ОБЩИЕ ПРОПОЗИЦИИ И ПРИЧИННОСТЬ (1929)

Рассмотрим значение общих пропозиций в ясно определяемом, за-данном мире. (В частности, в общем смысле материального мира.) Это включает обычную проблему причинности.

Кроме нас, все всегда говорили, что эти пропозиции бывают двух видов.

Ориентированные по старинке логики были правы, говоря, что они являются конъюнкциями, но ошибались в своём анализе того, конъюнкцией чего они являются. Но они были правы в радикальном различении их от другого вида, который мы можем назвать вариативными гипотетическим выражениями [variable hypothetical], например: 'Мышьяк - это яд', 'Все люди смертны'.

Почему же они не являются конъюнкциями?

Установим это следующим способом. Что общего они имеют с конъюнкциями и чем они от них отличаются? Мы можем, грубо говоря, сказать, что когда мы смотрим на них субъективно, они различаются совершенно, но когда мы смотрим на них объективно, т.е. на условия их истинности и ложности, они кажутся одинаковыми.

(х) . фх отличается от конъюнкции потому, что

(о) Оно не может быть выписано как конъюнкция.

ф) Его состав никогда не используется как конъюнкция; мы никогда не используем его в качестве мысли о классе, за исключением его применения к конечному классу, т.е. мы используем только прикладное правило.

(с) [То же самое, что и (b), но несколько изменённое.] Оно всегда выходит за рамки того, что мы знаем или хотим; ср. Милль о 'Все люди смертны' и 'Герцог Веллингтона смертен'. Оно выражает вывод, который мы в любое время готовы сделать, а не изначальную уверенность.

Изначальная уверенность - это карта прилегающего пространства, которой мы руководствуемся.

(йО Подходящая степень достоверности - это достоверность отдельного случая или конечного множества отдельных случаев, но не бесконечное число, которое мы никогда не используем и которое для нас вообще не может быть достоверным.

(х). фх имеет сходство с конъюнкцией

(а) В том, что оно содержит всё наименьшее, т.е. здесь всё конечное, конъюнкции, а выглядит как бесконечное произведение.

(А) Когда мы спрашиваем, что делает его истинным, мы неизбежно отвечаем, что оно истинно, если и только если каждый х обладает ф, т.е. когда мы рассматриваем его как пропозицию, способную к двум случаям, к случаю истинности и случаю ложности, мы вынуждены сделать его конъ-юнкцией и получить теорию конъюнкций, которую мы не можем выразить из-за недостатка символической способности.

[Но то, что мы не можем сказать, мы не можем сказать и также не можем просвистеть.]

Тогда если оно не конъюнкция, то оно вообще не пропозиция, и встаёт вопрос, каким образом оно вообще может быть верным или ошибочным.

Итак, в случае пропозиций правильное и ошибочное, т.е. истинное и ложное, встречаются двояко. Они встречаются человеку, высказывающему пропозицию, всякий раз, когда он образует её истинностную функцию, т.е. дизъюнктивно обосновывает случаи её истинности и случаи её ложности. Такого мы никогда не делаем с этими вариативными гипотетическими выражениями, кроме как в математике, но теперь и там это осознаётся как ошибочное. По-видимому, мы можем делать так всякий раз, когда обсуждаем различные теории, получаемые комбинацией различных предлагаемых законов природы. Но здесь, если Р есть такой закон, мы

рассматриваем не альтернативу между Р (т.е. (х). фх)іл Р (т.е.

фх ), или же, иначе, принятие Р = (х). фх или принятие Q- (х). фх .

Другим способом правильное и ошибочное в связи с пропозициями встречается наблюдателю, который говорит, что правильной или ошибоч- ной является уверенность человека в пропозиции. Это, конечно же, ориентирует просто на то, что думает сам наблюдатель и что он выводит из тождества или различия между своей точкой зрения и тем, что он принимает за таковую у человека, которого критикует. Если А мыслитр и считает также, что В мыслит р, он говорит, что В мыслит истинно; если он

мыслитр и думает, что В мыслит р, он говорит, что В мыслит ложно. Но не всегда критицизм может иметь такой простой вид; может случиться и

так, что когда В мыслитр, А мыслит ни р, ни р, но рассматривает вопрос как необоснованный. Он может считать В глупым за то, что тот мыслитр,

без того чтобы самому мыслить P. Это почти всегда случается с условными высказываниями. Когда В говорит: 'Если я съем этот пирог с грибами, у меня заболит живот', а А говорит: 'Нет, не заболит', на самом деле последний не противоречит пропозиции первого, если это, по крайней мере, рассматривается как материальная импликация. Он не противоречил бы и предполагаемому утверждению В, что очевидность доказывает это так-то и так-то. В может и не делать такого утверждения; рационально же он фактически не может сделать это никогда, даже если он и прав. Ибо он может быть прав и без всякого доказательства со своей стороны.

