реферируемый отчет проектировал учреждение во Франции «Королевского французского общества приведения тюрем в лучшее состояние» с ежемесячными собраниями, с центральным советом в Париже и местными комитетами по городам, В состав общества проектировалось включать тех или других представителей власти, а самое название его «королевским» предуказывало его аристократический состав. В этом отношении французское общество улучшения тюрем походило на русское «Попечительное о тюрьмах общество», созданное по английскому образцу. Аристократия Англии, Франции и России «от скуки» играла одной и той же игрушкой — показной благотворительностью.

Вторая статья (в «Вестнике Европы») уже сообщала о начале действия вновь открытого «Королевского французского общества»; церемония его открытия очень напоминала такое же торжественное первое заседание русского общества, причем любители пышности из русской аристократии могли даже позавидовать французам. Из «Вестника Европы» они узнали о торжественном молебствии в Соборе парижской богоматери, о проповеди архиепископа, о первом собрании общества в его доме, наконец, о речи члена королевской фамилии. В самых изысканных выражениях он призывал членов нового общества направить усилия к «перерождению, если можно, душ, униженных пороком и гибельными страстями». Тут же общество начало свою деятельность принятием решения выбить бронзовую медаль в память открытия общества с изображением на одной стороне короля, а на другой — президента общества из членов королевской семьи. Заботу же о самих арестантах новое общество проявило разговорами о том, что в Париже у заключенных по одной холщевой одежде и зиму и лето и что надо озаботиться и о второй.

Почти в то самое время, когда члены французского общества улучшения тюрем занимались придумыванием рисунка бронзовой медали для увековечения своей еще не начавшейся деятельности, их соотечественник Людовик-Рене Виллерме увековечил тогдашнее ужасное состояние французских тюрем. Оно было настоящим позором для правительства. Уже в 1822 году с описаниями Виллерме могли знакомиться и русские читатели по переводу, изданному в Петербурге. Надо думать, что издатели этого перевода преследовали цель ознакомления русских читателей не столько с состоянием французских тюрем, сколько с задачами и способами улучшения мест заключения вообще и в России в частности

Книга французского автора явилась, с одной стороны, негодующим и горячим призывом к обществу и правительству обратить, наконец, внимание на состояние тюрем, а с другой — настоящим руководством для реформы мест тюремного заключения. В систематическом порядке в 17 главах книги автор подробно исследовал тюремные здания во многих местах Франции, одежду и постель заключенных, отопление, питание арестантов, состояние работ, режим, заболевания, смертность, меры исправления арестантов, рецидив и пр.

Общее состояние мест заключения во Франции позволило автору сказать, что арестантов не запирают, а погребают, и приговор к заключению является приговором к смерти. «Законы повелевают содержать человека под стражею, назначая ему умереть от зараженного воздуха».

Описательная и критическая часть этой книги должна была производить на читателя сильное впечатление. Оно увеличивалось благодаря тому, что автор описывал то, что видел своими глазами, иллюстрируя изложение поразительными фактами. В той самой Франции, которая была законодательницею мод, шика и блеска, где дворцы поражали своей красотой, как нигде в мире, автор книги о тюрьмах раскрыл картины полного контраста. Заключенные содержались не только в лохмотьях, но и совершенно голые. По словам автора, гнилую солому, на которой они спали, у них оспаривали насекомые. Если в некоторых тюрьмах были окна, то они устраивались очень высоко и были так малы, что солнечный луч никогда не проникал сюда. Так, в башне «Святого Петра» в Лилле в помещении арестантов окна были пробиты в стене толщиною 18 футов. Люди, замерзая от холода, согревались тем, что прижимались друг к другу. Их кормили какими-то мучными затирками и безвкусными похлебками. Так как автор обобщал свои наблюдения и говорил о плохом питании арестантов и в других странах, то переводчик или цензура сделали примечание с оговоркой, что Виллерме плохо знал об ином питании заключенных в России, которым «по их состоянию» доставляется достаточное пропитание «попечительным правительством и человеколюбием россиян». Но мы уже знаем и не один раз убедимся из последующего изложения, что Россия с ее «попечительным правительством» отнюдь не составляла в данном случае приятного исключения.

Описание и критика Виллерме сопровождались соответствующими практическими предложениями. Так как он был медиком по образованию, то особое значение приобретали его указания медико-санитарного характера. Они были многочисленны и разнообразны, но здесь достаточно отметить, что они касались как основных сторон тюремного строительства и быта, так и мелочей и подробностей.

Приведенная мною переводная литература о тюрьмах приобретала тем большее значение, что в первых учебниках уголовного права, опубликованных в России в начале XIX в., тюремный вопрос обходился полным молчанием. Его не коснулся первый переводный учебник Фейербаха «Уголовное право» (1810 г.), мимо него прошли Горегляд с его руководством «Опыт начертания российского уголовного права» (1815 г.) и Гуляев с его курсом «Российское уголовное право» (1826 г.). Горегляд посвятил свое сочинение уже известному нам Лопухину, отметив в предисловии свою цель собрать воедино разбросанные уголовные законы. Относительно наказания лишением свободы он ограничился перечнем видов этого лишения и приведением соответствующих законов. Еще меньше сказал о лишении свободы Гуляев; но зато в конце своего курса он напечатал список «особ, изъявивших желание иметь книгу «Российское уголовное право». В списке только 27 фамилий, но некоторые из участников предварительной подписки подписались на несколько десятков экземпляров, а рязанский губернатор даже на полсотни. Должно быть в этих случаях имелось в виду снабдить руководством Гуляева чинов местного суда и администрации. Среди подписчиков на единичные экземпляры перечислены чиновники, секретари правительственных учреждений, учитель и др. Характерно, что все эти подписчики поименованы в порядке их чинов, с перечнем их титулов, например, в таком роде: «его превосходительство г. генерал от инфантерии, генерал-адъютант, генерал-губернатор пяти губерний и разных российских и иностранных орденов кавалер Александр Дмитриевич Балашов» — 10 экземпляров.

Итак, указанные руководства по уголовному праву совсем не давали или давали очень мало сведений о состоянии тюрем и тюремном законодательстве. Иное приходится сказать о переводной литературе специально по тюремному вопросу. В этом отношении русскому читателю не приходилось особенно жаловаться. В самом деле, его удивительно рано знакомили с работами Джона Говарда, хотя и в выдержках из них. Он также быстро получил возможность узнать в основных чертах характер пенсильванской тюремной реформы, столь же быстро получил в свое распоряжение перевод труда Бентама целиком. Он мог знать о состоянии тюрем не только в Англии и Филадельфии, но также в Голландии и Франции. Ему не оставалось неизвестным привлечение, хотя и в очень уродливой форме, общественного элемента к тюремной деятельности во Франции. Напоминаем также, что выход двух изданий перевода труда Беккариа должен был бы содействовать выработке нового гуманного отношения к борьбе с преступностью вообще и к тюрьме в частности.

Однако практическими последствиями знакомства с зарубежными образцами было лишь возникновение в Петербурге «Попечительного о тюрьмах общества». Для тюремного же законодательства это ознакомление с опытом заграничной пенитенциарной мысли прошло совсем бесследно.