Хлебозаготовительные кампании 1927-1929 гг.

«Борьба за хлеб» стала главным содержанием политики власти в отношении крестьянства в конце 1920-х гг. Три хлебозаготовительные кампании - 1927/28, 1928/29 и 1929/30 гг. продемонстрировали динамику воздействия власти на крестьянство, в ходе их оттачивались формы административного нажима, перераставшего в раскулачивание и коллективизацию.

К 1927 г. на хлебном рынке произошли кардинальные изменения, сигнализирующие о ликвидации нэпа: восстановлена государственная монополия на оптовые хлебозаготовки, вытеснен частный капитал и рыночный механизм ценообразования, централизован государственно-

298

кооперативный заготовительный аппарат .

Централизованные закупки хлеба в конце лета 1927 г. в стране подтверждали оптимистические прогнозы, при этом ЦЧО был один из

299

лидирующих в заготовительном плане районов . Успех летних заготовок можно объяснить потребностью крестьян в деньгах, что было вызвано в том числе «предвоенной» покупкой товаров. В информационном отчете Орловского губернского комитета партии о работе парторганизации с 1 октября 1926 г. по 1 июня 1927 г. указывается, что слухи о войне «стали самыми распространенными как в городе, так и в деревне и являются почти единственной темой разговоров и на собраниях и в частных беседах»^{[295] [296] [297]}. Они подкреплялись дефицитом промышленных товаров и перебоями в снабжении хлебом горожан. Живо реагируя, крестьяне и горожане скупали по 5-10 пудов соли, запасались сахаром, керосином и другими продуктами. Из-за боязни мобилизации и конфискации скота продавали лошадей. В Новосильском уезде Орловской губернии около 70% крестьян взяли обратно свои денежные вклады из сберкасс. Такое поведение свидетельствовало о весьма хрупком равновесии в отношениях между сельским населением и большевиками, чей приход к власти ассоциировался с войной, а постоянные напоминания об острой международной обстановке болезненно воспринимались сельским социумом.

Зажиточные крестьяне негативно отзывались о советской власти: «Зиновьев и Каменев награбили золота, а XV конференция постановила

301

грабить весь народ», «Соввласть и коммунисты разграбили всю Россию» . В то же время это возмущение оставалось пассивным, о чем свидетельствует стопроцентное выполнение крестьянский платежей (свыше 6 млн рублей). В принципиальных вопросах срабатывала вековая привычка послушания власти.

В целом политическая обстановка в губерниях Центрального Черноземья осенью 1927 г. в самый ответственный и напряженный для большевиков период года - время хлебозаготовок была устойчивой. Во многом это обеспечивалось партийным присутствием в деревне.

Основу партийной организации ЦЧО составляли сельские коммунисты. По партийной переписи 1927 г., в ЦЧО было 1518 ячеек и кандидатских групп с общим количеством коммунистов - 32768 человек. Из них деревенских ячеек насчитывалось - 1021 (67,3%), в них состояло 12979 (39,6%) человек. Средняя мощность деревенской партячейки ЦЧО - 12,7 человек (как и в среднем по ВКП (б)). Размеры ячеек были незначительны: в 51,7% случаев ячейка объединяла до 10 коммунистов, в 39,9% от 11 до 25, в

302

8% - 26-50, и только 0,4% объединяли свыше 50 человек .

Местный партаппарат был залогом успешного проведения хлебозаготовительных кампаний^{[298] [299] [300]}. Деревенские партийцы были

непосредственными проводниками политики партии в деревне. От их настроя, позиций, амбициозности и других личных факторов зависела степень административного воздействия, а значит, и болезненность этих процессов в деревне. Реализация партийных установок на местах была бы невозможна без армии отлученных от сельского хозяйства вчерашних крестьян, мечтавших о выгодах устройства во властной системе. Японский историк Х. Окуда верно подметил: «Хотя в большинстве своем такие люди сами являлись выходцами из крестьян, они нередко относились к крестьянской массе с высокомерием. И главное, они использовали партию с

304

целью «уйти из деревни»» .

Хлебозаготовительная кампания в черноземной глубинке началась как обычно. На примере Орловской губернии видно, что несмотря на значительное повышение суммы государственного задания по сравнению с 1926 г. с 5 до 8 млн пудов, осенью 1927 г. оно было выполнено, по данным

305

председателя губернского комитета партии, на 92% . Но в конце осени

представители орловской местной власти, повторяя указания центра, заговорили о «катастрофическом падении хлебозаготовок». Между тем расхождения в показателях 1927/28 г. с 1926/27 г. не превышали 5%^{[301] [302] [303] [304] [305]}. Крестьяне не спешили расставаться с хлебными излишками, ожидая повышения цен к весне, ситуация усугублялась отсутствием на деревенском

307

рынке промышленных товаров .

С декабря 1927 г. последовали директивы ЦК ВКП (б) с требованием добиться решительного перелома в ходе хлебозаготовок. Они

активизировали представителей местной власти. С этой целью начался завоз

308

промышленных товаров на деревенские рынки .

Обеспечить высокую активность крестьянства при сдаче хлеба по заниженным ценам было чрезвычайно сложно. Низкие, не соответствующие конъюнктуре государственные закупочные цены, были одной из главных причин неудовлетворительного хода заготовок. В Курской губернии осенью 1928 г. заготовительная цена 1 ц ржи составляла 5 руб.86 коп., пшеницы - от 8 руб.11 коп. до 8руб. 93 коп., овса - 5 руб., ячменя - 5 руб. 61 коп. В то же время цена плуга колебалась в диапазоне 12-100 руб., культиватора - 12-150 руб., сеялка стоила около 150 руб., молотилка - 250. То есть, чтобы купить плуг, крестьянину надо было продать от 11 до 93 пудов ржи, молотилку - до

'^) Ί '^) с 309

232,5 пудов .

Частники же производили закупки на 50-60 % выше заготовительных цен. Повышение городского спроса привело к увеличению разрыва между рыночными ценами и ценами государственных и кооперативных организаций.

Местные управленцы вспомнили времена «военного коммунизма»: осенью 1927 г. начались подворные обыски. Предоставление чрезвычайных полномочий было санкционировано из центра. 20 декабря 1927 г. было принято постановление ВЦИК и СНК РСФСР «О предоставлении сельским Советам права производства обыска и выемок»^{[306] [307]}. Провинциальные

коммунисты нацелились на применение чрезвычайных мер^{[308] [309]}.

В конце 1927 г. в ЦЧО была направлена телеграмма члена Президиума ВЦИК В.М. Молотова с призывом обрушиться на кулака. Угрозу срыва хлебозаготовок он классифицировал как «кулацкий маневр», требовал «принять немедленно все меры к пресечению этого кулацкого плана

312

хлебозаготовок» .

В начале января воскресла продразверстка, память о которой сохранялась в деревне Центрального Черноземья в течение всех 1920-х гг. Вплоть до 1924 г. крестьяне до осени не знали размера сдаваемого налога, во время кризиса неурожая 1924/25 г. налог собирался почти военнокоммунистическими методами. Зимой 1928 г. стали разверстывать хлебозаготовительные планы по волостям и отдельным селениям^[310]. Елецкий уком 5 января направил директиву о развертывании заданий по селам^{[311] [312]}. Представители орловского губкома 2 февраля 1928 г. в присутствии В.М.

315

Молотова говорили о «недопустимости продразверсточной системы» .

Хлебозаготовительную политику дополняла финансово-налоговая система. В Орловской губернии, например, сельхозналог с 1870 тыс. руб. в 1925/26 г. планировалось увеличить до 3920 тыс. руб. к 1928/29 г.^[313] Помимо увеличения сельхозналога в начале января разворачивалась кампания по самообложению в пределах 35% к сельхозналогу^[314].

На практике положительные решения сходов о самообложении, принимались в результате прессинга уполномоченных советских и

319

партийных органов, руководивших крестьянскими собраниями . Обычными стали административные и судебные санкции против «вредных

320

элементов»» .

НК РКИ РСФСР отмечал огромное разнообразие подходов на местах к раскладке сумм налогообложения. Называлась причина этого явления. Такой «пестроте» способствовало примечание к ст.10 закона, который разрешал сельским советам увеличивать размер самообложения для зажиточных хозяйств, а также устанавливать льготы для неимущих и семей

321

красноармейцев . В результате сельсоветы использовали «шкалу

322

собственного изобретения» .

Несмотря на то, что самообложение планировалось пропорционально сельхозналогу, «уравниловки» в деревне было избежать сложно. На практике весьма трудно было отойти от старых принципов раскладки «по едокам», «по дворам» и т.д. Другой крайностью была раскладка «на глазок», при которой

323

размер самообложения зависел «от наличия железных крыш» .

Таким образом, местные финансовые и государственные органы получили еще более гибкий, чем сельхозналог, инструментарий для манипуляции социальной структурой деревни в целях самообложения. В разгар хлебозаготовительных кампаний он использовался как средство изъятия у крестьян «лишних» денег, чтобы стимулировать продажу зерна государству.

¹⁸Воронежская коммуна. 17 января 1928 г. С. 3.

¹⁹«Тянут с мужика последние жилы...» .... С. 88. ²⁰Есиков С.А. Российская деревня в годы нэпа.. С. 181. ²¹СЗ СССР. 1928 г.

²²«Тянут с мужика последние жилы.» ... С. 88.

²³Там же. С. 74-75.

Зимой 1928 г. размер самообложения для Орловской губернии был

324

определен в 1200 тыс. рублей . Одновременно центром было дано задание распространить среди орловского крестьянства 900 тыс. рублей

325

Крестьянского займа . Размещение займа и самообложение проходили старым испытанным способом, когда агитация для весомости подкреплялась угрозой и насилием: «Не подпишешься - завтра отправим куда следует»^{[315] [316] [317] [318] [319]}.

Изменилась практика сбора налоговых и неналоговых средств. Усилился нажим на недоимщиков, ускорилась процедура изъятия имущества в счет погашения недоимки. Кредитная работа сжималась, в лучшем случае кредиты предоставлялись бедноте и колхозам.

Зимой 1928 г. хлебозаготовки превратились в первую по значимости политическую кампанию. Рупор Воронежского Губкома газета

«Воронежская коммуна» печатала ежедневные сводки о ходе хлебозаготовок (процент выполнения плана, рейтинг передовых и отстающих районов,

327

критика и поощрение в адрес хлебозаготовительных работников) .

Для выполнения плана хлебозаготовок устраивались подворные обыски с учетом и описью всего имущества. В отчете об обследовании состояния и работы по хлебозаготовкам в Орловской губернии в феврале 1928 г. отмечалось: «В отдельных случаях лазя по чердакам, сами вывозят хлеб из амбаров, ломают замки, сверлят полы, под видом обыска самогона делают обыски на хлеб. С милицией делают подворные обходы (везде) и

328

даже аресты» .

Демобилизованный пограничник из Орла Г.А. Снурницын в письме в «Правду» рассказал, как протекали хлебозаготовки в губернии. Частных торговцев арестовали, лавки опечатали, крестьянам некому было продать хлеб, кроме кооперации. Среди горожан началась паника, поползли слухи о

329

воине, люди стали запасаться продуктами в ожидании голода .