Фактически согласие и несогласие возможны относительно любого аспекта точки зрения человека и не обязательно принимают простую форму 1 р ' и '/>'.

Многие предложения выражают когнитивные установки, не будучи пропозициями, и различие между тем, чтобы сказать 'да' или 'нет' относительно когнитивной установки, не является различием между тем, чтобы сказать 'да' или 'нет' относительно пропозиции.

Следовательно, для того чтобы понять вариативное гипотетическое выражение и его правильность или ошибочность, мы должны рассмотреть различия в возможных установках относительно него. Зная, чем они являются и что включают, мы с легкостью сможем объяснить значение того, когда говорим, что такая установка является правильной или ошибочной. Для этого нужно просто иметь такую установку самим и мыслить, что кто-то рядом имеет такую же или иную установку.

Что тогда является возможными установками на вопрос: Все ли люди смертны?

Верить в это с большей или меньшей уверенностью.

Не принимать это во внимание.

Не верить в это, поскольку это недоказуемо.

Не верить в это на основании уверенности в том, что может существовать определённый тип людей, которые были бы бессмертны.

Не верить в это, будучи убеждённым, что особый человек является бессмертным.

Мы должны проанализировать эти установки. Очевидно, что в первом примере анализ должен проводиться с точки зрения убеждений в единичных пропозициях, и такого анализа будет достаточно для нашей настоящей цели.

Верить, что все люди смертны, - что же это означает? Отчасти говорить так, отчасти верить в отношении любого подвернувшегося х, что если он - человек, то он смертен. Общая уверенность включает

общую формулировку,

привычку к единичному убеждению.

Они, конечно, связаны. Склонность выводится из формулировки согласно психологическому закону, который формирует значение 'все'.

Поэтому мы объясняем

С точки зрения понятия 'привычка'.

При отсутствии проблем.

Проблема, видимо, может возникнуть, если мы спросим; «Что же рассматривает мыслящий?» Но на самом деле здесь нет проблемы.

По приведённым причинам в (4) и (5) оно исчезает более убедительно, а именно: в (4) у нас есть другое общее высказывание, которое, комбинируясь с предложенным, давало бы заключение, к которому у нас не было бы привычки (само собой исчезает и третье высказывание, а именно: 'Ни один человек не относятся к этому типу'). В (5) у нас было бы единичное высказывание, решительно противоречащее предложенному.

Вариативные гипотетические выражения, или каузальные законы, образуют систему, с которой говорящий встретится в будущем. Следова-тельно, они не являются субъективными в том смысле, что если ты и я произносим различные такие высказывания, то каждый из нас говорит нечто о себе самом, игнорируя друг друга, как, например: 'Я шёл в Гран- тчестер', 'Я не шёл'. Ибо если в будущем нам встретятся различные сис- темы, мы не согласимся, даже если действительное будущее согласуется и с тем и с другим, поскольку оно может (логически) согласовываться с одним, но не с другим, т.е. поскольку мы не верим в одно и то же. (Ср.: Если А достоверно, а В сомнительно, то они всё же могут поспорить.)

Вариативные гипотетические выражения являются не суждениями [judgments], но правилами для вынесения суждения [judging]: 'Если мне встретится ф, я буду рассматривать его как ц/. Последнее нельзя отрицать, но с ним может не соглашаться тот, кто его не приемлет.

Поэтому эти установки, видимо, не включают никакой загадочной идеи, помимо идеи привычки. Ясно, что любая пропозиция о привычке является общей, следовательно, критицизм общего суждения человека сам является общим суждением. Но поскольку все убеждения включают привычку, её включает критицизм любого суждения вообще, и я не вижу, что можно было бы на это возразить. Относительно этого есть ощущение круга, но я думаю, что это иллюзия.

