§ 2. СВОДЫ УЧРЕЖДЕНИЙ И УСТАВОВ О СОДЕРЖАЩИХСЯ ПОД СТРАЖЕЮ 1832 И 1842 ГОДОВ
Царское правительство делало попытки установления тюремного законодательства, иногда обширного по объему, но всегда скудного по содержанию.
Первым по времени специальным законодательным памятником царской России о лишении свободы явился «Свод учреждений и уставов о содержащихся под стражею и о ссыльных».
Он вошел в XIV том Свода законов, изданных в 1832 году, и составил в этом томе его пятую часть, будучи разбит на две книги. Первая из них носит название «Свод учреждений и уставов о содержащихся под стражею», а вторая — «Свод учреждений и уставов о ссыльных». В обеих этих книгах очень большое число статей, а именно 832, но в первой книге, имеющей для моей темы наибольшее значение, всего 171 статья. Такое соотношение, когда количество статей о ссыльных в четыре раза превысило число статей Устава о содержащихся под стражею, находилось в полном соответствии с исторической ролью ссылки и тюрьмы в царской России до первой четверти XIX в. Начиная со времен Уложения Алексея Михайловича 1649 года, ссылка в различных ее видах всегда интересовала законодателя более, нежели тюремное заключение. Поэтому составителям Свода приходилось разыскивать статьи о тюрьме не без труда, и они находили их тем скорее, чем ближе к ним по времени были годы издания тех или других законов, и наоборот.Под указанными 171 статьями только в двух случаях встречаем ссылки на законодательство XVII в., 62 раза встречаются ссылки на законы XVIII в., 308 раз сделаны ссылки на законо-
3 М. Н. Геочет, т. II дательные акты XIX в. и в том числе 213 раз указаны законы, изданные за период 1822—1832 гг. Таким образом, Устав о содержащихся под стражею по существу дела является сводом законоположений почти исключительно первой трети XIX в. и преимущественно последнего десятилетия перед изданием Свода. Это позволяет нам сказать, что история царского тюремного законодательства начинается лишь с XIX в.
До этого века законодательные акты о лишении свободы носили случайный характер, и законодатель очень мало обращал внимания на тюремное дело.Ознакомление с Уставом о содержащихся под стражею дает возможность обрисовать положение тюремного законодательства в России в начале второй четверти XIX в.
Следует, однако, подчеркнуть, что содержание «Свода учреждений и уставов о содержащихся под стражею» не выявляет действительного положения тюрем в России и управления ими. Большое количество ссылок под статьями на различные законы не находится ни в каком соответствии со скудостью содержания многих из этих статей. Например, под статьей 66 имеется ссылка на семь законов различных годов XIX в., а в статье всего семь строк и содержание их сводится к предписанию употреблять суммы, пожертвованные в пользу арестантов, на их нужды. Кроме того, в Уставе имеются чисто декларативные положения, уже отжившие свой век или совсем не имеющие практического значения. В некоторых случаях статьи носят характер какой-то исторической справки. Так, ст. 3 объявляет: «Содержащиеся под стражей при полиции и в тюрьмах именуются преимущественно арестантами». Примечание к этой статье поясняет, что до издания закона 24 июля 1816 г. заключенные назывались невольниками или колодниками. Приведенный в этой статье термин «арестанты» не вводится в обязательное употребление и лишь констатируется, что именно так «преимущественно» именуются заключенные.
Содержание Устава свидетельствует, как мало и поверхностно была регламентирована к 1832 году такая важная часть государственного управления, как тюремное заключение. Все содержание первой книги пятой части тома XIV разбито на три главы. Первая из них носит название «Учреждение мест содержания под стражею» и содержит постановления общего характера, являясь как бы введением ко второй и третьей главам. Эти главы, наоборот, носят специальный характер и заключают в себе постановления о содержавшихся при полиции и в тюрьмах (гл. 2) и о содержавшихся в смирительных и рабочих домах (гл.