В январе в черноземных губерниях для стимулирования хлебосдачи власти стали использовать 107 статью УК РСФСР. Крестьян, которые не сдали хлеб, квалифицировали как спекулянтов с лишением свободы на срок до 5 лет. Как дополнительная мера применялась полная или частичная конфискация имущества^{[320] [321] [322] [323]}.

Специальной секретной телеграммой на места предписывалось 25% хлеба, конфискованного у кулаков, передавать бедноте, создавая специальные фонды в волостных крестьянских комитетах взаимопомощи. Этот продотрядовский пережиток власть, по всей видимости, намеревалась использовать для разжигания внутридеревенских конфликтов и привлечения бедноты на свою сторону. Из Ельца сообщали: «Беднота чувствует себя на первых местах, активность повысилась, никакого отказа в даче лошадей и мешков для вывоза конфискованного у кулака - нет, наоборот, если нужно было 25 лошадей, приезжало 30 и т.д.».

Местные партработники приветствовали возможность использовать репрессивные меры. Председатель Елецкого уездного комитета партии Павловцев на заседании бюро губкома отмечал: «Статья 107 УК поможет

331

лучше говорить с кулаком...» . Секретарь обкома И. Бирн 18 января 1928 г.

писал в «Воронежской коммуне»: «Работа, которая нами проводится, не может обойтись без шероховатостей и некоторой обиды для того или другого

332

крестьянского двора, для той или иной группы крестьянства» . Орловские

коммунисты воспринимали это как перестройку на военный лад: «Мы перешли от спячки к действительной работе по-большевистски».^[324]

Примечательно, что в губерниях Черноземного центра 107 ст. УК РСФСР стали активно использовать еще до постановления Политбюро ЦК

ВКП (б) от 13 февраля 1928 г. о ее широком применении. Согласно статье, воздействие должно было применяться к владельцам 2-3 тыс. пудов хлеба. Но в Центральном Черноземье практически не было крестьян с таким количеством хлеба. Тогда уровень требований к несдатчикам стали резко понижать: в Тамбовской губернии, например, его снизили до 500 пудов, при

334

этом привлекая к суду крестьян, имевших по 200 — 300 пудов . Елецкий ответственный партработник Штраух, заявлял: «Не будет большой

погрешности, если мы немного снизим нормы запасов хлеба и будем привлекать кулаков, имеющих меньше 2000 пудов. Но совершенно не

335

политично отчуждать по суду 40-70 пудов хлеба» . За цинизмом подобных

заявлений скрывалась боязнь в шквале противоречивых директив не нащупать политически верной линии, которая помогла не только удержаться на своем месте, но и продвинуться по карьерной лестнице. Местные партработники находились в ситуации «между двух огней» - крестьянством и вышестоящими органами власти. Однако масштабы давления на зажиточное крестьянство несколько сдерживались отсутствием соответствующей законодательной базы, а также опасениями быть обвиненными в проведении антинэповской, а, следовательно, пока еще антипартийной линии. На заседании Орловского губкома напоминали: «Декрет об экономической политике существует и его никто не отменял - это

336

надо помнить» .

Уполномоченные, участвовавшие в хлебозаготовках, были постоянным объектом критики как местного населения, так и партийных товарищей: «Надо почистить заготовительные аппараты, - заявляли на пленуме Орловского губкома 9 января 1928 г., - там попадаются те, кто сумел

337

скрыться от расстрела в 17 г.» Особенно трудно лавировать было тем ^{[325] [326] [327] [328]}

коммунистам, которые за годы нэпа обросли крепкими хозяйствами или

338

имели зажиточных родственников в деревне .

Для усиления низового аппарата в деревню направляли уполномоченных, в среднем, по 15-20 человек из уезда в волости и 12-15 из волости в село^{[329] [330]}. Одновременно усилился контроль за исполнителями государственных заданий. Районные и уездные суды получили право разбирать дела в отношении должностных лиц, проявивших халатность при хлебозаготовках. В действительности это спровоцировало шквал судебных разбирательств функционеров среднего и низшего звена, не обеспечивших высокие темпы хлебозаготовок.

Чтобы избежать санкций со стороны вышестоящих структур, местные партийцы стремились перевыполнить задание, «чтобы иметь некоторую страховку». Так, в телеграмме А.И. Микояна для Орловской губернии устанавливался мартовский план в 1200000 пудов, а бюро губкома проголосовало за 1500000 пудов^[331]. Рвение орловских партийцев не осталось незамеченным. На 20 марта было выполнено 100,6% годового плана, в том числе по месячному плану 1266 тыс. пуд.или 105%. 24 марта 1928 г. приказом Наркомторга РСФСР была объявлена благодарность орловским заготовителям^[332].

Результаты, в 2,5 раза превышавшие прошлогодние^{[333] [334]}, были достигнуты весьма дорогой ценой. Большинство дел по 107 «спекулятивной» статье было сфабриковано с грубейшими нарушениями правовых норм по прямому указанию партийных и советских органов. К 1 апреля 1928 г. в Орловской губернии было привлечено 418 хозяйств, из них только по 281 хозяйству дела рассматривались в суде, при этом кассационной инстанцией в

343

92 случаях решения были изменены, а в 48 - дела прекращены . Применение 107 ст. имело не сплошной, а выборочный характер. Задача состояла в том, чтобы не разорить зажиточных крестьян, а напугать их^[335]. Добавим к этому сращивание административного аппарата с зажиточным крестьянством в период нэпа, превращение хозяйств коммунистов в «крепкие», которые до поры удавалось скрывать от налогов и от полного вывоза хлеба. Главным объектом психологического давления были не кулацкие хозяйства, а середняцкие хозяйства.

Если хлеба не было, конфисковали имущество. Через нарсуды в Орловской губернии по 107 ст. было конфисковано 83372 пуда зернопродуктов, 23 мельницы, 11 крупорушек, 3 толчеи, 5 шерстобоек, 9 маслобоек, 24 различных сельскохозяйственных машин, 91 голова крупного скота, 210 голов мелкого и оштрафовано крестьян на 7784 руб.^{[336] [337] [338]} В этих показателях обращает на себя внимание незначительный размер хлебных изъятий по сравнению со сложными машинами. Со всей очевидностью перед нами встает превентивность и социальная направленность репрессивного механизма в деревне. И.И. Климин считает такую политику началом

346

раскулачивания в деревне .

Помимо «законных» и самоуправных репрессий в качестве меры для стимулирования заготовок использовалась пропагандистская обработка деревни. Сдача зерна рассматривалась как признак лояльности к существующему режиму, а задержка объявлялась контрреволюционным поведением. Встречались и нестандартные методы привлечения крестьян на ссыппункты. В сводке о ходе хлебозаготовительной кампании по ЦЧО от 20.06.1928 г. приводился такой пример: «Зав. Мельницей “Профинтерн” Льговского промкомбината Курской губ. Пулях... установил практику выдачи ссыпщикам хлеба по стакану самогона. Для обслуживания в этом отношении ссыпщиков хлеба была привлечена специальная женщина,

347

раздававшая самогон по предъявлении квитанции» .

С несдатчиками проводили собеседования в сельсоветах. При этом местные функционеры давили психологически, угрожали оружием, физическим насилием, лишением крестьян законных прав. Наглядной

- r 348

пропагандистской акцией были выездные сессии суда над кулаками .

Летом финансовый прессинг на крестьянство продолжился: кампания по самообложению, вступительные взносы в кооперацию, сбор недоимок, крестьянский займ и т.д. Председатель орловского губкома Борисов говорил орловским партийцам: «Вы не отрицали, что денежные излишки в деревне есть, значит, проведение кампаний всецело зависит от нашей работы»^{[339] [340] [341]}.

При таком подходе крестьяне оказывались в сфере финансовых фантазий чиновников. Об этом свидетельствует жалоба крестьянина М.Д. Назарова Малоархангельского уезда Орловской губернии председателю ВЦИК М.И. Калинину от 4 мая 1928 г. «Я имею одно среднее сельское хозяйство, предприятий нет, побочного заработка тоже нет, землю не арендовал, торговлей не занимаюсь». После выплаты сельхозналога, ему пришлось уплатить 45% от этой суммы в качестве самоообложения, а затем на него наложили еще 300%. Крестьянин обратился в волисполком, но тот постановил изъять 7 овец в счет уплаты долга. Пришлось брать деньги в долг. «Ответьте, пожалуйста, - обращается крестьянин к М.И.Калинину, - по закону и по программе Советской власти, что это за налог: контрибуция или

350

еще что» .

В центре, безусловно, знали о превышении полномочий налоговых органов на местах. В докладе Наркомфина РСФСР Н. Милютина «О результатах проведения кампании по самообложению и о поправках, которые необходимо ввести в действующий закон» от 16 июля 1928 г. отмечалась, что в ряде случаев сельсоветы определяли размер «самообложениия» хозяйств в 500% и более к размеру сельхозналога, что явно не соответствовало их платежеспособности. Далее шла опись имущества и продажа его с торгов. В

Воронежской губернии подобной экономической экзекуции подверглись 4063 хозяйства, или 0,7% от общего числа. В Тамбовской - 3889 хозяйств, те же 0,7%^{[342] [343] [344]}. Тогда как беднота, освобожденная от сельхозналога, могла освобождаться и от самообложения. Например, в Тамбовской губернии летом 1928 г. были освобождены 17,05% хозяйств, в Воронежской - до 40 % хозяйств.

Затянувшаяся хлебозаготовительная кампания привела к острой нехватке хлеба для самих крестьян. В сводке о ходе хлебозаготовительной кампании по ЦЧО от 20 июня 1928 г. сообщалось о перебоях с хлебом в

352

разных уголках области . На пленуме Реутского волисполкома Курского уезда местные работники спрашивали: «Где и у кого мы будем брать хлеб на хлебозаготовку, если у нас беднота по 3-4 дня ездит по селам за хлебом, и его негде купить»; «Было ли проверено статистикой сколько хлеба у крестьян в

353

запасе и сколько крестьяне его вывезли» .

Отдельные партийцы понимали, что они, по сути, обманули крестьян и боялись народного возмущения. В частной беседе член ВКП(б) Обоянскойволорганизации Курского уезда признавался товарищу: «Как вздумаешь, что надо ехать в район, так холод по спине и пробегает, нас с музыкой и флагами встречали, а теперь провожать дубинками будут, все крестьяне говорят, что мы их обманули»^{[345] [346]}.

Следствием грубого вмешательства в ситуацию на крестьянском рынке стала полная его дезорганизация. Репрессии против крестьян рикошетом ударили по горожанам. В городах появились очереди за хлебом, была введена карточная система. В такой ситуации, опасаясь возмущения рабочих и беспокоясь о судьбе новой хлебозаготовительной кампании на местах, в

355

начале лета 1928 г. заговорили о «развязывании рынка» . Серия мероприятий по улучшению снабжения горожан предусматривала увеличение отпуска муки для хлебопечения, расширение сети продаж хлеба, снятие административных препятствий к покупке и продаже муки на рынке по свободным ценам и даже введение третьей смены для выпечки хлеба. Эти меры по «оздоровлению хлебного рынка», постфактум подтверждавшие последствия административного произвола, были одновременно и его продолжением, предполагая усиление борьбы со спекуляцией хлебом^{[347] [348] [349]}.