Такое рассмотрение каузальных законов имеет определённое сходство с точкой зрения Брейтуэйта , и мы должны сравнить его подробнее, чтобы увидеть, избегает ли оно возражений, которому подвержена она. Он говорил, что в общности закона уверены на недемонстративных основаниях, я говорил, что это не так по трём причинам:

(а) В универсальность некоторых законов вообще не верят, например в неизвестные каузальные законы.

ф) В универсальность некоторых фактов верят на недемонстративных основаниях.

(с) В универсальность (производную и локализованную) некоторых законов верят на демонстративных основаниях.

Поэтому я строю иную теорию, согласно которой каузальные законы являлись бы следствиями тех пропозиций, которые принимались бы в качестве аксиом, если бы было известно всё и это всё по возможности наиболее простым способом организовалось бы в дедуктивную систему.

Сказанное выше подразумевает, конечно, полное отрицание этого взгляда (ибо невозможно знать всё и организовать это всё в дедуктивную систему) и возвращение к чему-то близкому к Брейтуэйту. Каузальное обобщение не является, как я думал, простым, но представляет собой то, во что мы верим. Мы можем ему доверять, поскольку оно является простым, но это другая тема. Говоря это, я не должен заблуждаться. Вариативные гипотетические выражения отличаются от конъюнкций не тем простым фактом, что мы в них верим, а более радикально. Но очевидность вариативных гипотетических выражений, по крайней мере, часто является конъюнктивной; так, конъюнкция отличается от всего другого тем, что мы верим, что она приведёт нас к новому примеру, т.е. выводим из неё вариативное гипотетическое выражение.

Это объясняет, каким образом Брейтуэйт приходит к тому, чтобы сказать, что законы суть то, во что мы верим; но устанавливать это так, как полагает он, конечно, ошибочно, поскольку не застраховано от возражений, выдвинутых выше. Проблема Брейтуэйта заключалась в том, чтобы объяснить значение выражения 'Р есть закон природы'. Наше решение состоит в том, что сказать это - значит утверждать Р на манер вариативных гипотетических выражений. [Конечно, мы можем расширить закон природы до любой конъюнкции, следуя одному из указанных выше смыс-лов.] Но это решение неполно, поскольку оно вообще не объясняет, что мы имеем в виду, когда говорим о неизвестных законах природы или о законах описанных, но не установленных, например о законе, что черты людей в некоторой степени зависят от хромосом (но никто не знает как). Или же кто-то открыл закон распределения энергии (но я не знаю, что это за закон), и как во втором примере говорю, что он верит в вариативное гипотетическое выражение, и в дальнейшем вывожу, что оно является истинным, но поскольку я не знаю, что оно собой представляет, сам я не могу применить его установку в отношении этого выражения.

Таким образом, в каждом из этих случаев мы, по-видимому, трактуем неизвестный закон как истинную пропозицию способом, которым в нашей теории выражаться невозможно.

То же самое затруднение встречается также и в финитистской теории математики, когда мы говорим о неизвестной истинной математической пропозиции. В этой более ясной области решение было бы более лёгким, и его можно было бы распространить на другую область.

Неизвестная истина в теории чисел не может интерпретироваться как (неизвестная) пропозиция, истинная для всех чисел, но как доказанная или доказуемая пропозиция. Доказуемость, в свою очередь, подразумевает доказуемость для любого числа шагов и, согласно финитистским принципам, это число должно быть некоторым способом ограничено, например до человечески возможного. 'Тот-то открыл новую теорему' подразумевает, следовательно, что он сконструировал доказательство из определённого конечного числа шагов.

Когда мы обращаемся к неизвестному каузальному закону, то что здесь соответствует процессу доказательства, на которое нацелено вышеуказанное решение? Ясно, что только процесс получения очевидности для каузального закона. Утверждение, что такой закон существует, хотя мы и не знаем его, должно подразумевать, что в некоторой ограниченной области есть такие единичные факты (дизъюнкция), которые привели бы нас, если бы мы их знали, к утверждению вариативного гипотетического выражения. Но этого недостаточно, ибо должны быть не просто факты, ведущие к обобщению. Это, когда мы проводим обобщение, не должно вводить нас в заблуждение. (Или мы не могли бы назвать его истинным каузальным законом.) Следовательно, такой закон необходимо было бы утверждать как имеющий силу в границах определённой ограниченной области, взятой в рамках нашего возможного опыта.

