ПРЕДИСЛОВИЕ К 1-МУ ИЗДАНИЮ

г—торой том нашей книги посвящен истории царской 1 Су тюрьмы в период 1825—1870 гг. Вся уголовная политика призма, и его тюремная политика в частности, определи- '              лись              в это время разложением старого феодально-крепо

стнического строя под влиянием развития новых, капиталистических отношений.

Борьба нового со старым происходила по всему фронту. Но всего сильнее шла она вокруг крепостного права: среди оборонявшихся были только дворяне, среди наступавших — вся многомиллионная крестьянская масса и немногие передовые люди из дворян.

Мы начинаем этот второй том со времени восстания 14 декабря 1825 г. — с тех, кого Ленин назвал, наряду с Герценом, «самыми выдающимися деятелями дворянского периода» истории русской революции, и доводим изложение до 70-х годов. Таким образом, том охватывает и начало «разночинского» периода революционного движения.

После крестьянской реформы 1861 года в России стал быстро развиваться капитализм как общественно-экономическая формация; с последующих десятилетий на смену революционерам-раз- ночинцам в царской тюрьме и ссылке начинают появляться первые борцы за пролетарскую революцию. История тюрьмы этих десятилетий составит содержание следующего, третьего тома книги.

Против крепостного права и против уродливого разрешения вопроса об его отмене актом 19 февраля 1861 г. одни поднимали свой голос, другие — оружие. Декабристы из «Общества соединенных славян» записали в своем уставе: «Не желай иметь раба, когда сам быть рабом не хочешь». Еще сильнее говорили против крепостного права на своих собраниях в 1845—1849 гг. члены кружка, сформировавшегося вокруг М. В. Буташевич-Петрашев- ского из числа небогатых дворян и разночинцев, вписавших после Декабристов новые страницы в историю царской тюрьмы. Сле* дующие страницы в ее истории принадлежат узникам Петропавловской крепости из числа писателей — революционных демократов — Н.

В ту же эпоху 60-х годов одиночные камеры Петропавловской крепости были заполнены теми, которые так или иначе были связаны своей революционной деятельностью с Герценом и Огаревым и были заняты распространением в России зарубежных изданий этих борцов против царского самодержавия и крепостного права.

Конечно, борцов против крепостного права и узников различных тюрем давало в большом числе и само крестьянство. В 30-х годах XIX в. казематы куртин и бастионов Петропавловской крепости впервые за время ее существования приняли в свои стены участников первой организации из рабочих-крестьян пермского завода, ставившей себе целью борьбу за уничтожение крепостного права.

За несколько лет перед тем (1831 г.) вся центральная и местная администрация в ряде губерний была поставлена на ноги для розыска авторов большого числа разнообразных прокламаций-листовок против крепостного права, упорно разбрасываемых по разным местам Владимирской губернии. Жандармские налеты, многочисленные аресты крепостных и дворовых людей, выделявшихся из крепостной крестьянской массы по уровню развития и по образованию, не остановили этой пропаганды против крепостного права и самодержавия.

В то время, как арестованные по этим делам попали в число узников Петропавловской крепости, общеуголовные тюрьмы Новгородской губернии в том же 1831 году заполнились восставшими военными поселянами. Позднее, вплоть до конца интересующего нас периода, такие же тюрьмы заполнялись участниками крестьянских восстаний в целом ряде других губерний. Мы встретимся с ними в последней главе об общеуголовных тюрьмах.

Отсутствие фактического материала о царских тюрьмах не позволило нам выявить условия пребывания в различных тюрьмах участников этих массовых крестьянских выступлений с той подробностью, которой они заслуживают.

Для феодально-крепостнической эпохи характерны не только государственные, но и помещичьи тюрьмы. Память о них совершенно затерялась среди прочих ужасов и воспоминаний крепостного права *.

В 1846 году 21 января, т. е. всего за 15 лет до отмены крепостного права, закон подтверждал власть помещика без суда, по собственному его усмотрению ссылать своих крепостных в Сибирь на поселение, бить их палками и розгами и сажать в свои помещичьи «сельские тюрьмы». Правда, закон этот определял высший срок такого заключения в тюрьму в два месяца и устанавливал, что лишение свободы должно происходить по общим правилам, предписанным для тюрьмы (ст. 1860 Уложения о наказаниях 1846 года). Но эти оговорки оставались, конечно, пустым звуком при фактической неограниченности власти помещиков.