3). Система расположения материала в этих двух главах более или менее сходна. В каждой из них мы встречаемся с узаконениями о размещении арестантов, эб их одежде, пище, о лечении и пр. Но вопросы тюремного быта рассмотрены здесь не с одинаковой пол*» нотой, так как глава 2 составляет центральную часть всего тюремного Устава и содержит 131 статью, а глава 3 — только 24 статьи. Еще меньше по объему вводная глава (1), в которой всего 16 статей.Краткая первая глава с ее 16 статьями никак не могла исчерпать с должной полнотой вопросы общей части тюремного законодательства. Краткость ее не случайна, так как все законодательство предшествующего периода было посвящено не общим вопросам тюремного устройства, а отдельным частным вопросам управления тюрьмами в той или другой губернии или даже той или другой тюрьмой.
В этой первой главе составители Свода, дав перечень мест лишения свободы, разбили их на три группы и отнесли в первую из них помещения «на съезжих дворах, при управе благочиния, при присутствии полиции, при Городническом правлении», во вто рую — тюремные замки, или остроги, в городах и в третью — смирительные и рабочие дома также в городах (ст. 2).
Этот перечень мест лишения свободы не был исчерпывающим. В него не вошли ни монастырские тюрьмы, подчиненные духовному ведомству, ни крепости, «и ратхаузы, ни гауптвахты, ни морские арестантские роты и другие места заключения, подчиненные военному ведомству. Перечисленные в Своде места лишения свободы объявлялись (ст. 9) подчиненными на пространстве всего государства ведомству двух министерств — внутренних дел и юстиции, в отдельных же губерниях — гражданским губернаторам, губернским прокурорам, губернским стряпчим, губернским правлениям, приказам общественного призрения и попечительным о тюрьмах обществам. Таким образом, у тюрьмы оказывалось слишком много хозяев. В результате оправдывалась русская поговорка: «у семи нянек дитя без глаза». К приведенному перечню хозяев тюрьмы надо еще добавить различное военное начальство в лице корпусных и дивизионных начальников и начальников главных штабов, если в остроге содержались также и военные.
Кроме того, получали право входа в места заключения управляющий удельной конторой губернии и его помощник, но лишь в дни посещений тюрем губернским прокурором. Эти чиновники удельного ведомства должны были следить, не содержатся ли удельные крестьяне в месте заключения с «несоразмерным отягощением». Но история царской тюрьмы не знает случаев вмешательства удельного ведомства в тюремные распорядки; таким образом, эта статья лишь занимала место в Уставе.Фактическими хозяевами мест заключения являлись (ст. 15) в тюремном замке смотритель из числа полицейских чинов и 3*
надзиратели из солдат-инвалидов, а в смирительном доме — Надзиратель. Такой состав руководителей тюрем сам по себе предопределял тот фактический беспорядок и произвол, которые были неразлучны с каждым местом лишения свободы в царской России. Окарауливание тюрем возлагалось на воинские команды или так называемую внутреннюю стражу.
Устав о содержащихся под стражею 1832 года употребляет название «тюрьма» как общее, более широкое, охватывающее названия «тюремный замок» и «острог». Эти виды мест заключения предназначены для более серьезных обвиняемых и осужденных, но вместе с тем и для несостоятельных должников. Смирительные же и рабочие дома предназначались для содержания нарушителей разных полицейских и административных предписаний и запретов, ослушников барской помещичьей воли и родительской власти, а также обвиняемых и осужденных за воровство. Однако такое размещение заключенных фактически не могло строго проводиться, так как не было достаточного количества смирительных и рабочих домов.
Во вторую четверть XIX gt;в. места лишения свободы выступали с теми же требованиями разделения арестантов при их размещении в тфрьме по полу, сословию, тяжести преступления, которые были объявлены предшествующим законодательством, но фактически не исполнялись. Только сословный признак в размещении арестантов, как признак, признававшийся во всей государственной системе особенно важным, более или менее проводился в жизнь.