В случае математики ничего соответствующего этому нет, ибо мате-матическое обобщение должно, в случае доказуемости, иметь силу в любом отдельном случае. Но эмпирическое обобщение доказать нельзя. Особыми фактами являются также и то, что должна быть ведущая к нему очевидность, и то, что он имеет силу в других случаях.

На это рассмотрение есть два возражения по причине круга. Мы пытаемся объяснить смысл утверждения существования неизвестного каузального закона, и наше объяснение, можно сказать, осуществляется с точки зрения утверждения таких законов двумя различными способами. Мы говорим, он подразумевает, что существуют факты, которые вели бы нас к утверждению вариативного гипотетического выражения. Здесь можно сказать, что это подразумевает, что они вели бы нас на основании одного, возможно неизвестного, каузального закона к образованию привычки, которая формировалась бы с помощью другого неизвестного каузального закона.

На это мы, во-первых, ответим, что каузальный закон, на основании которого факты приводили бы нас к обобщению, не должен быть каким- то неизвестным законом, например законом, посредством которого знание фактов сводило бы нас с ума и поэтому приводило бы к сумасшедшим обобщениям, но в соответствии с известными законами, выражающими наши методы индуктивного рассуждения; во-вторых, что неизвестное вариативное гипотетическое выражение должно рассматриваться здесь как подразумевающее неизвестное выражение (чей синтаксис был бы, ко-нечно, известен, но не его элементы или их значения), которое, разумеется, вело бы к привычке на основании известного психологического закона.

Я думаю, то, что мы сказали, является подходящим наброском ответов на соответствующие проблемы анализа. Но этот набросок способен сбить нас с толку и оставить неудовлетворёнными относительно того, что главный вопрос - это, по-видимому, вопрос не психологического, но метафизического анализа. И этот вопрос заключается в следующем: 'Является причинность реальностью или же фикцией; если фикцией, то явля- ется ли она полезной или вводящей в заблуждение, произвольной или незаменимой?'

Мы можем начать с вопроса о том, играют ли эти вариативные гипотетические выражения существенную роль в нашей мысли? Мы можем, например, считать, что они могли бы быть устранены и заменены первичными пропозициями, которые служат для них в качестве очевидных. В этом, как я думаю, состоит точка зрения Милля, который доказывал, что вместо того, чтобы говорить: 'Все люди смертны, следовательно, герцог Велингтон умрет', мы можем сказать: 'Такой-то человек умер , следова-тельно, умрет и герцог'. Эту точку зрения можно поддержать наблюдением за тем, что конечная цель мышления состоит в том, чтобы вести нас к действию, и что в любом случае наше действие зависит только от уверенности или степеней уверенности в единичных пропозициях. И поскольку было бы возможно организовать наши единичные убеждения без использования посредников с переменными, мы пытаемся заключить, что они совершенно излишни.

Но я думаю, что это было бы ошибочным; даже не учитывая их ценность для упрощения нашей мысли, следует учесть, что они образуют существенную часть нашего сознания. То, что мы эксплицитно мыслим в общих терминах, в своей основе достойно всяческих похвал и порицаний и дополнительного обсуждения. Мы не можем хвалить человека, кроме как рассматривая то, что случилось бы, если бы он действовал иначе, и этот вид невыполненного условного высказывания не может быть интерпретирован как материальная импликация, но сущностно зависит от вариативных гипотетических выражений. Рассмотрим это подробнее.

Когда мы колеблемся относительно возможного действия, мы спрашиваем себя, что произойдёт, если мы сделаем то или это. Если мы даём определенный ответ в форме 'Если я сделаю р, то результатом будет q', это, собственно, может рассматриваться как материальная импликация или дизъюнкция 'Не-/?, или q\ Но эта дизъюнкция, конечно, отличается от любой обычной дизъюнкции тем, что один из её членов не является чем-то таким, относительно чего мы пытаемся узнать истинность, но является чем-то таким, что в наших силах сделать истинным или ложным .

Если мы продолжаем 'И если q, то г\ то по большей части получаем материальную импликацию вполне обычного вида.