Временное отступление на хлебозаготовительном фронте не было исключительно региональной импровизацией. Оно шло в русле директив из Центра, обеспокоенного сокращением посевной площади и падением производительности крестьянских хозяйств. 19 июля в ЦЧО было направлено постановление СНК за подписью А.И.Рыкова с требованием воспретить применение чрезвычайных мер. Для региона повышались заготовительные цены: пуд ржи - 96 коп., пшеницы - 1 руб. 30 коп., овса - 82 коп., ячменя - 92

357

коп., повышение в среднем составляло 18 коп. за пуд. Размеры повышения не компенсировали рыночной разницы цен на зерно, где пуд ржи доходил до 2 руб.50 коп.

Эти меры были продиктованы необходимостью смягчить социальнополитическую обстановку в регионе и стимулировать приток хлеба, но одновременно предполагалась встряска хлебозаготовительного и всего партийного аппарата.

Почти во всех партийных документах о хлебозаготовках было понятие «перегибы». Этот термин оказался очень удобным для перекладывания ответственности на практических исполнителей, при том, что неизбежность «перегибов» была изначально очевидной: к работникам государственного, общественного и кооперативного аппарата, проявившим «расхлябанность,

358

головотяпство, бездействие и халатность» применялась 111 УК РСФСР .

О масштабах применения репрессий против низового партийного и хлебозаготовительного аппаратов свидетельствуют данные Орловского окружного комитета партии. За осень 1927 - весну 1928 г. к ответственности было привлечено 551 человек, из них 122 партийцев, 31 комсомольцев и 288 беспартийных. С работы было снято 137 человек, отдано под суд - 153, выговоры и взыскания настигли 251 человека. 10 человек было исключено из

359

партии, 2 из комсомола . Репрессивные меры против низового советского и партийного актива сочетались с регулярными чистками партийных рядов, многочисленными кампаниями по критике и самокритике. Историк С.А. Павлюченков отмечал, что «эти регулярные походы бюрократии против самой себя стали почти ритуальными, когда аппарат по доброй воле уподоблялся гоголевской унтер-офицерской вдове и публично сек себя на

360

утеху социальным низам» .

Таким образом, выходом из хлебозаготовительного кризиса 1927/28 г., возникшего вследствие диспропорций народнохозяйственного развития, стало возвращение к неэкономическим методам изъятия зерна у производителей. Возврат к практике продразверстки сопровождался началом репрессий против крестьянства, ликвидаций права свободного распоряжения излишками своей продукции, т.е. ликвидации рыночных начал нэпа. Одновременно происходила встряска низового аппарата, приведение его в «боевую готовность» для дальнейшего наступления на деревню. Во время кризиса в постоянном диалоге центра и региональных властей шла выработка новой стратегии взаимодействия с крестьянством. Не уступая в экономическом плане, «давя административно», власти практически выполнили план. Объем централизованных заготовок в 1927/28 г. в СССР достиг 627,2 млн пудов, что составляло 97% от уровня предыдущего года. При этом ЦЧО поставила 77809 тыс. пудов, или 12,4% от общего показателя централизованного фонда. Удельный вес ЦЧО увеличился на 7,1% по ^{[350] [351] сравнению с 1926/27 г.[352] На примере ЦЧО можно говорить, что спровоцированный кризис заготовок вылился не в экономические потери государства. Напротив, с черноземных крестьян удалось собрать больше, чем в предыдущем году. Зато усилился кризис во взаимоотношении власти и крестьянства, следствием которого стало начало раскулачивания.}

Готовясь к очередной кампании, представители власти старались выработать комплекс мероприятий по предотвращению повторения заготовительного кризиса. В резолюции июльского (1928 г.) пленума ЦК ВКП(б) основой затруднений на «хлебном фронте» называлось «нарушение рыночного равновесия». Работа над ошибками в предстоящей кампании должна была исключить практику применения чрезвычайных мер^[353].

Вместе с тем «восстановление рыночного равновесия» на практике было направлено на создание экономических предпосылок сворачивания рынка, в частности, ликвидацию возможности накоплений материальных и денежных средств в крестьянских хозяйствах. Так, наиболее действенным инструментом восстановления рыночного равновесия было признано повышение уровня налогообложения зажиточной части деревни.

С этой целью весной 1928 г. была проведена реформа единого сельскохозяйственного налога. Теперь он рассчитывался не по едокам, а по хозяйству. Доходность крестьянских хозяйств в условиях экстенсивного зернового производства напрямую была связана с размерами семьи, поэтому многолюдные крестьянские семьи чаще были зажиточными, они стали платить больше. Помимо этого возрастала «крутизна» прогрессии шкалы ставок, для хозяйств с высоким уровнем доходности устанавливались процентные надбавки, а в облагаемую базу включались все зафиксированные заработки. Положение о сельхозналоге предусматривало более сжатые сроки его платежа и более полное выявление объектов обложения. Если сельские функционеры допускали массовое укрытие объектов обложения, они преследовались в дисциплинарном и уголовном порядке.

С образованием Центрально-Черноземной области летом 1928 г. изменились способы управления сельскими территориями в сторону большей централизации партийных структур. С этой целью были созданы окружные комитеты ВКП (б). Окружкомы контролировали управление сельскими территориями. Округам ЦЧО предоставлялась определенная хозяйственная самостоятельность. Окружкомы предполагалось укрепить «проверенными кадрами», а в деревне расширить число сельских ячеек и групп бедноты как потенциальную социальную опору власти. Следует согласиться с П.В. Загоровским, что «образование области явилось событием политической истории России» и определялось не экономической целесообразностью, а удобством контроля и управления^{[354] [355]}. Неслучайно И.М. Варейкис торопил высшее партийное руководство с районированием и направил 6 июня телеграмму Сталину: «Предложение т-ща Кубяка отложить районирование на две недели неприемлемо. Категорически возражаем. Необходимо всемерно ускорить районирование, дабы иметь крепкий аппарат к

364

предстоящему хозяйственному году» .

Первым секретарем обкома в августе 1928 г. был назначен И.М. Варейкис^[356]. Он родился в 1884 г. в Ковенской губернии, в литовской семье рабочего. После окончания ремесленного училища (в анкете в графе «образование» он написал - «низкое») работал токарем-инструментальщиком на московских заводах: «Зингер», фабрика Оппеля и др. Свою политическую деятельность он начал в 1911 г. с участия в нелегальных социал- демократических кружках, а с 1913 г. вступил РСДРП(б). Во время Первой мировой войны занимался антивоенной агитацией и участвовал в забастовках. Свою первую партийную должность Варейкис получил после Февральской революции, став заместителем председателя Подольского

совета в Московской губернии. Как типичный функционер сталинской команды он ранее не был знаком с ЦЧО. Его заместителем был назначен И.Г. Бирн. Формирование региональной партийной элиты пришлось на август 1928г. Должность председателя областного исполнительного комитета вначале исполнял Т.К. Прядченко, затем на этом посту его сменил Ф.П. Грядинский. П.В. Загоровский так охарактеризовал партийный ареопаг ЦЧО: «Оказавшиеся на крупнейших административных должностях в ЦЧО ранее не были связаны с Центральным Черноземьем. Они являлись типичными представителями советской партийной и государственной номенклатуры... При различиях в возрасте, социальном происхождении, национальности, партийном стаже существовала одна общая черта, объединявшая всех руководителей ЦЧО. Этой чертой являлось отсутствие у них какого-либо общего или специального образования»^[357]. Исключение в областном руководстве составляя только И.В. Якушкин, профессор

Воронежского с/х института. Так в преддверии новой хлебозаготовительной кампании было сформировано областное руководство, которому предстояло выполнить нелегкую задачу проведения хлебозаготовок в новом формате взаимодействия крестьян и власти, а также последующей социалистической ломки деревни.

В начале осени 1928 г., согласно постановлению июльского пленума ЦК ВКП (б), давление на крестьянство было относительно снижено. Провозглашался отказ от чрезвычайных мер, а обеспечить успешный ход заготовок должно было повышение закупочных цен, увеличение налоговой нагрузки на деревню, введение гарнцевого сбора и дальнейшая централизация государственно-кооперативного заготаппарата. Но

перспективы предстоящей заготовительной кампанииосложнились массовой гибелью озимых в основных зернопроизводящих регионах - на Украине, Северном Кавказе и ЦЧО. На уменьшение урожая в ЦЧО повлияла летняя засуха. Осенью климатический фактор опять вмешался: в ЦЧО из-за дождей затянулся обмолот зерна^{[358] [359]}.

Хлебозаготовительная кампания 1928/29 г. в ЦЧО уже с самого начала, с июля 1928 г., стала внушать власти серьезные опасения. Черноземное крестьянство летом 1928 г. столкнулось с новыми способами работы «под заказ» - контрактацией и закупкой урожая на корню. Контрактация выступала как договор между производителем (крестьянином) и

заготовителем (государством), в соответствии с которым производитель брал на себя обязательство поставить заготовителю оговоренный объем сельхозпродукции, заготовитель обязывался проавансировать будущие поставки или предоставить в кредит материально-технические ресурсы, необходимые для ее производства (семена, агротехнические услуги, средства производства и т.д.). Контрактация применялась на технические культуры с 1922 г. В конце 20-х гг. ее порядок и масштабы изменились. На XV съезде ВКП (б) ставилась задача массовой контрактации. Власть увидела в ней более надежный метод централизованных заготовок, чем рыночные закупки.

В директиве Орловского окружкома от 1 июля 1928 г. указывалось, что мероприятия по контрактации должны быть в центре внимания всей парторганизации. Новая акция преследовала несколько задач: во-первых, иметь гарантированный приток хлеба осенью; во-вторых, дальнейшее проведение классового подхода в деревне с целью ее раскола. Бедняки получали авансом 8 руб. за гектар при условии возврата 150%, середняки, законтрактовавшие свыше 80% посевов и обеспечившие в основном выполнение задания, вместе с коллективными хозяйствами получали по 7 руб. при 200%, а зажиточные - 6 руб. при 300% возмещения. Третьей и самой главной задачей стала подготовка коллективизации. Сверху давалась установка на проведение контрактации сплошными массивами, с

368

одновременной организацией товариществ посевщиков .

Кредит доверия населения власти был основательно подорван, и крестьяне в основной массе не приветствовали нововведения. Крестьянин З.А. Новиков из Малоархангельского района понимал контрактацию таким образом: «нас стараются поймать, чтобы власти по амбарам не ходить»^[360]. Зажиточные крестьяне вот как мотивировали свой отказ от контрактации: «Забрали весь хлеб в прошлую кампанию, а теперь хотите с корнем взять»^{[361] [362] [363] [364]}. К тому же некоторые из них воспользовались краткой акцией «развязывания рынка», продав свой хлеб по 4-5 руб. за пуд.

В деревне поползли слухи о голоде, зажиточные крестьяне убеждали односельчан, «что власть не остановится в случае неурожая взять с мужика законтрактованное, оставляя его голодать, а заготовленный хлеб отправят за

371

границу» . Усилились разговоры о войне, о предстоящих реквизициях по

372

примеру 1918-19 гг. Контрактация начиналась во время продолжающихся хлебозаготовок, ставших круглогодичными, при непредсказуемом урожае и росте цен она оборачивалась для крестьян опасностью не рассчитаться с многочисленными платежами.