В 80-х годах прошлого века писатель Короленко вспоминал об одной такой помещичьей тюрьме. На берегу Волги между Нижним и Васильсурском было имение Шереметьева — Юрино. Его называли «шереметьевской Сибирью». «Прежде здесь было нечто вроде феодального замка, впоследствии сгоревшего, — писал Короленко. — Над этим пепелищем носятся до сих пор мрачные рассказы о казематах и даже подземельях, в которых томились шереметьевские ослушники. Полиция едва смела показываться в шереметьевских владениях, и никто не смел вмешиваться в отношения Шереметьева к его рабам» [1].

Октябрьская революция, сделавшая доступными для историков бывшие царские архивы, раскрыла перед нами и тайны помещичьих тюрем. Не строя специальных тюрем, помещики превращали в них свои подвалы, погреба, амбары и сараи.

Когда в процессе архивной работы нам попадался случай особенно возмутительной расправы помещика с крепостными, то казалось, что перед нами предел человеческой жестокости, дальше которого итти уже некуда. Но работа продолжалась, и новые случаи далеко оставляли за собою прежние, снова и снова побивая рекорд бесчеловечности.

Часто встречались дела, когда жертвами расправы были девочки-подростки и маленькие дети. 25 декабря 1836 г. в г. Алек- сандровске Екатеринославской губернии умерла 11-летняя девочка Лисоконенкова. За год перед тем она вместе с братом, матерью и отцом была куплена у одного помещика неким Кривозубовым. Будучи начальником инвалидной команды, этот Кри- возубов мог распоряжаться тюрьмой и гауптвахтой. Без законных оснований он посадил купленного им крепостного отца девочки в тюрьму, предварительно в целях глумления обрив ему голову. Жена этого крепостного, перенесши жестокое телесное наказание, скрылась неизвестно куда. Но главной жертвой истязателей Кривозубовых сделалась девочка Мария Лисоконенкова. Для нее были изготовлены специальные кандалы, натиравшие ей ноги в кровь. Закованную в кандалы, ее периодически сажали на гауптвахту и бросали в погреба при доме Кривозубовых. Закованный ребенок попадал в темную холодную подземную тюрьму, отмененную законом даже для взрослых. Девочку наказывали розгами до потери сознания, предварительно распяв ее. В заточении ее мучили голодом. Она пыталась утопиться, но была поймана. В декабре того же года эта девочка, страдавшая от голода, пошла просить милостыню и отморозила себе руки и ноги. Несмотря на это Кривозубова, хозяйка, избила ее палкой и плетью, привязав к перекладине и предварительно раздев до нага.

В другом случае закованным в кандалы узником помещика оказался мальчик 12 лет. Вместе с отцом и матерью он был запродан одним помещиком другому (1850 г.). Отец его бежал, но потом тайно вернулся и доставил своего сына в волостную контору с жалобой на жестокие побои помещика. Оставив мальчика в волостной конторе, крестьянин снова бежал. Помещик забрал мальчика, заковал его в шейную цепь и посадил на цепи в свою тюрьму-сарай. Через два дня девушка, принесшая ему хлеба и воды, нашла его мертвым. По заключению врача, смерть мальчика «последовала от чахотки легких и затвердения селезенки, развитию же болезни могли содействовать как побои, так и душевно-страдательное состояние» х.

В 1858 году помещик Загорский придумал способ лишать свободы крепостного дворового мальчика 13 лет, сажая его в печь, где находились раскаленные уголья [3]. Вина мальчика заключалась в том только, что он тратил на еду больше времени, чем это хотелось помещику.

В 1837 году виленский помещик барон Торнау был изобличен в систематическом и строго организованном истязании и лишении свободы своих крепостных крестьян. Этот барон имел в своем распоряжении колодки, ножные кандалы с цепями, которыми он приковывал своих арестантов к бревну; он надевал на провинившихся особые железные обручи, тоже с приделанной к ним цепью. Большой любитель кандалов всякой формы, барон Торнау приковывал своих крестьян цепями к жерновам и, обрив им голову, заставлял их молоть зерно. Поистине, он оправдал пословицу: «у всякого барона своя фантазия». Вся его фантазия была направлена на измышление способов истязаний и глумления. Казалось бы, что этот изобретатель и коллекционер кандалов, коло- дюк, обручей и всяких цепей, по крайней мере, сам займет место в тюрьме. Ничего подобного іне произошло. Все дело кончилось отобранием от барона подписки, что впредь он будет обращаться с крепостными кротко [4].