К тому же определённые ответы 'Если р, то результатом будет q' мы часто получаем в виде 'Еслир, то результатом может быть <у' или 'Еслир, то результатом было бы q\ Ясно, что здесь степень вероятности не является степенью уверенности в 'Не-р, или q\ но степенью уверенности в q при условиир, которой, очевидно, можно обладать без определённой степени уверенности вр,р не является интеллектуальной проблемой. И наше поведение в основном определено этой степенью условной уверенности.

Теперь представим человека в такой ситуации. Например, предположим, что у него есть пирожное и он решает его не есть, поскольку думает, что оно вызовет у него расстройство желудка, и предположим, что мы рассматриваем его поведение и решаем, что он ошибается. Уверенность, в соответствии с которой действует этот человек и которая состоит в том, что если он съест пирожное, то заболеет, берётся, согласно представленному выше рассмотрению, как материальная импликация. Мы не можем противоречить этой пропозиции ни до, ни после события, ибо она является истинной при условии, что человек не ел пирожное и до события у нас не было причины думать, что он его съест, а после события мы знаем, что он его не ел. Поскольку он не мыслил ничего ложного, почему же мы спорим с ним или осуждаем его?

До события мы отличаемся от него вполне очевидным способом; этот

способ состоит не в том, что он верит вр, а мы в р, но в том, что он имеет отличную от нашей степень уверенности в q при условиир, и мы, очевидно, пытаемся обратить его к нашей точке зрения . Но после события мы оба знаем, что он не ел пирожное и что он не заболел. Различие между нами в том, что он думает, что если бы он съел, то он бы заболел, тогда как мы считаем, что он бы не заболел. Но это prima facie не различие в степенях уверенности в какой-то пропозиции, ибо мы оба согласны относительно всех фактов.

Значение этих утверждений о невыполненных условиях, и факта, что эти условия, выполненные или нет, безразличны к расхождению между нами, общая, как мы можем сказать, основа спора заключается в том факте, что мы мыслим в общих терминах. Мы, каждый из нас, имеем вариативные гипотетические выражения (или, в случае недостоверности, шансы), которые применяем к любым таким проблемам, и различие между нами - это различие в отношении к ним. У нас есть степени ожидания, смутные или ясные, относительно исхода любого состояния дел, когда бы и где бы оно ие происходило. Там, где есть склонность к двусмысленности, это зависит от определения состояния дел. Например, в рассмотрение того, что случилось бы, если бы человек действовал иначе, мы склонны вводить какой-то факт, о котором нам известно, независимо от того, знает ли он о нём или же нет, скажем, действительное расположение всех карт в бридже в противоположность вероятностям их расположения с его точки зрения. Но всё-таки ясно, что наши ожидания являются общими. Когда вид ясно определён, мы в любом случае ожидаем его с той же самой вероятностью. Если же это не так, и в каждом действительном случае мы надеялись бы на иное, то ожидание в воображаемом случае не имело бы смысла.

Всё это, разумеется, равным образом вполне применимо к следствиям любого гипотетического события, а не только к человеческим действиям. Я выбрал разъяснение со ссылкой иа последние потому, что, как я думаю, они имеют исключительную важность в объяснении особой позиции, предполагаемой каузальными законами, которые являются важным, но не единственным типом вариативных гипотетических выражений. Рассматривая этот вопрос, начнём с условных высказываний вообще.

'Если р, то <7' ни в каком отношении не может быть истинным, если истинной не является материальная импликация р гэ q. Но это вообще-то подразумевает, что материальная импликация р =5 q является не только истинной, но и выводимой или проверяемой некоторым особым способом, эксплицитно не установленным . Это всегда очевидно, когда 'Если р, то q1 или 'Поскольку р, то q' (поскольку есть просто вариант если, когда истинность р известна) есть мысль, заслуживающая установления, даже если уже известно, что или р - ложно ИЛИ ЧТО <7 - истинно. В общем, вместе с Миллем мы можем сказать, что 'Еслир, то q' подразумевает, что q выводимо изр, т.е., конечно, изр в совокупности с определёнными фактами и законами, которые не сформулированы, но на которые каким-то образом указывает контекст. Это означает, что р z) q следует из этих фак-тов и законов, которые в случае истинности ни в коем случае не являются условными фактами. Поэтому, несмотря на впечатление производности, объяснение Милля не содержит круга, как считал Брэдли. Конечно, то, что pz) q следует из фактов, является не пропозицией логики, но описанием фактов: 'Они как таковые должны включатьр э q\ В соответствии с предполагаемыми законами или фактами мы получаем различные утончённые синтаксические вариации. Например, 'Если бы он был здесь, он должен был проголосовать за (ибо голосование было единогласным), но если бы он был здесь, он проголосовал бы против (поскольку это в его характере)'. [Здесь закон = вариативное гипотетическое выражение.]