Опасность была реальной. По данным Орловского окружкома, для орловского крестьянства размер сельхозналога в 1928 г. вырос на 74,3%. Средний размер налога на хозяйство вырос с 9 руб. 53 коп.в1927 г. до 16 руб. 53 коп. в 1928 г. Правда, средние цифры не передают общей картины, цель налога заключалась в изоляции зажиточной части населения. Центром была спущена контрольная цифра (2%) для хозяйств, подлежащих

индивидуальному обложению. Местные налоговики перевыполнили задание, возложив на 2,44% хозяйств сумму налога в 13204 руб. (при начисленной на округ сумме в 3330362 руб.), к 6, 55% крестьян применили налоговую

373

надбавку .

Социальная направленность налога проявлялась в расширении льгот бедноте. Однако рекомендации Центра об освобождении 35% крестьян не подкреплялись в бюджете округа льготным фондом в 230-250 тыс. руб. Местные власти смогли найти в 5 раз меньше - 53050 руб., что позволило освободить от уплаты 14,93% бедняцких хозяйств. О налоговой повинности различных слоев деревни можно судить по приведенным в «Сводке» данным двух районов. По необлагаемому минимуму (1руб. 93 коп. на хозяйство) было освобождено 13%, их доля в общей сумме налога была невелика - 1,3%. Основная масса плательщиков - 76,9% были обложены по 12 руб. 51 коп. на хозяйство, давали 48,5% налога. К 7,3% применялась индивидуальная надбавка, что увеличивало сумму налога до 70 руб. 45 коп. на хозяйство и составляло 25,9% налога. Индивидуальному обложению подверглись 2,8%, выплачивая по 173 руб. 30 коп. на хозяйство, они должны были дать 24,3% общей суммы налога. Таким образом, около 10% выделенных часто очень условно, по размытым критериям и в зависимости от специфики района зажиточных и кулацких хозяйств должны были обеспечить поступление половины налога округа. Налоговый разрыв между условно середняцкими и условно зажиточными составлял 5,6%, середняцкими и кулацкими - 13,8

374

раз . Поэтому «налог из средства изъятия части дохода становился

375

средством разорения» .

Такой подход открывал дорогу произволу учетных комиссий и социальному антагонизму в деревне. Недовольные чрезмерным обложением зажиточные крестьяне упрекали Советскую власть в «разведении лодырей». Но страдали и бедняки. Оставленные властью без хлеба, они не могли его приобрести из-за дороговизны, попадая в зависимость, с одной стороны, от заготовителей через систему контрактации, с другой - от зажиточных односельчан, которым за пуд зерна в долг надо было вернуть до трех

376

пудов . ^{[365] [366] [367]}

Экономические тиски на хлебном рынке мгновенно поставили под угрозу снабжение городского населения. Секретарь Орловского окружкома обратился 8 сентября 1928 г. к Секретарю областного комитета ВКП(б) Бирну по вопросу планового завоза хлеба в Орел. Облторготдел в сентябре

1928 г. предусмотрел для орловчан 23 вагона ржи и 29 вагонов пшеницы. При ограничении норм выдачи по 1 фунту хлеба на человека этого количества могло хватить только на 50% «организованного населения» (пайщиков кооперации, членов профсоюзов и партработников). За последние 4 месяца горожане привыкли к очередям.

Уже в первый год создания ЦЧО обнаружились диспропорции централизованного снабжения: 115-тысячное население Воронежа в сентябре должно было получить 130 вагонов пшеницы и 444 вагона ржи, а 78- тысячный Орел - 13 вагонов ржи и 16 вагонов пшеницы (за вычетом снабжения больниц, детдомов и подобных организаций соцобеспечения). Оголенная хлебозаготовками деревня не в состоянии была обеспечить горожан. По подсчетам окружкома, в деревне после заготовок остались излишки в 5839 тыс. пудов, в эту цифру входила и потребность городского населения - 2041 тыс. пудов.

На фоне нараставшего социально-политического кризиса

примечательно стремление власти отрицать перемену курса. Накануне 1929 г. подчеркивалась необходимость проведения разъяснительной работы среди крестьянского населения «о вздорности слухов, распускаемых кулаками, о

377

ликвидации новой экономической политики» . Осень 1928 г. внесла

сумятицу и в ряды провинциальных партийцев, все чаще в кулуарах раздавались голоса о «молчаливом соглашении с оппозицией», разгромленной на ХѴ съезде. Председатель Орловского комитета партии на II пленуме окружкома (12-14 октября 1928 г.) Дрокин заявлял, что в практике

1929 г. не должно быть даже намека на чрезвычайные меры при хлебозаготовках. ^[368]

Но районные партийные руководители с ним не соглашались. Они отмечали увеличение объема государственного задания по сравнению с прошлым годом. При этом урожай был ниже среднего, и значительная часть крестьян уже осенью нуждалась в хлебе. Завышенные цены на технические культуры заставляли крестьян продавать вику и покупать хлеб на корм скоту. Закупка хлеба на корню была реализована только на 11% (50 тыс. пудов из 450), сдаваемое зерно было низкого качества. Заготовители требовали для несдатчиков расширить сферу действия 107 ст. Отдельные участники пленума выступали в защиту рыночного механизма: «Нужно иметь не только хороший аппарат, но и экономические предпосылки к заготовительной кампании»^{[369] [370] [371]}. Однако их голоса были в меньшинстве.

Экономических предпосылок к заготовительной кампании, по конъюнктурному обзору хозяйственной деятельности Орловского округа за сентябрь-декабрь 1928 г., действительно не было. В сентябре 1928 г. рыночные цены на рожь превышали заготовительные в 13,5 раз (5руб. 40 коп.за центнер на базаре и 40 коп. за центнер на ссыпных пунктах). Цены на сельскохозяйственные товары за год выросли на 13%, на промышленную продукцию - на 8,2%. Размер крестьянских платежей, неравнозначный по месяцам, обнаруживал устойчивый рост: 193% в августе 1928 г., 5,6% в сентябре, 112% в ноябре, 13,1% в декабре. Покупательная способность населения уменьшалась, привоз хлеба на рынок сократился в 2 раза,

379

состояние базарной торговли характеризовалось как «вялое» . Чтобы

погасить задолженность, крестьяне продавали скот, а цены на него падали: свинина подешевела на 35,2% за год, говядина - на 9,7%. Цены на промышленную продукцию оставались очень высокими. Крестьяне сетовали:

380

«Вынуждены за воз хлеба покупать одни сапоги» . В ноябре 1928 г. литр подсолнечного масла на базаре стоил 1 руб. 3 коп., аршин ситца - 42 руб. 7

381

коп., мыло - 63 руб. 4 коп., а центнер ржаной муки - 17 руб. 50 коп .

Население осталось без хлеба уже в начале зимы 1929 г. Крестьяне выпекали хлеб с примесью суррогатов. В Дмитровском районе Орловского округа 80 из 320 дворов питались суррогатами. Основным потребителем на рынке были нуждающиеся крестьяне. Осенью они сдали хлеб по 1 руб. 10 коп. за пуд., а зимой должны были заплатить за него по 3 руб. 50 коп. Своеобразно препарируя обрывочные сведения о международной ситуации, потоком лившиеся из уст пропагандистов, крестьяне были уверены, что хлеб вывозят в Китай и Германию.

Появляться на рынке с хлебом стало опасно. Перекупщиков из других районов называли «контрреволюционерами в хлебозаготовках»: поэтому хлеб у них отбирали, иногда требовали предоставить документ, подтверждающий бедняцкое положение для возврата хлеба, отмечая при

382

этом: «Революционную законность мы соблюдаем во всех отношениях» .

При виде уполномоченных крестьяне разбегались с рынка, бросая и хлеб, и лошадей. В информационной сводке о хлебозаготовках по Орловскому округу от 1 января 1929 г. описывался случай на станции Змиевка, где 21 марта по распоряжению начальника РАО милиционеры отобрали хлеб у всех граждан, приехавших на базар. В большинстве случаев изымали по 3-4 пуда и крайне редко - по 10 пудов. На базаре поднялась паника^{[372] [373] [374]}.

На рассмотрение Облпрокурора был передан инцидент в Уразовском райкоме Острогожского округа. Партработники совметно с народным судьей устроили «облаву на спекулянтов»: «Разбились на 2 группы, одна из них во главе с секретарем ячейки задержала группу подвод с хлебом, а несколько других крестьян, заметив это, повернули в другом направлении, что дало основание организаторам облавы заподозрить крестьян в бегстве. Стали кричать «стой», а когда убегающие не остановились по ним был дан выстрел и один из крестьян (Желтобров Ефим) оказался раненным в руку, которую ему ампутировали в Борисоглебской больнице. Пострадавший ехал с

384

мельницы, где он размалывал зерно» .

Были и другие крайности в процессе хлебозаготовок. Члены Лошаковской партийной ячейки Орловского района осуждались за попрошайничество: «Ездят с подводой по деревне и собирают, кто сколько даст, т.е. занимаются попрошайничеством». На замечания секретарь ячейки отвечал, что хлебозаготовки надо проводить в ноябре, а не в марте^{[375] [376]}.

С целью стимулирования крестьян к хлебосдаче вводилась система дифференцированных паевых взносов в сельской потребкооперации. В феврале - марте 1929 г. появились новые формы воздействия на «злостных держателей хлеба»: «бойкот» и «броня». «Бойкот» предполагал

общественную изоляцию кулаков: их портреты вывешивали на «черную доску», публично объявляли врагами советской власти, исключали из кооперации и т.д. «Бойкот» рассматривался как общественная мера

воздействия: кандидатуры «бойкотируемых» следовало «прорабатывать» на бедняцких собраниях, собраниях пайщиков, сельских сходах. Так же, как и в случае с применением 107 ст., данная акция была выборочной. Власти рассчитывали на психологическое воздействие на остальных «хлебодержателей».

Сворачивание рынка приводило к регрессу товарно-денежных отношений. Продвижение товаров приближалось к натуральному обмену. В начале1929 г. появились «красные коробейники», «красные сани» и «красные повозки», продававшие крестьянам мануфактуру в обмен на сдачу хлеба. Несмотря на то, что накладные расходы на них могли превышать прибыль, местами уловка срабатывала. Дело в том, что «красные сани» и «повозки» направлялись в места, откуда пришли «красные обозы» - с 1928 г. активно пропагандируемая форма добровольной сдачи хлеба населением, в первую

очередь, бедняками и середняками. Результативность «красных обозов» были невелика. Поднимать вопрос о продолжении хлебозаготовок у крестьян, продемонстрировавших поддержку власти, было некорректно. На помощь приходили «красные сани», добиравшие остатки зернопродуктов.

«Проведено 24 красных обоза с общим количеством сданных 2500 пудов хлебопродуктов, - сообщали из Кромского района. - Где прошли красные обозы, мы послали красные сани с мануфактурой - трое саней работало в течение 9 дней и собрали 300 пудов»^[377].

Организуя «красные обозы», местные органы власти преследовали популистские цели: показательная лояльность бедноты и середняков (на которых легла основная тяжесть сбора обозов) поощрялась на фоне общественного бойкота зажиточным. Но результаты были другими. Находчивые крестьяне часто использовали обозы в своих целях, предотвращая подворные обыски хлеба, проводившиеся заготовителями с милиционерами. Местные работники украшали ими свои рапорты. Из Урицкого района в Окрисполком сообщили о «красном обозе» с 9000 пудов зерна. Проверив, уполномоченный назвал это сообщение «красной уткой»: «Там есть разговоры, что обоз был, но с 2-3 пудами...Подвод было много, но хлеба мало. Это было с одной стороны очковтирательство, а с другой, - известный маневр со стороны тех лиц, которые имеют излишки хлеба». Местный кулак Миранкин был назван «главарем» этого обоза, и, как с иронией отозвались на совещании, «внес 2 килограмма»^[378]. Тем не менее центр предписывал повсеместную организацию «красных обозов».