Изменившиеся политические условия расширили к этому времени круг привилегированных арестантов, и ст. 20 с большой твердостью потребовала: «Не сажать в одно место с чернью дворян, чиновников, также и из разночинцев, людей состоянием своим отличных и иностранцев». Так, от арестантской «черни» теперь отделился не только дворянин, но и разночинец достаточной имущественной состоятельности. В особо льготном положении оказывались с 1821 года священнослужители и церковнослужители.В.случае присуждения их гражданским судом к временному лишению свободы они не попадали в общие тюрьмы, а направлялись в монастыри. В худшем положении из жителей всей империи оказывались жители Грузии: даже вместо смирительных домов они заточались в крепости (примечание к ст. 149). Национальный признак в данном случае в сильнейшей степени отягощал участь арестанта, так как отбывание заключения в крепостях ввиду самого их состояния было особенно тяжелым.
Наибольшая часть статей Устава о содержащихся под стражею помещена под заголовком «О пище» (36 статей, т. е. более 20% всего их числа в Уставе). Но эти статьи, устанавливая право заключенных питаться за счет казны, почти все относятся к вопросам отчетности о расходовании кормовых денег. Публичное собирание арестантами милостыни для прокормления тюрьмы — картина, неприличная для государства, — было запрещено Уставом. Но так как частная благотворительность оставалась существенным источником содержания арестантов, то Устав регламентировал условия приема и расходования «подаяний».
Касаясь вопроса об одежде арестантов, Устав ни в одной из статей не определял формы арестантского платья. Он ограничивался указанием, что содержащиеся в острогах снабжаются одеждой и обувью за счет казны, а содержащимся в смирительном доме выдается «одежда самая простая». Позднее, при ознакомлении с фактическим состоянием царской тюрьмы исследуемого периода, мы увидим, какие величайшие злоупотребления происходили за тюремными стенами в деле снабжения арестантов пищей и одеждой.
Устав 1832 года обходит почти полным молчанием условия тюремного режима. Он ограничивается требованием, чтобы арестанты бывали на исповеди, а священник склонял их к признанию и раскаянию. О тюремных библиотеках нет ни слова; почти ничего не говорится и о занятии арестанта трудом. Замалчиваются и вопросы тюремной дисциплины. До некоторой степени эти вопросы освещались в особой инструкции, составление которой было решено комитетом министров в 1828 году и которая 9 апреля 1831 г. была разослана по губерниям. Ее содержания мы касались в первом томе, давая ей отрицательную оценку. Однако эта инструкция определяла тюремный режим в большей степени, чем Устав о содержащихся под стражею. Поэтому неудивительно, что она была приложена к этому Уставу; из нее начальники местных тюрем черпали первые по времени указания о том, что хотело от них правительство. Уставу же недоставало глубины содержания и широты охвата всего тюремного дела. Он был слишком схематичен и вместе с тем излишне подробен, например, в разделе о питании арестантов. Но наименование его разделов намечало те основные пункты тюремного дела, которые нуждались в дальнейшей регламентации.
Свод 1832 года был переиздан в 1842 году с дополнениями и изменениями, накопившимися в тюремном законодательстве за истекшие десять лет. Размеры переизданного Устава о содержащихся под стражею увеличились почти в 10 раз; число статей со 171 теперь возросло до 1056. Законодатель как будто старался наверстать упущенное за предшествующее время, так как для издания 1832 года он мог извлечь из законодательной практики почти двухсотлетнего периода (1649—1832 гг.) слишком немного.
Но по огромному увеличению числа статей во втором издании Устава о содержащихся под стражею было бы ошибочно заключить о таком же качественном улучшении этого Устава. В действительности его пополнение произошло за счет прибавления к нему трех новых многостатейных законов. Один из этих законов был издан в 1839 году и касался исключительно исправительного заведения в Петербурге. Этот закон и вошел в XIV том под названием «Особое положение об исправительном заведении в
С.-Петербурге» (ст. ст. 184—747). Второй закон касался петербургского рабочего дома (ст. ст. 748—869).