Один класс случаев имеет особую важность, а именно те случаи, в которых, как мы говорим, наше 'если' даёт нам не только ratio cognoscendi, но также ratio essendi. В одном из таких нормальных случаев, когда мы, например, говорим 'Если бы произошло р, то произошло бы и q\ р із q должно следовать из условного высказывания (jc) . фх^з щ и фактов г.рг заявляется примером фхи q описывает события, произошедшие не ранее, чем любое из событий, описываемых в рг. Вариативное гипотетическое выражение этого типа мы называем каузальным законом.

Теперь мы должны объяснить особую важность и объективность, приписываемую каузальным законам; почему, например, дедукция следствия из причины рассматривается столь радикально отличным образом от дедукции причины из следствия. (Никто не скажет, что причина существует постольку, поскольку существует следствие.) Фундаментальным фактом, по-видимому, является то, что будущее ожидается в настоящем или, выражаясь мяг:е, предрешается настоящим, но прошлое - нет. Что это означает? Трудно сказать, поскольку если мы пытаемся выражаться яснее, то всё это или превращается в бессмыслицу или сводится к определению: 'Мы, по определению, говорим о ratio essendi, когда протазис раньше аподазиса'. Мы чувствуем, что это ошибочно; мы думаем, что относи-тельно полученного нами прошлого и будущего есть некоторое различие, но чем оно могло бы быть? Между законами, выводящими следствие из причины, и законами, выводящими причину из следствия, есть различия, но суть ли они то, что мы подразумеваем? Нет, ибо они обнаружены а posteriori; но то, что подразумеваем мы, является априорным. [Второй закон термодинамики является апостериорным', особенное в том, что он, по-видимому, выводится из отсутствия закона (т.е. шанса), но может быть и закон смешения.]

Тогда в чём же таком мы уверены в будущем, в чём не были бы уверены относительно прошлого; прошлое, мы считаем, установленным. Более того, если подразумевается, что оно является прошлым, то это может означать, что оно установлено для нас, что теперь наше мнение ничего не может в нём изменить, что любое настоящее событие безразлично к нашей вероятности любого прошлого события. Но это явно неверно. Верно то, что любое наше возможное настоящее желание безразлично (для нас) к любому прошлому событию. Для другого (или для нас самих в будущем) оно может служить как знак прошлого, но для нас теперь то, что мы делаем, влияет только на вероятность будущего.

Это представляется мне сутью предмета. То, что я не могу воздействовать на прошлое, — это способ совершенно ясно сказать нечто истинное о моей степени уверенности. И снова, мне кажется, общее различие причины и следствия вытекает из ситуации, когда мы размышляем, что предпринять. В этом случае нас занимает не безучастное знание или классификация (которым это различие всецело чуждо), но набросок различных следствий наших возможных действий, которые мы естественным образом совершаем, следуя вперёд в будущее, переходя от причины к следствию, а не от следствия к причине. Мы можем вызвать А или Л', которые вызывают В или В1, которые ... и т.д.; вероятности АиВвзаимозависимы, но, согласно нашим нынешним желаниям, мы прежде приходим к А.

Мы говорим, что другие люди могут воздействовать только на будущее, а не на прошлое по двум причинам. Во-первых, по аналогии с нами самими мы знаем, что они, с их собственной точки зрения, могут воздействовать на будущее, а не на прошлое, во-вторых, если мы подводим их действие под общую категорию причины и следствия, то причиной может быть только то, что произошло раньше. В конечном счёте это подразумевает, что, вызывая причину, мы (в нашем исчислении) можем лишь опосредованно воздействовать на события, наступившее позднее, чем она. В некотором смысле моё нынешнее действие есть конечное и единственное конечное обстоятельство.