Цены на хлеб продолжали расти. По данным на 1 марта, рост розничного индекса цен в Орле зимой 1929 г. составил 5% в обобществленном секторе и 14% в частном. В городах обострялся продовольственный кризис, этому способствовал рост цен на дефицитный товар - хлеб. В ноябре 1928 г. центнер ржи стоил 10,76 руб., в декабре - 12,96 руб., в январе 1929 г. -16,22 руб. За центнер муки в ноябре 1928 г.

388

платили 11,38 руб., в декабре - 15,58 руб., в январе 1929 г. - 17,28 руб.

Весной 1929 г. был нанесен удар по владельцам мельниц. На мельников налагались крупные штрафы до 5000 рублей, проводились аресты, выездные сессии суда наскоро выносили обвинительные приговоры, мельницы отбирались и передавались в аренду советским организациям^{[379] [380]}.

Раскручиваемый репрессивный механизм не мог наносить точечные удары, в его поле действия неминуемо попадали все крестьяне. Такая ситуация на местах была следствием нажима центрального руководство на областные органы власти. 6 марта 1929 г. Сталин направил грозную телеграмму И.М. Варейкису и Ф.П. Грядискому, обвинив руководство в «убийственном» отставании от других районов^{[381] [382]}.

Наступление на деревню под знаком проведения классовой линии с новой силой началось во время майско-июньских заготовок. Центром предписывались так называемые «новые методы» работы. На крестьян возлагались определенные заготовительные задания, но в отличие от продразверстки, их должны были принимать «общественные организации» деревни. Основы предлагаемого метода хлебозаготовок были разработаны и впервые применены на Урале и в Сибири. Новый метод имел не только экономическое, но и социально-политическое значение для власти, нацеливаясь на раскол деревни. Его логика состояла в том, чтобы заставить «работать» рожденный во время кризиса 1927/28 г. миф о кулаке, снабдив эту «работу» политическим и социальным механизмами.

И.М. Варейкис в поисках новых способов давления на черноземное крестьянство, запрашивал у Сталина возможность применения «сибирского метода». 29 апреля 1929 г. Сталин телеграфировал главе обкома: «Я также

391

думаю, что сибирский метод можно применить у Вас лишь после сева» .

Обком ЦЧО направил в помощь окружным парторганизациям 148 коммунистов. Окружные комитеты командировали в районы от 74 (Борисоглебск) до 150 (Курск) человек. Наибольший резерв районные организации должны были бросить непосредственно на фронт - в село, по- другому хлебозаготовки в разгар посевной кампании назвать трудно. Сообщение из Белгорода: «Из города командировано в районы 111 человек, из районов по селам послано свыше 400 коммунистов». При этом отмечались случаи отказа от мобилизации на хлебозаготовки низовых работников со сдачей партбилета.

Наступление на рынок прикрывалось циркуляром от 18 мая, предписывающим в целях борьбы со спекуляцией создать разветвленную осведомительную сеть из бедняков и батраков, чтобы выявлять хлебных

392

спекулянтов и перекупщиков в городе и деревне .

Каждый сельсовет обязывался сдать определенное количества хлеба, т.н. контрольную цифру хлебозаготовок. Из центра следовало указание на то, чтобы контрольную цифру выполняли 20% относительно зажиточных крестьянских дворов. Обсуждение кандидатур основных хлебосдатчиков проводилось на сельском сходе: власть при сохранении эффективных фискальных возможностей общины стремилась инициировать поддержку крестьянства, проведение политики от лица большинства жителей деревни, искусно разжигая при этом взаимную враждебность. На партийном языке конца 1920-х гг. это называлось «массовая работа в деревне». Она должна была проводиться в два этапа: сначала вопрос о хлебном изъятии, принимавший вид «самообложения» или «самообязательства» для середняков, под руководством партийных ячеек продавливался на собраниях бедноты, затем подготовленная беднота должна была обеспечить положительный результат голосования на сельском сходе, проводившемся под надзором партийного руководства села. Бедноте обещалось 5% (в директиве Варейкиса указывалось даже 10%) от общего числа заготовки ^[383] хлеба, распределение которого проходило через сельсоветы. Правда, в ряде районов это предписание игнорировалось. Но руководство области очень нуждалось в этом «премиальном фонде» для бедноты за сотрудничество с властью. Поэтому, когда было принято решение Политбюро ЦК ВКП(б) от 13.06.1929 г. об отмене 5% отчисления на снабжение бедноты, Секретариат обкома ВКП(б) ЦЧО просил пересмотреть это решение. По словам Варейкиса, эти 5% или 270 тыс. пудов (из 70 млн. пудов плана, установленного на 1929/1930 г.) в общем хозяйственном плане являлись «громаднейшим фактором в работе по объединению деревенской бедноты вокруг хлебозаготовок и в отношении давления на кулака»^[384].

На местах новый метод внедрялся сложно, однозначной поддержки бедноты добиться не удавалось^[385]. Но позиция бедноты была чрезвычайно важна при реализации урало-сибирского метода хлебозаготовок.

Агенты партии на селе должны были при соблюдении спущенных директив проявлять «инициативу, самодеятельность и активность в деле усиления хлебозаготовительной кампании»^[386]. Так в завуалированной форме им предоставлялась возможность осуществления разноплановых маневров для достижения максимальных объемов хлебосдачи. Эта инициативность обернулась произволом в распределении хлебных заданий. В одних районах раскладкой было охвачено большинство дворов, а иногда дело доходило до подворного обложения^{[387] [388]}. В селе Березовка из 56 домохозяев повестки были вручены 46, излишки были высчитаны в размере от 14 пудов с «кулака» до 6 кг хлеба с беднячки. В других районах, план перекладывался на отдельных лиц: в Богородском сельсовете Малоархангельского района, например, его

397

выполнение должны были обеспечить один кулак и два священника . Требование вывезти хлебные излишки предъявлялось даже священникам, не имеющим земельных наделов. В результате вместо создания бедняцкосередняцкого блока в деревне, как отмечал инструктор ВКП(б) Янсон из Россошанского района, получается «единый фронт кулака и середняка против хлебозаготовок и самообязательства»^[389].

Из Тамбовского округа сообщали: «Сплошь и рядом беднота укрывает хлеб кулаков»^[390]. Отмечаемое единение было прямым следствием выкачивания средств из села. «В отношении бедноты, - сообщалось в послании Варейкису, - надо прямо сказать, что от той бедноты (по революционности ее и твердости), которую мы помним по Ревкомам и комбедам, за исключением лишь отдельных лиц, следа не осталось»^{[391] [392]}. Часто беднота находилась в экономической зависимости от тех, в ком советская власть хотела видеть «кулаков». На бедняцких собраниях крестьяне говорили: «Когда давят кулака, то давят бедняка. Если мы укажем, у кого есть хлеб, тогда и самим негде будет взять». Объяснение такой позиции мы находим в сообщении из Елецкого округа: «основная причина к этому - Бесхлебие. Многие сейчас питаются не только подачками по селу, но и суррогатами». Повсеместно отмечали подавленность и зажатость бедноты, «подкулачническую линию». «На сходах, - признавались партработники, - при принятии планов хлебозаготовок, приходится действовать исключительно нажимом, без воздействия со стороны бедноты. Общие сходы граждан проходят натянуто, беднота боится входить в комиссии, мотивируя,

401

что ее сожгут» .

Упомянутые в документе раскладочные комиссии создавались из местного населения, преимущественно малоимущего, с целью обнаружения хлеба и вручения окладных листов с заданиями по хлебозаготовкам. Они выбирались крестьянами, но кандидатуры проверялись партийными органами. Такая реанимация комбедов вызывала резко негативную оценку в деревне, члены комиссии подвергались нападкам со стороны односельчан. Руководство строго следило за их деятельностью, выявляло случаи взяточничества за уменьшение налога. В окружком шли доносы с мест о злоупотреблениях со стороны комиссий и сельсоветов^[393].

Активность заготовителей сказалась в «увлечении» массовым возбуждением уголовных дел. Окружком рекомендовал не передавать дела в суд до принятия мер административного порядка, усиливая, таким образом, беззаконный административный нажим. В обкоме отмечали недостаточность применения решительных мер. И.Г. Бирн указывал: «при проведении репрессий сплошь и рядом либеральничают, медлят, уговаривают». Ставилась в вину задержка взыскания штрафов, создающая ложное представление у крестьян, что штрафы накладываются как угроза, а взыскиваться не будут. Между тем директива обкома и облисполкома от 25 мая жестко регламентировала систему штрафов. К лицам, «злостно не выполняющим постановлений сходов, общих собраний или их комиссий» предписывалось применять в соответствии со статьей 61 УК в административном порядке трехкратное обложение, т.е. в три раза больше первоначально возложенного задания. А для «злостных кулаков и спекулянтов» 61 ст. дополнялась 107 ст. УК^[394].

Самодеятельность заготовителей отразилась на увеличении государственного заказа. В Троснянском районе Орловского округа вместо 5000 тыс. пудов разверстали по сельсоветам 8000 тыс.^[395] При этом 5%-е отчисление от заготовок и 10%-е от гарнцевого сбора в пользу нуждающейся бедноты игнорировалось. Аналогичная ситуация была зафиксирована и в Россошанском округе.

Несмотря на поток нарушений со стороны местных партработников, нельзя на них перекладывать ответственность за искажение «классовой линии», они были не только проводниками политики центра, но и объектами этой политики. Характерный эпизод зафиксирован в стенограмме III пленума окружкома (6-10 июня 1929 г.). Глава окружкома, обращаясь к представителю райкома говорил: «Ты руководитель диктатуры пролетариата в районе... мы вам верим... (голос с места: верите, но не доверяете). Мы вам доверяем, мы посылаем Вам не командиров, не комиссаров, а помощников районным работникам. Правда, были и командиры и комиссары, но это отдельные единичные случаи и в большой семье не без урода»^[396]. На ставшие круглогодичными хлебозаготовительные работы, за которыми в директивах закрепилось понятие «хлебозаготовительный фронт», мобилизовался значительный контингент партийных и советских работников, которые часто третировали местные власти, писали доносы в окружком, делали карьеру за счет низовых работников^[397].

Центр пытался навязать партийным и деревенским работникам механизм соперничества, именуемый «социалистическое соревнование». Среди командированных на места работников начинался «антагонизм за выполнение плана». «А как он должен его выполнять, - замечал на пленуме представитель райкома Гаврилов, - он теряет даже классовое чутье»^[398]. Карьерные установки вытесняли игнорируемые сплошь и рядом указания центра о дифференцированном подходе к крестьянам. За «поголовное обложение» в лучшем случае ограничивались выговором, в то время как невыполнение влекло обвинение в «бесхарактерности, прямом нежелании работать и правом уклоне»^[399], равносильное концу карьеры.