В 1848 году таким же любителем кандалов был князь Трубецкой.

В отношении помещичьих тюрем мы могли привести примеры лишь тех незаконных случаев лишения свободы, которые случайно становились известными центральной власти. Из архивных дел видно, что случаи эти большей частью сходили для помещиков безнаказанно. Если Николай I, этот «первый дворянин и помещик России», снисходительно относился к нарушителям закона, к па- лачам-тюремщикам из дворян, то совсем незаметно проходило широкое использование помещиками их «законного» права сажать крепостных в свои тюрьмы. К тому же лишение свободы провинившихся крестьян, конечно, по широте применения далеко уступало наказаниям их розгами, палками и пр.

Феодально-крепостническая эпоха накладывала свою яркую печать на тюрьму еще и в том отношении, что все законодательство о лишении свободы за интересующий нас период проводило самое резкое различие между условиями заключения лиц привилегированного класса и лиц других сословий. В первой главе, давая исторический очерк развития тюремного законодательства, мы раскрываем этот классовый подход к режиму заключения во всех изданиях Устава о содержащихся под стражею и во всем уголовном законодательстве, начиная с 1832 и до 1870 гг. Различия эти проводились совершенно открыто, без всякой маскировки и без всякого стеснения на страницах законодательных сборников, так же как и на практике.

С самым началом изучаемого нами периода истории царской тюрьмы (1825—1870 гг.) совпало учреждение Николаем I в 1826 году пресловутого «Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии» как центрального органа политического сыска и борьбы за самодержавие Архивы этого отделения дали нам обильные материалы по истории таких центральных государственных тюрем, как Петропавловская и Шлиссельбургская крепости. История этих крепостей отражает различные этапы развития русского революционного движения, а описанные нами эпизоды нередко являются красочными иллюстрациями безудержного произвола царизма, его беспредельной жестокости и героической борьбы с ним революционеров.

III отделение, между прочим, имело прямой своей задачей охрану православия. В этом отношении оно шло рука об руку со святейшим Синодом. Многие из узников описанных нами монастырских тюрем на Соловках и в Суздале попадали сюда по представлениям обоих этих учреждений, и бывали случаи, когда сектанты находили «приют» в Шлиссельбургской крепости, а политические заключенные — в монастырских тюрьмах. Дружеское единение высшего духовного органа и жандармерии было формально закреплено образованием в 1838 году по губерниям «особых секретных совещательных комитетов по делам о раскольниках, сектантах и отступниках от православия». Членами этих комитетов являлись местные губернатор, архиерей, председатель палаты государственных имуществ и жандармский штаб-офицер [6]. Комитеты сами приводили в исполнение свои решения, не указывая, однако, что они исходят от этих вновь образованных секретных органов объединенного религиозного и политического сыска.

Задачей III отделения, отразившейся на истории царской тюрьмы, была борьба царизма с национально-освободительными движениями всех угнетенных народностей России. Некоторые из этих движений давали заключенных лишь в местные губернские тюрьмы и не оставили следов в архивах центральных государственных тюрем. Наоборот, оба восстания в Польше (1830 и 1863 гг.) и национальное движение на Украине (1847 и 1862 гг.) дали узников и в Петропавловскую и Шлиссельбургскую крепости. Тот факт, что некоторые борцы против национального гнета не попали в эти центральные тюрьмы, отнюдь не свидетельствует о более легкой их участи. Вспомним Тараса Шевченко. Из тюрьмы III отделения он прямо был отправлен в ссылку на службу солдатом сначала в Оренбург, потом в Орскую крепость, Раимское укрепление, на Аральское море, в Новопетровское укрепление. Царь собственноручно добавил к этой ссылке запрещение писателю и художнику писать и рисовать. Один такой запрет стоил для Шевченко тяжелой каторги. В одном из его писем у него вырвался крик: «Смотреть и не рисовать — это такая мука, которую поймет только истинный художник». Однако художнику удавалось нарушать царские запреты. В этом томе мы помещаем его зарисовки с натуры картин из быта царской тюрьмы. Добавим, что Шевченко оставил нам несколько строк стихотворения, написанного во время его пребывания в одиночной камере III отделения. Он написал их, увидав через решетку тюремного окна шедшую на свидание с сыном старуху-мать Костомарова (известного историка, арестованного одновременно с Шевченко по тому же делу Кирилло-Мефодиевского общества). По словам биографа Шевченко, «вид подавленной горем матери и вся тюремная обстановка вызвали в сердце поэта глубоко прочувствованное, простое и дивно прекрасное стихотворение» [7].