Третий закон, пополнивший законодательство о тюрьмах, носил название «Устав об арестантских ротах» (ст. ст. 870—1056). Это была попытка широкой милитаризации тюрьмы, превращения тюрем в каторжные казармы. Солдатская служба для крестьян и для всех непривилегированных сословий сама по себе была своего рода каторгой, но арестантские роты гражданского ведомства должны были стать еще более тяжелой каторгой. Такое «военизирование» целой отрасли борьбы с преступностью вполне отвечало реакционному направлению всей внутренней политики Николая I с его стремлением превратить всю Россию в одну огромную казарму. Не надо забывать, что помимо арестантских рот гражданского ведомства были созданы такие же инженерные роты, роты военного, сухопутного и морского ведомств, управление которыми определялось в «Сводах военных и морских постановлений». Закон допускал перевод в эти роты арестантов также и из рот гражданского ведомства. Через бесконечные тяготы заключения в таких ротах проходили и политические осужденные.
Николай I предполагал покрыть всю Россию сетью арестантских рот, и ко времени издания Свода законов 1842 года такие роты уже существовали в 33 городах — в губернских городах на Волге, на Каме, на юге, в северных губерниях, в городах Сибири и в самом центре России (см. перечень их в Своде, ст. 873). Положения об арестантских ротах были изданы отдельно для роты каждого города; Устав о содержащихся под стражею 1842 года сделал неудачную попытку свести эти разрозненные положения в одно целое. В результате, пополнения тюремного Устава, однако, не носили общеимперского характера, а предназначались для отдельных местностей и для отдельных тюрем. Общего тюремного Устава попрежнему недоставало.
Познакомимся с содержанием добавлений к тюремному Уставу. Первое и второе из них, т. е. относящиеся к исправительному заведению и рабочему дому в Петербурге, наиболее обширны*
Как ни странно, но более половины всех статей нового издания Устава, а именно 685 статей, оказались посвященными только двум тюрьмам в Петербурге. Чего другого, а запретов, предписаний и наряду с этим пышных деклараций законодатель здесь не пожалел. «Положение об исправительном заведении в Петербурге» начиналось со статьи, объявлявшей, что это заведение учреждено «для людей предерзостных, поведением своим повреждающих добронравие, наносящих стыд и зазор обществу». На деле само это Положение являлось одним из наиболее позорных памятников законодательства, основанного на классовом неравенстве. В истории тюремного законодательства в России нет другого примера, когда классовые различия в положении арестантов в тюрьме были бы проведены с такой подробностью в самых мелочах.
Большое число статей в этом законе объяснялось в значительной мере тем обстоятельством, что статьи на одну и ту же тему приходилось дублировать, так как повсюду отмечалось, как следует поступать с заключенными привилегированного класса и как с людьми «простого состояния». К группе первых отдельные статьи тюремного Устава 1842 года относили не только дворян и чиновников, но и представителей более крупного капитала, купцов первой и второй гильдии.
Закон уже не довольствовался одним разделением привилегированных от непривилегированных в различных помещениях тюрьмы. Привилегированные получали каждый особую кровать, а люди «простого звания» — на двоих одну кровать с перегородкой. Первым предоставлялись соломенный матрац толщиною в 2 вершка и волосяная подушка в 6 фунтов, а вторым — такой Же матрац, но лишь в 1 вершок толщиною, а подушка из соломы.
В общей столовой заключенных разного состояния предписывалось размещать за разными столами. Благородным арестантам предоставлялись тарелки, блюда и оловянные ложки, прочие же арестанты ели из деревянных чашек деревянными ложками. Законодатель нашел возможным сам разработать и меню завтраков, обедов и ужинов для заключенных разных классов, предоставив белый хлеб только благородным, приказав поить их квасом, а прочих — водой.
Запретив называть заключенных по фамилии, закон предписывал тюремной администрации называть благородных по имени и отчеству, а прочих — только по имени. Именовать благородного заключенного лишь по имени, без отчества, допускалось только в виде дисциплинарного наказания.