Среди низового звена встречались рьяные работники с властными амбициями и гипертрофированным представлением о революционной справедливости и законности. Как правило, это были недалекие выходцы из крестьянской среды, которым отождествление с носителями новых порядков было важнее отношений с односельчанами. Например, выступавшая на пленуме окружкома председатель сельсовета Подкопаева.Для определения «кулака» активистке не нужны были объективные критерии: «Мы знаем, какой он есть, а в городе не знают. Он обряжается в худую одежду. и идет в город голосить... Но мы на это не смотрим... Какой же он бедняк, у него и машина, у него и свиньи». Заручившись поддержкой тех, кто «твердо проводит линию по хлебозаготовкам», она составила опись и направилась отбирать имущество за отказ вывезти хлеб. Не смутил смелую руководительницу сельсовета и протест пастухов: «Пастухи - они мальчишки, что с них взять - они на меня с кольями, я взяла у них колья отобрала, свинью забрала и загнала в закуту». Поступок вызвал ропот возмущения в деревне - односельчане отказывались покупать конфискованный скот. Подкопаева отправилась продавать свинью в город не ради прибыли, а с назидательными целями: «... чтобы не верховодил у нас

r 409

кулак, чтобы не делал торжества на своем дне» .

Выступление Подкопаевой было иллюстрацией верного расчета большевиков на вовлечение женщин в массовую работу в деревне. Участники совещания в Орловском окрисполкоме 16-17 марта 1929 г. считали привлечение делегатских женских собраний одним из важных условий «всякой кампании на селе»^{[400] [401]}. Освобожденная советской властью от влияния старой патриархальной семьи, наделенная правом голоса наравне с мужчиной, одинокая женщина была потенциальной союзницей. Участием в новых институтах (например, сельсоветах) власть давала ей возможность общественной самореализации, в противовес общинным порядкам. Процесс нуклеризации патриархальной семьи в послереволюционный период ускорился за счет повышения женской активности. Распад традиционного института ослаблял внутридеревенскую солидарность, что, безусловно, облегчало давление большевиков на деревню.

Однако не все партработники безоговорочно поддерживали политику партии в деревне. С мест шли тревожные сигналы. Отдельные товарищи позволяли себе усомниться в правильности проводимого курса и, несмотря на все последствия открытых выступлений, обрушивались с критикой на власть. Член ВКП(б) Никитин на закрытом партсобрании Песковской сельской ячейки Борисоглебского округа 18 апреля 1929 г. заявил: «Мы слишком много уделяем внимания бедняку. Сталина нужно сменить, если он груб». Выступление Никитина поддержал Николаев: «Мы пока слышим односторонне. Я согласен, чтобы убрать Сталина, чтобы освежить ему мозги. Что за генерал Сталин? Ставит тоже своих ставленников»^{[402] [403]}.

Поэтому низовые деревенские организации сами стали объектом массовой работы. Как и группам бедноты, им устраивали «смотры», призванные подстегнуть их деятельность. 21 марта 1929 г. секретарь редакции «Правды» М.И.Ульянова обратилась к И.М. Варейкису с

412

инициативой организации такого смотра . Разумеется, первый секретарь обкома ЦЧО воспринял это предложение как очередной боевой приказ.

«Крестовый поход» партии за хлебом в майско-июньскую кампанию 1929 г. имел огромное значение^[404]. Варейкис во время своего визита в Орел назвал хлебозаготовки этого периода «железной метлой, расчищающей путь для коллективизации сельского хозяйства». В ходе кампании был раскручен маховик репрессий, направленных против несогласных крестьян. Были дифференцированы формы изъятия хлеба в деревне: «контрольные цифры» для «кулаков», которых в относительно бедной Черноземной деревне искали в угоду спущенным из центра показателям, «самообложение» и «самообязательство» для середняков и «красные обозы» для бедняков. «Массовая работа» во время хлебозаготовок, так же как и политика фаворизации бедноты, была нацелена на раскол деревни, разжигание социального антагонизма для облегчения дальнейшего наступления на деревню. Неслучайно на пленуме обкома ВКП(б) Варейкис дал такую установку: «Мы должны начинать новую кампанию хлебозаготовок с той станции, на которой слезли в майско/июньскую кампанию»^[405]. Был апробирован урало-сибирский метод, задействовавший традиционный общинный институт. Власть боролась за то, чтобы функционирование этого института осуществлялось в нужном ей направлении.

Объем государственных плановых заготовок в СССР в 1928/29 г. составил 594,6 млн пудов, план был выполнен на 78,8%. В ЦЧО годовой план был выполнен на 84%. Удельный вес ЦЧО в централизованных заготовках составил 5,9%, что было ниже показателей предыдущего года на 6,5%^[406]. Это был показатель начавшегося осенью 1929 г. очередного

хлебозаготовительного кризиса, главной причиной которого был неурожай в зернопроизводящих районах страны - на Украине, Северном Кавказе и ЦЧО. Как и в предыдущем кризисе, выход виделся власти в применении чрезвычайных мер к производителям.

Новая хлебозаготовительная кампания 1929/1930 г. должна была пройти ударно и в сжатые сроки, хлебозаготовительные планы должны были быть выполнены к 1 января 1930 г. Планировалось существенно увеличить объемы и удельный вес так называемых организованных заготовок (хлебосдачи совхозов и колхозов, гарнцевого сбора, поступления зерна в порядке контрактационных договоров).

И.М. Варейкис в закрытом письме обкома ВКП(б) ЦЧО всем партийным организациям области по вопросу хлебозаготовительной кампании 1929/1930 г. 14 августа 1929 г. отмечал, что в новом хозяйственном году значительную роль «будет играть плановый, социалистический сектор и получение хлеба по организованным источникам». Вместе с тем глава обкома осознавал, что в связи с незначительной сетью колхозных объединений, основной хлеб придется выкачивать у обычных крестьян, поэтому призывал составить хлебозаготовительный план для каждого села^[407]. Таким образом, хлебозаготовительная кампания была призвана стимулировать коллективизацию, и на все крестьянские села региональная партийная элита смотрела как на потенциальные колхозные объединения.

Региональные руководители получили широкую законодательную базу административного нажима, отредактированную к началу новой кампании. Помимо 107 ст. УК в 1929 г. под репрессии подводились статьи 61-62 УК РСФСР. И.И. Климин считает, что таким образом была подведена правовая база для реализации второго этапа раскулачивания крестьян в ходе хлебозаготовок^[408].

Усилению нажима на крестьянство перед началом кампании способствовало постановление ВЦИК и СНК от 27 июня 1929 г. «О расширении прав местных советов по содействию выполнению государственных заданий и планов». Постановление должно было облегчить выполнение урало-сибирского метода в деревне: советы должны были контролировать осуществление выполнения государственного задания «добровольно» принятого сельским сходом, а также привлекать к ответственности по 61 ст. УК лиц этому препятствующих^[409]. Так демократическим началом маскировалась репрессивная политика в деревне.

Власть подготовилась к очередному витку «борьбы за хлеб» не только законодательно, но и организационно^[410]. Мобилизовался весь партийный и советский аппарат. Районные организации в сельские ячейки и сельсоветы командировали на 2 недели бригады по 7-8 человек на каждый сельсовет. В них входили сотрудники районного партаппарата и исполнительного комитета, актива профсоюзов. Административная пирамида

контролировалась многочисленными уполномоченными райкомов и окружкома^[411]. Кроме того, на хлебозаготовительный фронт мобилизовывались работники карательных и правоохранительных органов. Если в 1927 - начале 1929 г. роль ОГПУ в основном ограничивалась борьбой со спекулянтами, то с октября 1929 г. этот орган получил права проводить карательные меры против кулаков, которые могли квалифицироваться как враги советской власти и контрреволюционеры.

Так называемый деревенский актив, вовлекаемый в

хлебозаготовительные кампании, все время расширялся. Предполагалось привлечь учительство, профсоюзы, ставка делалась на молодежь, «поголовную мобилизацию» комсомольцев и на активных женщин нового поколения - передовых батрачек, крестьянок-делегаток, способных оказать влияние на наиболее отсталые слои деревни». Инициировались соревнования в сдаче хлеба между отдельными сельсоветами.

Военизированный тон был и в предписаниях для работы с населением. Деревенские общественные организации (ККОВы, кооперативные

организации, профсоюзы, комсомол) приводились «в боевую готовность». На базе общин, именуемых земельными обществами, с августа 1929 г. создавались комиссии содействия хлебозаготовкам, в них должны были входить «передовые и преданные» советской власти «лучшие бедняки и середняки», способные выполнять поручения партии: создавать

421

общественное мнение, организовывать красные обозы и т.д. .

Состав комиссий предварительно рассматривался ячейками и группами бедноты, во многих селах оставляли тех, кто хорошо зарекомендовал себя во время майско-июньских заготовок. Зажиточные крестьяне относились к комиссиям негативно, справедливо усматривая в этом угрозу разрушения социального мира в деревне: «Нам комиссии не нужны, а если власти нужен хлеб, то пусть она сама берет, а нас травить нечего»^{[412] [413]}.

Существенно увеличивалась налоговая нагрузка на хозяйства, отнесенные к разряду кулацких, и снижалась для бедноты. При этом социальный популизм (богатые платят за бедных) распространялся только на сельхозналог. Фискальные потери государства без широкой рекламы компенсировались за счет других платежей хозяйств всех категорий. Размеры самообложения повышались с 35% до 50% от сельхозналога, выросли членские и целевые взносы в фонды кресткомов, паевые и вступительные взносы в кооперацию. К тому же освобождение от сельхозналога не означало освобождение от покупки облигаций государственного займа, ведь по официальной версии, займы направлялись на развитие деревни.

Форсированными темпами проводилась контрактация посевов. Районные работники соревновались в отчетности, преувеличивая размеры выполнения плана. Руководитель Орловского района отрапортовал о контрактации 200% всех существующих посевных площадей района. Контрактация деревенскими жителями рассматривалась как сотрудничество с властью. В Платоновском сельсовете на те селения, где прошла контрактация, раскладочная комиссия из крестьян пыталась переложить большую часть задания. В Елецком округе, напротив, хозяйства, уклонившиеся от контрактации, обкладывались в большей степени, чем

423

остальные .

20 августа 1929 г. облисполком ЦЧО разослал на места директиву «О проведении решительных мер по борьбе с хлебной спекуляцией, мешочничеством и конкуренцией между хлебозаготовителями»,

предназначенной установить жесткий контроль над рынком и взять в административные тиски весь процесс заготовки хлеба. На учет в районные отделения милиции должны были встать «все хлебные спекулянты и перекупщики в городе и деревне», выявлялись связи между городскими и сельскими торговцами и посредниками. Использовалась осведомительная сеть из числа бедняков и батраков, созданная в мае. Спекуляция и мешочничество квалифицировались как «вредительство

хлебозаготовительным мероприятиям», поэтому сведения о «вредителях» направлялись в ОГПУ. Сельсоветам и ККОВ запрещалось под угрозой привлечения должностных лиц к ответственности выдавать справки на право ^[414] покупки хлеба. Контроль над перевозками хлеба частниками вменялся органам транспортного ГПУ и железнодорожной охраны. Осведомителей направляли и на ссыппункты для контроля за деятельностью заготовителей.