Из других национальностей, имевших своих «представителей» в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, в составленном нами списке заключенных в Алексеевском равелине стоит имя известного армянского писателя Микаэла Налбандяна[8].

В 1949 году армянская общественность отметила 120 лет со дня рождения Налбандяна не только как своего великого писателя, но и как героического борца против царизма и как единомышленника Чернышевского. По словам его биографа, «всей своей деятельностью он способствовал приобщению армянского народа к передовой идеологии русской революционной демократии». И подобно Чернышевскому призывал к активной борьбе против существовавшего строя. Налбандян писал: «Если не объявить крепостного вместе с землей совершенно свободным... то крепостной разрешит этот вопрос сам — при помощи топора» [9].

Из разысканного нами архивного дела Сената выяснились некоторые подробности по судебному процессу Налбандяна. Он был арестован 14 июня 1862 г., немедленно по его возвращении из-за границы в Нахичевань, в квартире его отца, у которого он проживал. При обыске были обнаружены: альбом с фотографиями Гарибальди, Мадзини и др., письма эмигрантов и словарь для условной переписки. На следствии Налбандян отрицал предъявленное к нему обвинение в сношениях с Герценом, Огаревым и Бакуниным и объяснил, что принял поручение Бакунина о передаче писем его родственникам с просьбою оказать денежную помощь его жене для выезда за границу к мужу. Показателем отно-

Ггрёдйслбвий к і-му:йздАнйю

13

шения армянского населения, высоко ценившего арестованного писателя, служат результаты так называемого «повального обыска», т. е. опроса жителей Нахичевани о личности арестованного. Такой «обыск» (опрос) требовался уголовным судопроизводством того времени. Было опрошено 100 человек из числа жителей Нахичевани, и все они отозвались о Налбандяне самым лучшим образом, не убоявшись его ареста по политическому делу К

Арестованный в 1862 году за сношения с лондонскими пропагандистами (Герценом и др.), он провел в Алексеевском раве- лине почти три года и подлежал ссылке в Вятскую губернию. Известный профессор доктор Боткин удостоверял опасность, угрожавшую жизни тяжело больного Налбандяна при ссылке его на север. Было представлено ходатайство об отправке его в южные города. Настоящей насмешкой звучал полученный ответ — о ссылке писателя в «южные города Вятской губернии». Сам Нал- бандян просил направить его в Таврическую губернию, поясняя, что жизнь его «может продлиться только при благоприятных климатических условиях». Министерство внутренних дел отказало в этом, считая, что армянина нельзя направить в Крым, и сослало его в город Камышин Саратовской губернии. Здесь он умер через четыре месяца. Тело его было перевезено в родной город Нахичевань, и похороны вылились в грандиозную народную демонстрацию. Армянский народ чтит память не только своего национального писателя, но и своего политического и общественного деятеля.

Последнюю главу этого тома мы посвящаем общеуголовным тюрьмам. Неиспользованные до настоящего времени различные материалы, в особенности архивные, позволили нам выяснить ужасное состояние этих тюрем, их режим и быт и выявить колоссальное количество тюремного населения за весь период 1825— 1870 гг. Таким образом, «качественная» характеристика состояния тюремного дела в России получает еще большую рельефность при ознакомлении с «количественной» — с приведенными нами цифрами уголовной статистики. Для получения этих цифр мы подвергли обработке оставшиеся совсем не использованными отчеты министерства юстиции царской России. Цифры показывают, как за период 1825—1870 гг. все более и более возрастала роль тюрьмы в уголовной репрессии и как классовая дворянская юстиция отправляла в тюрьмы, в эти вертепы грязи, произвола и разврата, все новые и новые десятки тысяч заключенных.

Как и в первом томе, мы помещаем ряд иллюстраций, значительная часть которых появляется в печати впервые.

Наименования архивов, из которых мы извлекаем материалы для этого тома «Истории царской тюрьмы», обозначены нами сокращенно, а именно: Центральный Государственный исторический архив в Москве — ЦГИА в Москве, Центральный Государственный архив древних актов в Москве — ЦГАДА в Москве, Центральный Государственный военный исторический архив в Москве — ЦГВИА в Москве, Центральный Государственный исторический архив в Ленинграде — ЦГИА в Ленинграде, Центральный Государственный военный исторический архив в Ленинграде — ЦГВИА в Ленинграде.