[Конечно, нам извесно, что то, на что мы не можем воздействовать, это наше собственное прошлое. Мы знаем, что на наше собственное будущее мы можем воздействовать. Из опыта известно, что влияние распространяется самое большее со скоростью света.]

Ясно, что принятие и использование каузальных законов предполагает не 'закон причинения' в том смысле, что каждое событие имеет причину. У нас есть некоторые вариативные гипотетические выражения формы 'Если фх, то щ" (где у/позднее, чем ф), называемые каузальными законами. Другие имеют форму 'Если фх, то для щ вероятность а'; это называется шансом. Мы предполагаем, что шанс максимален, если у нас нет надежды заменить его законом, и при этом нам известно достаточно фактов. Нет причины предполагать, что он не является максимальным. Закон есть единство шансов. Конечно, как показано в моём исследовании о шансе, шансы дают не действительные степени уверенности, но более простую систему, к которой приближается действительная система. По-этому мы также не уверены в законах окончательно.

С точки зрения того, что мы уже сказали, каузальная необходимость не является фактом. Утверждая каузальный закон, мы утверждаем не факт, не бесконечную конъюнкцию, не конъюнкцию универсалий, но вариативное гипотетическое выражение, которое, строго говоря, вообще не является пропозицией, но является формулой, из которой мы выводим пропозиции.

Наиболее очевидная критика этой точки зрения состоит в том, что она содержит круг, ибо она пытается найти объяснение причинности посредством понятия, а именно понятия вариативного гипотетического выражения, которое само затрагивает причинность. Ибо существование вариативного гипотетического выражения зависит от нашего его использования в таком качестве, т.е. от перехода согласно каузальному закону нашей природы от него к отдельным убеждениям. Мы должны попытаться сделать ответ на эту критику совершенно ясным, ибо она совершенно необоснованна.

Один второстепенный пункт можно указать первым: вариативные гипотетические выражения включают причинность не в большей и не в меньшей степени, чем обычные убеждения; ибо к существу любой уве-ренности принадлежит то, что из неё мы выводим, как согласно ей действовать, и это понятие включает причинность в той же степени, как и вариативное гипотетическое выражение. Связь каузального закона с последним более сложна, но по существу не отличается. Нет иерархии типов каузальных законов, но есть просто возрастающее однородное усложнение типа (х)..., (х)(у)..., (x)(y)(z)...

Теперь главный пункт. Мир, или скорее та его часть, с которой мы знакомы, обнаруживает, как все мы должны согласиться, значительную повторяемость в последовательности. Сверх и помимо этого я настаиваю на том, что он не обнаруживает характеристику, называемую каузальной необходимостью, но что мы высказываем предложения, называемые кау-зальными законами, от которых (т.е. высказывая которые) мы переходим к действиям и пропозициям, связанным с ними определённым способом, и говорим, что факт, утверждаемый в пропозиции, который является примером каузального закона, есть случай каузальной необходимости. Это - повторяющаяся черта нашего поведения, часть общей повторяемости вещей. Как и всегда, за повторяемостью здесь нет ничего, что называется причинностью, но мы снова можем дать вариативное гипотетическое выражение относительно этого нашего поведения и говорить о нём как о примере причинности.

Но разве не может быть чего-то такого, что можно назвать реальной связью универсалий? Этого я не могу отрицать, ибо в этой фразе я ничего не могу понять; я не нахожу ничего такого, что мы называем каузальными законами.

Точно таким же образом может быть и бесконечная совокупность, но то, что кажется пропозициями о ней, вновь является вариативными гипотетическими выражениями, а 'бесконечная совокупность' на самом деле является бессмыслицей.

Вариативные гипотетические выражения имеют формальные аналоги в других пропозициях, которые заставляют нас иногда принимать их как факты относительно универсалий, а иногда как бесконечные конъюнкции. Эти аналоги вводят в заблуждение и, несмотря на трудности, их следует избегать, хотя, использованные в качестве подтверждения различными складами ума, они и дают эмоциональное удовлетворение. Обе эти формы 'реализма' должны быть отвергнуты реалистическим духом.

К реалистической точке зрения на причинность нас заставляет стремиться, например, следующее. Предположим, что человеческий род, не имея на то причины, всегда предполагал, что клубника вызывает боль в животе, и поэтому никогда её не ел; тогда все их, с позволения сказать, убеждения, например, что если я поем клубники, то заболею, были бы истинными, но разве здесь не было бы чего-то ошибочного? Разве не факт, что если бы они её поели, то не заболели бы?