В Орле был проинструктирован весь активно-строевой состав милиции и уголовно-розыскного отдела, устанавливалось наблюдение за всеми базарами в городе и окрестностях, крестьянам запрещалось покупать хлеб на рынках до 12 часов дня. В поле зрения милиции попали не только местные посредники, но и полехи. Задержанных лиц привлекали к ответственности, а их подводы с зерном направляли на ссыпункты^{[415] [416] [417]}. В районах надзор за перекупщиками вели участковые милиционеры, сельсоветы, ККОВ, местные осведомители.

Репрессии усиливались. 9 сентября 1929 г. ОГПУ сообщало в Политбюро, что к 7 сентября в связи с хлебозаготовками в ЦЧО было

425

арестовано 293 человека, к 19 октября эта цифра достигла 1512 человек . Операции по задержанию крестьян в начале заготовительной кампании имели угрожающе-дидактическое значение и проводились на всех уровнях. В отчете о ходе хлебозаготовок в Орловском округе от 9 сентября 1929 г. упоминалось о проведенной операции ОГПУ, в ходе которой задержали 41 «частника-хлебника» (23 в Орле, 10 в Болхове, 7 в Кромах, 1 в Змиевке). Оставшиеся частники, опасаясь репрессий, не покупали продуктов по ценам выше конвекционных, и весь привозимый на рынок крестьянами хлеб поступал в заготовительные организации. Облавы на рынке привели к падению цены на хлеб: в начале сентября пуд ржаной муки стоил 7 руб., 8 сентября - 5 руб. Таким образом, «оздоровление» рынка означало его

426

ликвидацию .

Одной из главных трудностей, с которой столкнулись функционеры во время новой кампании, было создание мифа о поддержке населением хлебозаготовок. Добиться принятия крестьянством контрольной цифры масштабных заготовок было сложно. Многие сельсоветы отказывались

427

принимать обязательства . В Россошанском округе крестьяне заявляли: «План большой и мы его не принимаем и вывозить хлеба не будем». При обсуждении плана хлебозаготовок в селе Ломное вдова-беднячка принесла за пазухой кусок хлеба: «Нате вам хлеба, а больше у меня нет». В Буденовском районе 9 членов колхоза «1 мая» на собрании заявили: «По колено в крови станем, а хлеб не отдадим»^{[418] [419] [420]}. Отношение зажиточных крестьян к принятию контрольной цифры иллюстрирует высказывание крестьянина из Кромского района: «Теперь обратно вернулись к барщине, опять оброк, сам собой не

429

можешь располагать, а все по какому-то плану» .

Урало-сибирский метод в деревне Центрального Черноземья обернулся рефеодализацией податной системы. Хлебозаготовительные задания планировалось раскладывать по прогрессивной шкале. Но реальная социальная обстановка привела к воспроизводству подушной и поземельной формы изъятия натурального налога, к которому эволюционировали заготовки. В Троснянском районе Орловского округа задание было «разложено по душам и на всех». В деревнях Сабурово и Красавка вычислили норму - 5 пудов 20 фунтов с души. В одном из сел Белгородского района под «план» попал даже сельский пастух^[421]. Раскладку по единоличным хозяйствам практиковали и в колхозах. В Росошанском округе это называли «обезличивание хлеба». В сельсоветах Велико-Михайловского района (Елецкий округ) в раскладке задания использовали «методы раскулачивания»: на 15% выделенных хозяйств наложили весь годовой план хлебозаготовок, на каждое хозяйство пришлось в среднем 600 пудов^[422].

Доведенные до отчаяния крестьяне мечтали о «справедливости» продразверстки: «Вы лучше возьмите все, оставив мне только норму», - говорили крестьяне в Урицком районе Орловского округа. Рассуждения о

«норме» были не случайны. Кооперативным организациям в директивах по составлению хлебозаготовительных планов были действительно определены нормы питания для населения и фуражирования скота. Варейкис в августе 1929 г. предупреждал, что директивы, устанавливающие потребительские нормы, надо рассматривать только ориентировочно как базу для расчетов плана хлебозаготовок^[423], но райкомы все воспринимали буквально^[424]. Таким образом, продразверстка заменялась понятием «хлебозаготовительный план», который возрастал по мере увеличения хлебных запасов в хозяйстве сверх ориентировочной нормы потребления. Правда, учитывая, что поселенный план хлебозаготовок принимался на сельском сходе, инициаторами «новой продразверстки» выступали сами крестьяне.

Недочетов в проведении хлебозаготовительной кампании 1929 г. было очень много. Но, в отличие от предыдущих кампаний, контролирующие местных функционеров директивные органы обращали внимание на другие «извращения»: занижение размеров заданий, недостаточное количество дворов, их получивших. Неумение обеспечить должный ход политических и хозяйственных кампаний строго наказывалось и клеймилось как происки оппозиции. Осенью 1929 г. Орловский окружком не справился с хлебозаготовительным планом, выполнив к 1 ноября только 30% государственного задания. Бюро окружкома было распущено с обвинением в допущении «право-оппортунистических ошибок». Ему приписывались «организационно-оппортунистические» и «авантюристические» действия, которые привели к полной деморализации партийной жизни. Как преступное бездействие клеймился срыв плана хлебозаготовок^[425]. Волна обвинений в «правооппортунистической линии» партийно-должностных лиц затронула также Елецкий, Белгородский, Тамбовский и Острогожский округа. Но в отличие от них, где были смещены с постов отдельные работники, Орловский окружком был заменен полностью^{[426] [427]}.

Итак, отличительной особенностью чисток периода сворачивания нэпа был их возросший масштаб: в категорию «ненадежных» попадали не только отдельные партийцы, но и целые структурные подразделения: ячейки, райкомы, окружкомы.

Опыт отставки партийного руководства Орловского округа стимулировал новое руководство взяться за работу «по-большевистки». Мобилизовав на хлебозаготовки 200 человек из Орла - «все силы» - к 20 ноября, т.е. спустя 20 дней, новый окружком выполнил центральный план на 108% (113230 т вместо 121829 т), а местный план - на 263% (2002 т вместо 762 т). В активе новой власти был не только выжатый у крестьян хлеб, стремление оправдать доверие перед центром выражалось в увеличении контрольной цифры самообложения, принятой сходами, вместо 1145000 руб. - 1167884 руб., или 102%. Правда, эти «добровольно принятые» платежи крестьяне сдавали неудовлетворительными темпами. Интенсивнее пошел процесс выявления кулацких хозяйств. Если на 1 октября 1929 г. было выявлено только 3082 хозяйства или 1,6% всех хозяйств, то к 15 февраля 1930 - 5484 хозяйства, или 2,9%. А в области колхозного строительства новое руководство отчиталось о 94,7% коллективизированной земельной площади. Таким образом, были строго учтены ошибки прежнего руководства. Пришедшие на смену явно приблизили будущее, «когда Округ

r ~ - 436

будет представлять один сплошной колхозный массив» .

Осенью 1929 г. партия форсировала работу по разжиганию социальной розни и идеологической обработке деревни. В партийные задачи входила локализация бедноты и противопоставление ее сельскому сходу. Результаты заигрывания с беднотой не заставляли себя ждать. Бюро Курского окружкома приводило пример успешной работы уполномоченного по предварительной подготовке бедноты. После «основательной встряски» двух кулаков на бедняцком собрании, они дали обязательство полностью выполнить задание по хлебозаготовкам и займу индустриализации. В деревне Горчакова комиссия обложила всю бедноту, мотивируя тем, что так они откроют фамилии арендаторов. За это беднота донесла на тех кулаков, которых

437

скрывали члены раскладочной комиссии .

В агитационный ажиотаж вовлекались даже школьники. «Орловская правда» публиковала заметки о школьных красных обозах. Ученики Козьминской школы Свердловского района организовали красный обоз и с красными флагами направились на ссыпной пункт, по пути к ним присоединились обозы других школ, доставив 60 пудов ржи^{[428] [429]}.

В качестве одной из групп поддержки на селе власть выделяла женское сообщество. Хорошо поставленная работа среди женщин в Острогожском и Борисоглебском округах привела к организации «женских» хлебных обозов^{[430] [431]}. К 12 годовщине Октябрьской революции ОК ВКП(б) потребовал организовать различные красные эшелоны: деревней - хлеба,

440

промышленностью - угля .

Финансовым рычагом воздействия на крестьян помимо традиционной уплаты налога и самообложения стало обязательное распространение III займа индустриализации. Административное, финансовое и психологическое давление заставили селян сдавать хлеб. Крестьянские обозы потянулись на ссыппункты. Заготовители не везде были способны справиться с притоком дешевого хлеба. На станции Глазуновка стояли очереди как на сдачу хлеба, так и при выдаче денег. Расчетный стол не справлялся с работой. Зерно складировалось в безобразных условиях: в одних и тех же амбарах ссыпалась рожь и овес, перегородкой служили мешки с хлебом^[432].

Между хлебозаготовителями шла жесткая конкуренция. «В некоторых местах, - сообщалось в документах, - Коопхлеб, Союзхлеб, Потребительская кооперация дерутся между собой «не на живот, а на смерть», не брезгуя никакими средствами». В Калаче Россошанского округа конкуренты взывали к патриотическим чувствам, вывесив объявление: «Везите излишки только Коопхлебу, ни одного фунта Союзхлебу, так как мы заготовляем хлеб для внутреннего рынка, а Союзхлеб для заграницы».

Много волокиты и путаницы было при организации красных обозов. В слободе Волоколовке Острогожского округа 1 сентября 1929 г. с красными обозами собралось около 1000 подвод. «Забили все проезды, было поломок возов и драки, крестьянство кляло такие обозы». В это же время из-за распоряжения местного начальства другой пристанционный пункт пустовал. Бюрократическое отношение к красным обозам, задержка крестьян на ссыпных пунктах по целым суткам и более «отбивали у крестьянства всякую охоту к вывозу хлеба организованным путем»^[433].

В Белгородском округе Союзхлеб имел платную агентуру для выдачи крестьянам путевок и организации красных обозов, это накаляло обстановку в деревне. Когда в Прохоровский Коопхлеб приехал красный обоз из 247 подвод, «сопровождаемый гармошкой, скрипкой и балалайкой», к нему подошли пьяные хулиганы и начали бить уполномоченного и швырять камнями в обоз.

В разгар хлебозаготовительной кампании в декабре 1929 г. оказалось, что одних «новых методов» было недостаточно. По мере разворачивания кампании в «охоту за хлебом» вовлекались все новые организации. Для смягчения перебоев с поставкой хлеба городскому населению к хлебозаготовкам под руководством Торготдела допускались хлебовыпекающие организации^[434].

Создавалась полномасштабная система выкачивания ресурсов из деревни. И.И. Климин полагает, что в этот период можно говорить о «массовом государственном насилии» над крестьянством. Органы ОГПУ в ходе хлебозаготовительной кампании арестовали в ЦЧО 1512 человек, в том числе за «экономические преступления» - 1104, «за контрреволюционную

_{л л л} 444

деятельность» - 411 .

Финансовое наступление на зажиточное крестьянство преследовало те же цели, что и при хлебозаготовках и было направлено на основных производителей - середняков, так как незначительное количество кулаков не могло удовлетворить финансовые потребности власти. В.М. Молотов сформулировал это так: «Надо ударить по кулаку так, чтобы перед нами

445 г->

вытянулся середняк» . Эту установку подтверждает рост налоговых

изъятий на местах. Орловским Губфинотделом в 1927 г. приводились следующие цифры налоговых изъятий: 1925/1926 г. - 1870 тыс. руб., 1926/1927 - 2150 тыс. руб., в 1927/1928 г. предполагалось собрать 2450 тыс. руб., а в 1928/1929 г. начислить 3920 тыс. и с учетом льгот взыскать 3215

r 446

тыс. руб.