Нечего и говорить, что различие было проведено и в форме арестантского платья как по качеству материала, так и по внешнему виду одежды. Устав не допускал и мысли обуть благородных арестантов в лапти, в которые обувал заключенных низших классов. Тем более производилось различие в занятиях заключенных трудом. Так называемая черная работа становилась исключительной обязанностью непривилегированных.
Ука^нные различия в положении заключенных в зависимости от их классовой принадлежности даже в мелочах тюремного режима могут показаться смешными, но на самом деле они скрывали за собою возмутительное неравенство, лежавшее в основе всего общественного и государственного строя старой России.
Наибольшая часть других статей «Положения об исправительном заведении в Петербурге» носит совсем нежизненный характер. Многие из этих статей прямо наивного содержания и наводят на мысль, не приложили ли руки к их составлению дамы- аристократки из «Попечительного о тюрьмах общества». По крайней мере некоторые из этих статей напоминают распорядок «пансионов для благородных девиц». К числу таких статей относятся требования, чтобы арестанты шли к завтраку, обеду и ужину попарно, чтобы за столом не разговаривали, чтобы в общении между собой не допускали грубостей; запрещались «соблазнительные» разговоры, песни, хохот и вообще резвость, предписывалось расчесывать волосы, а раздевшись перед спаньем, уложить свою одежду и обувь «пристойно и в порядке, на скамейке у кровати».
Напоминало «пансион для благородных девиц» и требование составления на каждого арестанта особого листка под названием «лист поведения». Надзиратель ежедневно делал в нем отметку о поведении арестанта, представляя этот листок каждый вечер своему начальнику; этот последний вел беседу с арестантом, выражая ему свое удовольствие или выговор, а раз в неделю «листок поведения» после молитвы прочитывался заключенным.
Особенностью режима исправительного заведения в Петербурге было требование проводить время за работой, или молитвой, или чтением книг, особенно религиозных. Прямо запрещались «повести, сказки, романы, театральные сочинения». Этот запрет распространялся на все виды такой литературы независимо от того, кто являлся ее автором. В качестве занятий допускались живопись и рисование, но с оговоркой, чтобы никогда не рисовали портретов с натуры и притом чтобы «самые предметы не были соблазнительными». Предоставляем читателю теряться в догадках, какие предметы здесь подразумевались под «соблазнительными».
К сожалению, неизвестно, во что вылились на практике эти рзумительные статьи о тюремном распорядке.. Следует добавить»
что данная тюрьма предназначалась для осужденных и для лиц, посылавшихся в тюрьму без суда — администрацией, помещиками и родителями. Наименьший срок содержания здесь был один месяц, высший же, по общему правилу, для чиновных — один год, для прочих — два года.
Перейдем к другому дополнению Устава сравнительно с предшествующим его изданием — к «Особому положению о рабочем доме в С.-Петербурге». Выделение петербургского рабочего дома из ряда других таких же домов в империи может быть объяснено только тем особым вниманием, какое вызывала к себе столица во многих отношениях; тут все было слишком на виду, а потому и хотели выставить напоказ то, что было получше или должно было быть получше.
Закон весьма неточно определял круг заключенных рабочего дома. Статья 748 объявляла о предназначении этого дома для «обличенных в воровстве и других преступлениях»; ст. 751 поясняла, что в рабочий дом принимают «хотя и преступников, но подвергаемых легкому наказанию». Кроме воровства, в других статьях закона были указаны мошенничество, порубка леса, укрывательство беглых и дезертиров, преступления, связанные с нарушением законов о продаже вина, просрочка паспортов, провоз из-за границы товара без оплаты пошлины, проступки, совершенные в пьяном виде, полицейские проступки, проступки крепостных против помещика.
Главное назначение рабочего дома состояло в отработке осужденными стоимости похищенного или штрафа, не уплаченного по несостоятельности. Со стоимостью похищенного или с размером штрафа были связаны и сроки заключения. При просрочке паспорта виновный задерживался в рабочем доме столько вре-« мени, сколько он прожил по просроченному паспорту.