Нет, это не факт; это следствие моего правила. Факт состоит в том, что я поел её и не заболел. Если бы мы рассматривали невыполненное условие как факт, мы должны были бы предполагать, что любое такое высказывание, как 'Если бы он тасовал карты, он сдал бы себе козырного туза', имеет ясный смысл, истинный или ложный, что является абсурдным. Мы рассматриваем его как осмысленное, только если оно, или то, что ему противоречит, может быть выведено из нашей системы. Иначе мы говорим 'Ты не можешь сказать, что случилось бы', это звучит как

признание неосведомлённости и действительно является таковым, поскольку подразумевает, что мы не можем предсказать, что будет происходить в сходном случае, но не поскольку 'то, что случилось бы' есть в действительности то, в чём мы не осведомлены.

Но их система, скажете вы, соответствует всем тем фактам, которые им известны. Если обе эти системы соответствуют фактам, то не является ли выбор произвольным? Тем не менее мы убеждены, что система однозначно предопределена и что достаточно долгое исследование приведёт всех нас к ней. Это соответствует понятию истины у Пирса как тому, во что в конце концов будет верить каждый; оно применяется не к истинному высказыванию о состоянии дел, но к 'истинной научной системе'.

Ошибка наших друзей, отказывающихся есть клубнику, состоит в том, что они не экспериментировали. Почему бы не провести эксперимент? Если р относится к q, для того чтобы повысить значение вероятности, хорошо было бы до действия обнаружить, каким образом q включает р. Но если q известно, это не стоит труда; им известно, как они думают, к чему привело бы экспериментальное исследование, поэтому они, естественно, не могут пойти на это.

Затруднение в основе возникает из рассмотрения каждого предложения как пропозиции. Когда при рассмотрении сходной ситуации видно, что шансы не являются пропозициями, то ясно, что и законы не являются какими-либо пропозициями, не взирая на другие причины.

ЗАМЕЧАНИЯ

Все теории, шансы и законы конструируются с точки зрения того, что они будут дополнены в результате открытия дальнейших фактов; эти факты всегда рассматриваются как известные наверняка. Что нужно делать, когда мы в них не уверены, остаётся совершенно смутным, так же как и то, какую попрввку нужно делать на неуверенность относительно самой теории.

Шанс и закон используются в теоретической системе как в первичной системе одним и тем же способом, как и причина, если теоретическая система темпоральна. Теоретическая система, конечно, во всём подобна переменному гипотетическому высказыванию, а именно в том, что из неё выводится; и законы в теоретической системе в двух шагах от вывода. 9. 200

Архивные материалы

Если следствия закона или теории не ясны, т.е. если не существует теста относительно того, что нечто может или не может быть из него выведено, то он должен быть взят формально. Это не привычка верить в у/ всегда, когда мы видим ф, но привычка верить в значение любого символа, выведенного из этих значков.

Кое-что следует сказать об отношении этой теории к теории Юма. Юм, как и мы, говорил, что нет ничего, кроме повторяемости, но он, по- видимому, противоречит себе, говоря о предопределённости в сознании и чувстве определённости как о том, что задаёт идею необходимости. Нас несправедливо обвиняют в таком же круге; он попадает в неприятное положение, принимая 'идею' необходимости и выискивая 'впечатление'. Мне не ясно, существует ли такая идея и такое впечатление, но онн могут быть. Когда в результате опыта мы вынуждены по-особому мыслить, у нас, вероятно, есть иное чувство, когда мы принимаем решение вновь. Но мы не должны говорить, что чувствуем себя связанными необходимостью, ибо в сознании есть только повторяемость; необходимость же всегда является фигурой речи. Я думаю, что он очень хорошо это понимал, но предполагал у своих читателей больше умственных способностей, чем они обнаруживали в своих буквальных интерпретациях.

В противоположность чисто дескриптивной теории наукн, моя теория может быть названа предсказывающей. Рассматривать закон как сводку определённых фактов кажется мне неадекватным; к тому же он является установкой на ожидание в будущем. Различие максимально ясно в отношении к шансам; суммированные факты не устраняют равного шанса для случайного стечения обстоятельств, которые, будучи суммированы, привели бы к совершенно иной теории.