По данным заведующего окружным финансовым отделом Ермолова от 29 марта 1929 г., динамика сельхозналога в округе во второй половине 1920-х

447

гг. выглядела несколько скромнее:

Динамика сельскохозяйственного налога во второй половине 1920-

хх.

⁴⁴⁴Климин И.И. Российское крестьянство накануне «великого перелома».... С. 115. ⁴⁴⁵Трагедия советской деревни. Т. 1. С. 291, 293.

⁴⁴⁶ГАОО. Ф. П-1. Оп. 1. Д. 2036. Л. 130.

⁴⁴⁷Там же. Ф. П-48. Оп. 1. Д. 247. Л. 20.

(Источник: ГАОО. Ф. П-48. Оп. 1. Д. 247. Л. 20).

Несмотря на то, что орловское крестьянство и подорванное хлебозаготовками сельское хозяйство скорректировали налоговые планы, последовательно выполнялась главная установка на ослабление «роста капиталистических элементов» и стимулирование «роста социалистических

448

элементов деревни» .

Примечательно, что в Орловском округе сельхозналог за год в 1928/1929 г. был увеличен на 50%, тогда как среднестатистическое союзное увеличение составило 20-25%. Это при том, что ЦЧО по всем экономическим показателям отставала от союзных. Увеличение налога власти обосновали: 1) ростом доходности крестьянского хозяйства, 2) необходимостью увеличения бюджетных ассигнований на культурно-социальные нужды и 3) усилением процесса расслоения крестьянства. Из приведенных доводов только второй пункт более или менее соответствовал действительности, да и то с поправкой на увеличение расходов на партпросвещение и агитацию бедноты.

Данные о распределении налога по группам крестьянских хозяйств в 1927/1928 и 1928/1929 гг. выявляют следующую тенденцию^{[435] [436]}.

Распределение сельхозналога по группам хозяйств в 1927/1928 и 1928/1929 гг.

(Источник: ГАОО. Ф. П-48. Оп.1. Д. 50. Л. 23.)

Для маломощных хозяйств налог понизился на 8,3%. Но стоило хозяйству чуть-чуть повысить свое благосостояние от определенного государством критерия нищеты, налог резко возрастал: для хозяйств с доходом от 200 до 300 рублей - на 21%, от 300 до 400 - на 61,1%, от 400 до 600 - увеличился почти в 2,5 раза. Для зажиточных жителей деревни налог увеличился более чем в 4 раза, при этом, получая 2,1% общего дохода от сельского хозяйства, эта крошечная группа (0,4%), должна была обеспечить 6,6% налоговых поступлений. Налог на 1 хозяйство этой категории за год возрос с 47,3 рублей до 203,5, т.е. в 4,3 раза.

В эту стремительно разоряемую категорию могли попасть и середняцкие хозяйства с большим количеством едоков: высокая сумма дохода на большое хозяйство в целом без пересчета на одного человека, подставляла эти хозяйства под высокие ставки налогообложения. Так что налог являлся не только «орудием для изменения социально-экономической структуры деревни», он менял и социально-демографическую структуру деревни. Как бы учитывая интересы многосемейных хозяйств, государство предусматривало для них скидки: для 7-8 едоков - 5%, 9-10 - 10%, 11 и более - 15%. Однако они мало помогали при увеличении ставки налога в 2 и более раз. Денежные налоговые платежи крестьян власть рассматривала и как важный финансовый рычаг административного давления на держателей хлеба, побуждая их сдавать по твердым ценам. Чтобы уплатить средний по тяжести налог на хозяйство в 15-16 руб., в 1928 г. крестьянин должен был сдать по твердой цене 20-21 пуд ржи^[437].

В партийных документах постоянно звучали указания «о взаимоувязывании» налоговой и хлебозаготовительной работы^[438]. Поэтому с началом налоговой кампании 1929/30 г. с июля 1929 г. разворачивалась кампания за досрочную уплату налога. Стимулирование крестьян было не случайно: хлебозаготовки должны были закончиться к новому году.

Фискальные органы искали варианты не только прямого, но и косвенного увеличения налогов, чтобы загнать в угол зажиточные хозяйства. В предыдущую налоговую кампанию в области были следующие объекты обложения: в 5 округах обложение исчислялось по пашне, в 6 - по посевам. Обложение по посевам лучше учитывало фискальные возможности двора, но налоговики стали учитывать тенденцию сокращения посевов у зажиточных хозяйств, поэтому требовали унификации налогов по пашне. Следующим вопросом, влияющим на распределение налога, являлось обложение по «хозяйской» или «едоцкой» шкале. Так как многие зажиточные хозяйства были с большим количеством едоков, удобнее было это игнорировать,

452

перейдя на «хозяйскую шкалу» .

По итогам начисления налога в 1929 г. в области выходило, что почти половину налога (47,1%) должна была уплатить группа хозяйств, обложенных по 27-28 ст. (7,8%). Это называлось «классово выдержанным»

подходом^{[439] [440]}

Таблица 3. Распределение сельскохозяйственного налога в 1929 г.

(Источник: Малаховский Е. Сельхозналог на 1929 г. // Хозяйство ЦЧО № 3. 1929. С. 96.)

Несмотря на усиленные поиски кулаков, область не выполняла «контрольную цифру» СНК РСФСР по проценту хозяйств, обложенных в индивидуальном порядке. На 29 ноября 1929 г. в ЦЧО было индивидуально обложено 0,6% хозяйств, тогда как требовалось 2-3%^[441].

Проведение налога, как и других ударных кампаний в деревне, преследовало задачи социального раскола. Поэтому важнейшей составляющей налоговой кампании была массовая работа по консолидации бедноты на базе налоговых комиссий. Работа комиссий подстегивалась вышестоящими налоговыми органами. В Моховском районе Орловского округа с июня по октябрь 1929 г. комиссии выявили 107 кулацких хозяйств, с октября до середины ноября, несмотря на снижение уровня налоговых показателей с целью расширения списка кулаков, таковых обнаружено не было. Ситуация изменилась после приезда работников ОКРФО: В течение двух недель было обнаружено еще 101 кулацкое хозяйство. Попавшие в эту категорию хозяйства оказались в очень сложных условиях. Налог на них по сравнению с 1928 г. возрос на 480%^[442].

В инструкции к Положению о сельхозналоге за 1929/30 г. указывалось, что хозяйства, имевшие в предшествовавшем окладном году кулацкие признаки, должны привлекаться к обложению в индивидуальном порядке, даже если к моменту учета они эти признаки утратили. Таким образом, для тех, кто попадал под индивидуальное обложение, был запущен механизм финансового раскулачивания.

Перед зажиточными крестьянами после введения индивидуального обложения выбор был невелик: или разорение и самораскулачивание, или работа в советских организациях. Изменился также порядок обложения доходов от неземледельческих заработков. Доход от сложных сельхозмашин без механического двигателя облагался в размере 25%, а с механическим двигателем - 50%. Таким образом, государство стремилось не допустить использования техники в крестьянском хозяйстве. Эта привилегия отводилась колхозам. В результате распространенной формой ухода от налогов стало создание фиктивных артелей по эксплуатации зернообрабатывающих предприятий, в основном, маслобоек. Владелец сдавал как бы в безвозмездное пользование свое предприятие своим бывшим рабочим, входившим в артель, а сам продолжал участвовать в эксплуатации предприятия под видом технического консультанта, получая основной доход.

Пострадали от увеличения налогового бремени и середняки. По данным доклада «О предварительных результатах проведения кампании сельхозналога 1929/1930 г.», налог на одно середняцкое хозяйство в Орловском округе увеличился с 11,56 руб. до 13,21 руб. ввиду увеличения доходности хозяйства с 311 до 362 руб.^{[443] [444]}

Таким образом, фискальные задачи власти тесно переплетались с экономическими, социальными и политическими. Поддержка бедноты за счет крестьян, отнесенных в разряд «кулаков» стала частью политики раскола деревни в преддверии коллективизации. Непомерные налоги

457

разорили зажиточное крестьянство . Инструментальный характер налоговой политики противоречил принципам социальной справедливости, усиливая атмосферу напряженности в деревне. К концу 1920-х гг. было реализовано фискальное предназначение налоговой системы - сформирована социальная база власти на селе, что стало залогом успеха проводимых преобразований.

Хлебозаготовительную кампанию 1929/1930 г. Было решено провести в предельно сжатые сроки. Поэтому по мере преодоления «психологии самотека» необходимо было форсировать заготовки в первом квартале. 26 октября Политбюро ЦК ВКП(б) обязало региональные парторганизации, в том числе и ЦЧО, закончить выполнение годового плана хлебозаготовок к 1 декабря.

Согласно обзору Окружкома «Хозяйство Орловского округа ЦЧО в мае 1930 г.», план хлебозаготовок текущего хозяйственного года был выполнен уже в ноябре, в марте закрылись заготовительные пункты. За кампанию 1929/1930 г. было заготовлено 124312 тонн хлебо-фуража, что в 2 раза

458

превышало заготовки 1928/1929 г. - 58183 тонны . Весь советский аппарат переключился на работу «на более ответственных участках

сельскохозяйственного фронта», т.е. коллективизацию. Таким образом, миссия хлебозаготовительных кампаний была выполнена, они подготовили почву в деревне для переноса усилий власти с индивидуального изъятия хлеба у крестьянских хозяйств на коллективное - у колхозов.

По мнению В.А. Ильиных, «в 1929/30 г. государство смогло взять в деревне хлеба столько, сколько сочло необходимым, не считаясь с последствиями сверхнормативного отчуждения для развития крестьянского хозяйства»^{[445] [446]}. Партийный руководитель области И.М. Варейкис в отчетном докладе на II областной партийной конференции (5-13 июня 1930 г.).приводил такие данные: «в 1928/29 г. мы заготовили 846862, а в 1929/30 г. 1951269 тонн»^{[447] [448]}. По словам партийного лидера, область получила в 2,3 раза больше хлеба, завершив заготовки к 9 января, и оказалась в числе лидеров. Исследователи приводят более скромные данные перевыполнения плана ЦЧО. По подсчетам Ильиных, годовой план централизованных заготовок был перевыполнен в целом по стране на 9,2%. В ЦЧО план был выполнен на 110%, доля ЦЧО в централизованных заготовках составила 11,6%, что

c -"70/ 461

превышало показатели предыдущего года на 5,7% .

Добиться перевыполнения плана в рекордно сжатые сроки удалось с помощью широкомасштабного политического, административного и экономического нажима на деревню. При этом изымался не только товарный хлеб, но необходимая для пропитания часть хозяйственного оборота хлеба. Репрессии против кулачества в ходе этой кампании стали прологом массового раскулачивания, появились инструменты ликвидации хозяйств, отнесенных в разряд кулацких. Успех кампании 1929/30 г. имел важные последствия не только для кулацких, но и для всех крестьянских хозяйств, создав уверенность как в центре, так и в среде региональной партийной элиты в возможности дальнейшего наступления на деревню и успешного решения задач коллективизации.

3.2.