Перечисляя все эти преступления, закон, однако, делал одну существенную оговорку: он предназначал рабочий дом только для «людей низкого состояния». Заключенные должны были здесь заниматься трудом, а труд не составлял обязанности людей привилегированных, оттого они и не подлежали заключению в рабочий дом. Закон подчеркивал двоякое значение рабочего дома. С одной стороны, заключение в нем являлось средством удовле-4 творения потерпевшего, а с другой — служило «для восчувство- вания необходимости исправиться».
Рабочий дом составлял как бы часть описанного выше исправительного заведения в Петербурге, возглавлялся смотрителем этого заведения, имел общую с ним церковь, больницу и некоторые другие службы. По примеру исправительного заведения в рабочем доме предполагалось иметь особые помещения для работ*
для принятия пищи и для постоянного жилья. Режим в рабочем доме был сходен с режимом для непривилегированных арестантов исправительного заведения. Закон требовал кормить их умеренно, давать им воду, а не квас и т. д.
Так как труд для арестантов рабочего дома был обязательным, то тюремный Устав подробно перечислял виды этого труда. Это были большей частью занятия по хозяйству тюрьмы и несложный ремесленный труд. Рабочий день чернорабочего оценивался в семь с четвертью копеек. За такую плату дозволялось отпускать арестантов на работу вне тюрьмы. Средствами поддержания дисциплины являлись разнообразные наказания вплоть до заключения в карцер и розог.
t Третьим добавлением к тюремному Уставу в 1842 году явился «Устав об арестантских ротах». Как указывалось выше, Николай I делал попытку военизирован и я тюрьмы. Во главе арестантской роты ставилось военное начальство в лице офицера. При нем находилось соответствующее число солдат.
Само собой разумеется, что арестантские роты были военизированы не только одним их названием. Очень коротко и очень вразумительно одна из статей вводила подсудность военному суду не только командира роты и солдат, но и самих арестантов. Страшная николаевская военная дисциплина с ее шпицрутенами воцарилась в острогах арестантских рот еще прочнее и еще шире, чем в обыкновенных полках. Безответственность командира арестантской роты и солдат за разнообразнейшие жестокости по отношению к арестантам укоренялась здесь еще прочнее, чем в казармах.
Арестантские роты гражданского ведомства предназначались для осужденных за различные преступления. Сюда же направлялись по воле помещика, без суда их крепостные, а также беглые и бродяги. Если рабочий дом предназначался только для «черных», то арестантские роты на этот счет были менее разборчивы, и в них попадали также лица привилегированного сословия.
В значительном количестве арестантские роты гражданского ведомства находились в распоряжении губернских строительных комитетов; работы арестантов в этом случае состояли в строительстве и ремонте казенных зданий, улиц и дорог. Заработная плата в размере 4 коп. в сутки поступала на улучшение условий содержания.
Создателем арестантских рот был сам Николай I, что подчеркивалось не один раз в различных правительственных сообщениях. Никто этой «чести» у царя отнять не может; дух солдатчины и гнет казармы история неразрывно связала с именем Николая I. Но царское правительство преподносило каждую вновь
открывавшуюся арестантскую роту как акт монаршей милости и как дело человеколюбия. Уже давно, а в особенности теперь, с полной очевидностью раскрылись картины режима арестантских рот царской России, и приходится поражаться, как хватало дерзости превозносить это жестокое и кровавое дело.
Результатом восхваления арестантских рот явилось повеление об открытии их в Казани в 1837 году. В официальном отделе правительственных распоряжений в журнале министерства внутренних дел был напечатан устав этих рот. Уставу предшествовало пояснение, что ранее обращение с преступником было таково, что для него смерть была желанным избавлением. По словам официальной декларации, все это ушло в далекое прошлое, а теперь приходится удивляться «кротости и человеколюбию христианского учения», на почве которого возникли арестантские роты. Вновь была подчеркнута инициатива самого Николая I, посетившего в 1836 году Казань и указавшего на пользу открытия здесь арестантских рот. Положение об этих ротах в Казани царь и утвердил 10 июля 1837 г. В основных чертах оно не отличается от описанного нами выше